Сообщи, где торгуют смертью

Знаешь, мне так хочется исчезнуть! Чтобы от меня совсем - совсем ничего не осталось! Н и о д н о й крошки! звонкий девчачий голос звенит в голове, проговаривает первые предложения с беспомощностью новорожденного. слова превращаются в спирали, растягиваются искаженным, глубоким, стальным голосом. он заманивает, повторяет слова снова и снова. телевизор снова пикселит. вазы бьются. колокольчики на входных дверях в магазин звенят снова и снова. "я хочу чтобы от меня с о в с е..." и Рома открывает глаза. Открывает глаза в темной коробке, которая называется спальня. Будильник слабо освещает красным светом от цифр комнату. На электронном циферблате застыла цифра четыре. До утра было долго. Отворачиваясь к стене, Рома плотнее натягивает одеяло, крепко зажмуривает глаза. Каждый раз, просыпаясь от этого детского смеха, за которым прячется металлический монстр с гипнотическим голосом и вызывает галлюцинации, Сащеко надеется уснуть. И каждый раз все надежды оказываются ложными. Через пару минут бросает в жар. В комнате становится невозможно дышать, лёгкие обволакивает лава, прожигает и проваливается между рёбер во внутрь. Рома глотает ком в горле, от которого хочется блевать. И начинает считать секунды. Сащеко довольствуется только подсчётом времени. Он всегда его считал. В детстве, когда мамка отводила в садик, в здании которого, там, глубоко в трещинах поселилась плесень. Где под кроватями жили пылевые монстры, а сами воспитатели были чудовищами. Он считал за завтраком плиты на потолке, количество узоров на краю тарелки или сколько раз он качает ногами туда-сюда в течении обеда. Дети были примитивные и скучные, они не знали цену времени, не знали, что минута состоит из шестидесяти секунд, а рубль - из ста копеек. В их мире всё изменялось временем от прихода до завтрака, от завтрака до обеда и сонного часа и от сонного часа до полдника. Во время этого традиционные башни из объёмных геометрических фигур и "дочки - матери", во время которых Лиза - самая красивая девочка в группе - качала свою пластиковую дочку в минуту сто двадцать три раза. Поэтому Рома мог сосчитать всё. Сколько раз ему ставили двойки, а сколько уроков он прогулял, когда не было настроения переступать скрипучий порог школы. Он знал, что в десять минут отец выпивает две стопки, наполненные до краев и знал, что на седьмой стопке он перельёт, что матери придётся вытирать, что она его разозлит и ругаться они будут ровно тридцать четыре минуты, но однажды он пропал. Сначала не пришел домой, потом на работу, потом исчез совсем. Рома не знает сколько это в минутах, но знает, что 35,040 в часах, а значит - целых четыре года никто не портит жизнь. Переворачиваясь на другой бок, оставляя этим действием воспоминания где-то между рисунков на обоях, взгляд падает на часы. И они так же слабо светят, показывая, что наступает половина пятого утра. Сейчас Рома знает сколько минут он собирается на работу. И сколько ударов нужно, чтобы внутри шейкера смешался лёгкий коктейль для дам в компании и жестокий для дам без компании. Он знает, что около ста пятидесяти людей долго будут сидеть за баром, а остальные двести подойдут, сначала скромно рассматривая цены или оценивая обстановку, потому что где-то нужно постоять и отойдут уже уверенно, выбирая потенциального партнёра по постели, стакану или душевным разговорам на ночь. Одним из тех, кто за баром остаётся до последнего, является кудрявый парень, который выглядит всегда хорошо. Так, словно у него каждый день праздник, но часто празднуя он совсем забывает про него. Разливая ему самые жестокие шоты, Рома слушает трагичную историю о гибели последней приставки PlayStation. По непонятным причинам она вылетела в окно. В такие моменты Сащеко усмехается, а Савченко протягивает ему руку и называет имя. Так они знакомятся каждую субботу, а значит пятьдесят два дня в году. Рома действительно может посчитать все, кроме людей, которых он потерял. Такие мысли приходят, когда в свою дневную смену бармен протирает до скрипа белой тряпкой фужер. В подобные моменты хочется протереть до дыр, сжать так сильно, чтобы стекло лопнуло, но он лишь берет следующий, старательно избегая любой аспект жизни. Часы показывают пять утра. Все цифры кроме одной сменяются на нули и Рома натягивает одеяло до носа. Оно кажется пыльным, пахнущим затхло, будто бы его только достали со старой дедушкиной дачи и застелили на свежую чистую кровать. Захотелось кашлять. И хочется каждый раз, когда замок входной двери щелкает. Рома не боится, он просто не хочет, чтобы здесь нарушали пространство, где он может сидеть на диване и, покрываясь пылью, гнить. Он устал от всего, что любил, поэтому книги, не прочитанные даже на половину лежат друг на друге третий год на непротёртой полке такое же количество времени. Шторы на окнах с зацепками от кошачьих когтей никогда не отодвигались, а медленно собирали в себя пыль и микробы, игнорируя существование солнечного света, стояли как храбрые воины непоколебимо, поэтому в комнате темно было всегда. Посуда стоит в шкафу. Шкаф стоит не тронут. Рома успевает поесть на работе, после того, как все гости накормлены или уже не в состоянии заказать, персонал кухни щедро делится тем, что успел наготовить, но не успел продать. И этого оказывается достаточно, чтобы потом не есть дома. Каменная коробка в многоэтажном доме - рай для тех, кто таскает в себе застывшую лаву, а на плечах груз тяжелее, что держат Атланты из мифов древней Греции, которые Рома читал один раз в пятом классе. И собирается прочитать снова пятый год подряд, что у него крайне хуево получается собраться, но в шесть часов утра, когда глаза сами начинают закрываться, а солнце становится ближе к земле и начинает греть, в голову приходит осознание, что какой бы прекрасной ни казалась эта дыра, пора из неё выбираться.