Английский для танцующих

Прощание с Алевтиной, кажется, длится целую вечность. Она отдаёт мне целый пластиковый контейнер с отбивными и половину торта, сокрушаясь по поводу бедных голодающих студентиков. Тот факт, что на мне едва сходится платье, её совершенно не смущает. Я в ответ нахваливаю её пироги, которые на самом деле оказываются потрясающе вкусными, и обещаю обязательно заглядывать в гости, когда выпадет свободное время. В общем, мы расстаёмся чуть ли не лучшими подружками, и бабушка уверяет, что и мечтать не могла о такой прекрасной невесте для её внука… Чего не скажешь о самом Петре, который всё это время сидит в машине, изредка напоминая, что уже поздно и нам пора ехать. После той сцены с наградами его словно бы подменили, и я почти уверена, что меньше всего на свете он хочет отвечать на мои вопросы о его танцевальном прошлом. Но я ведь не отстану так просто. - Так ты танцор? – повторяю свой недавний вопрос, когда автомобиль выезжает на дорогу. Я перекладываю контейнеры на заднее сидение и обнимаю себя руками, потому что в салоне прохладно. - Я был им, - сухо отзывается Пётр, включая обогрев. Он с преувеличенным вниманием следит за дорогой. – Но сейчас всё в прошлом, и я не хочу об этом говорить. - Как скажешь, - соглашаюсь я, помедлив. Кто я вообще такая, чтобы настаивать? Но напоследок я всё же добавляю: - Разве не ты говорил, что нельзя отказываться от своей мечты? - Я, чёрт возьми, не могу танцевать, ясно тебе?! – срывается Калинин, сворачивая на обочину и останавливая машину. Он обхватывает голову руками и шумно выдыхает. – Прости… Я не должен был срываться на тебе. Я качаю головой, показывая, что всё в порядке. На секунду я чувствую порыв обнять его, но слишком быстро понимаю, как глупо это будет. Мы по-прежнему едва знакомы. - Я покурю, ты не возражаешь? – спрашивает мужчина, доставая из бардачка сигареты. Я отвечаю, что «нет», и он выходит из машины, чтобы присесть на капот и закурить. Пару минут я раздумываю над тем, стоит ли мне последовать за ним, но затем всё же выхожу на прохладный весенний воздух, доставая из огромного кармана платья зажигалку и пачку сигарет. Опускаюсь на капот рядом с мужчиной и с наслаждением затягиваюсь, выдыхая в воздух облако дыма. - Ты ведь замёрзнешь, - замечает Петр Андреевич, и я отвечаю, что мне наплевать. Он молча снимает куртку, чтобы накинуть на мои дрожащие плечи, и я вновь чувствую себя неловко. – Знаешь, я танцевал, сколько себя помню, но вот уже пять лет не бываю в зале. - Ты можешь рассказать мне… если хочешь, - бормочу я, стараясь не показывать, насколько отчаянно на самом деле хочу это знать. Потому что мне это близко. Потому что я тоже не была в зале два года и уже, кажется, не помню, каково это – по-настоящему танцевать. Я иногда занимаюсь дома, но это не то. – Может быть, тебе станет легче, если будет кто-то, кто… Впрочем, забудь. Я не хочу вскрывать твои раны, потому что прекрасно понимаю, как долго они затягиваются. - Моя бабушка в юности хотела быть балериной, но не выдержала нагрузок и ушла, о чём всю жизнь жалела. Поэтому, как только мне исполнилось пять лет, отвела меня в танцевальный кружок. Правда, не на балет, а на современную хореографию. Контемп, модерн, немного джаза, - он улыбается воспоминаниям, и я невольно вместе с ним. Мне хочется представить Калинина милым и маленьким, но вместо этого я представляю ребёнка с его головой, которая кажется непропорционально большой по отношению к телу. Ещё и щетина на подбородке, кошмар… Как теперь это развидеть? – Я был победителем многих конкурсов и уже к четырнадцати годам подавал большие надежды. Но потом я увлёкся уличными танцами, просто заболел ими, из-за чего едва не разругался с бабушкой… Теперь понятно, почему она говорит об уличных направлениях так пренебрежительно. Фактически Алевтина хотела реализовать во внуке свои мечты, а он всё испортил. Но ведь Петр тоже человек и имеет полное право выбирать. - Сперва ей казалось, что всё несерьёзно, но потом я начал прогуливать занятия, а вскоре вступил в команду по хип-хопу – Swindlers* – лучшую в нашем городе, и начал ездить вместе с ними по соревнованиям. За 3 года я объездил полмира, выучил несколько языков, и считал себя лучшим, о чём свидетельствовали многочисленные награды… - продолжает тем временем Калинин, и я невольно заслушиваюсь, чувствуя какой-то приятный трепет при упоминании дальних странствий. Когда-то это было моей мечтой, но сейчас всё в прошлом. – А потом драка в клубе, в которой я серьёзно повредил позвоночник и несколько месяцев не мог даже ходить. Я выкарабкался, но танцы оказались под запретом, потому что регулярные высокие нагрузки могут запросто приковать меня к инвалидному креслу. Мне было девятнадцать и около недели я просто пил, не просыхая, а потом всё же взял себя в руки, поступил на переводчика, устроился в крупную компанию и снова начал путешествовать. Но танцы мне это не заменит. Поэтому я хочу, чтобы ты продолжала заниматься, пока есть такая возможность… Он умолкает, и на пару минут воцаряется неловкая тишина. Мы докуриваем сигареты и молча смотрим перед собой, пока мимо проносятся огоньки машин. Я просто не представляю, что сказать в такой ситуации, но ведь что-то нужно. - Неужели тебе совсем-совсем нельзя танцевать? – срывается с моего языка, когда я поворачиваюсь к нему. Мне не хочется верить, что всё настолько ужасно. – Просто для себя, хотя бы раз в неделю, разве умеренные физические нагрузки не полезны для здоровья? - А смысл? – отзывается он небрежно, вставая с капота, чтобы вернуться в машину. Я решаю последовать за ним и забираюсь в тёплый салон, возвращая ему куртку. – Я больше никогда не смогу выступать, больше не почувствую вкус победы, а так всё это теряет смысл. - А как же победы над собой? – хмыкаю я, потупив взгляд на приборную панель. Всё это по-прежнему не укладывается в моей голове. Какое странное стечение обстоятельств, что мой новый препод оказался бывшим танцовщиком. Прямо какой-то посланник судьбы… - А что насчёт тебя? – тут же парирует Калинин, усмехнувшись. Я вскидываю брови. – Ты же не бежишь в зал, хотя можешь. Почему я должен, учитывая, что для меня повышенное рвение под запретом? - Хорошо, тогда договорились, - улыбаюсь я, и на этот раз на его лице мелькает недоумение. Поэтому я спешу пояснить: - Увидимся в зале в эту субботу. Я начну навёрстывать утраченное время, а ты разомнёшь свои старые кости и убедишься, что танцевать можно и для себя. На самом деле я точно не знаю, зачем делаю это. Может, хочу помочь Калинину вновь почувствовать радость от занятий танцами, а может, просто ищу повод, чтобы вновь вернуться в зал. - Вот ты и попалась, - заключает Калинин с триумфальной улыбкой, останавливая машину возле моего подъезда. Что? – Я всё искал способ заставить тебя вернуться в зал. Значит, увидимся в субботу… Я заеду за тобой. Только захвати удобную одежду, потому что придётся очень много работать. - Ещё посмотрим, кому придётся сложнее, - хмыкаю я, забирая с заднего сидения контейнеры. А я уж было хотела оставить ему половину. – Даже не думай, что у тебя найдётся достаточно грустная история, чтобы избежать тренировки… Теперь я возьмусь за тебя. А может, просто мы оба должны спасти друг друга…