В ужасе есть своя красота.

Я чувствую чей-то взгляд на своём затылке, когда поворачиваюсь спиной к стенам, к окнам и даже чёртовой кровати. Этот взгляд ползёт по моим ногам, облизывает бёдра, царапает поясницу и впивается когтями в лопатки. Он душит меня, вдавливая кадык в горло. А после дышит, дышит мне в затылок, положа руки на мои плечи. Когда я поворачиваюсь, то ничего нет. Всё такое же окно с луной в небе, всё такие же стены с прошлогодней побелкой в голубой. Голубой? Говорят, что голубой успокаивает или, так говорят про зелёный? Ничего нет, стоит только моим глазам открыться и посмотреть. Стоит только повернуть голову в попытке захватить взглядом – ничего нет. Всё, как всегда. Но я слышу, как кто-то дышит на соседней койке в общежитии. И можно было бы списать на своего соседа, но шутка в том, что соседа нет в такие моменты. Ненавижу, когда его нет в комнате. Когда он в комнате - ничего нет. Хотя тот тоже что-то да чувствует. Но ему не давят на грудину, пытаясь выломать рёбра. Ему не дышат в затылок, шевеля и так короткие волосы. И он не чувствует, как что-то сидит на ногах, стоит закрыть глаза. Ненавижу. Ненавижу эту проклятую комнату, в которую меня затолкала бабка с деканата. Тупая пизда, которая решила мою жизнь одной подписью и нажатием клавиш. Сука. Из-за этого я словно чокнутый параноик - всегда начеку. Всегда жду и всегда делаю вид, что ничего не происходит. Вот совсем не замечаю боковым зрением, как что-то мелькает между столом и кроватью. Что-то чёрное и туманное, словно сгусток мини-урагана пронёсся у твоих ног. К ебаням всё. Я не вижу в свете уличного фонаря как что-то трогает мои вещи, висящие на верёвке у меня над головой. Они и меня раздражают – вечно головой задеваю, но на следующий день собираю с пола. Не замечаю, что тапки тёплые после ночи. Успокаиваю себя нелепицами, вроде, не успели остыть. Ебанный стыд, слышал бы меня преподаватель по естествознанию, он бы покрутил у виска пальцем. Как и мой психиатр, к которому надо бы обратиться. Стараюсь не обращать внимания на отражение в своём ноутбуке, когда смотрю фильм или сериал, ведь не стоит этого делать, если нет желания видеть чужое отражение, которое ловит твой взгляд. А ты вдруг всем телом твердеешь, смотря в белки глаз, пока это что-то распадается на твоих глазах на нити и исчезает в пространстве. Но днём гораздо проще. Когда солнце лезет в моё окно, проникает в каждую щель, выдавливая всю грязь на свет, словно подросток гной из прыщей. Днём меньше видно всякой хуйни. Днём нет отблесков, нет отражений, нет темноты. Днём не мерцает свет и ничего не рычит, никто не пытается вползти в окно, царапая. Днём я не просыпаюсь от удушья, видя на своей груди сгусток темноты, который поглаживает мою щеку, трогая лоб, и пытается потянуть голову за волосы. Темнота парализует меня. И мне остаётся лишь дёргаться, стараясь разбудить тело, и спихнуть с себя её, которая чёрными длинными пальцами великого мастера трогает мои губы, раздвигая их и проталкивая внутрь сперва кисть, а потом и всю руку. Рвотный рефлекс душится в зародыше, а лёгкие бьются в истерике от попыток наполниться. А рука всё лезет и лезет, распадаясь на нити, некоторые из которых выползают через ноздри из моего тела и стремятся к моим глазам. Я чувствую, как они ползут через соленые проходы, сдавливая глаза. И мне остаётся мычать. А темнота смотрит, смотрит, проникая под кожу. Когда сосед в комнате такие ночи проще пережить, тот спит чутко. Он не видит того, кто сидит на мне. Он говорит, что это просто паралич. Он говорит, что это нервное. Говорит, что привыкну к учёбе. А я смотрю, как темнота отплывает к моим ногам, утекает к батарее и смотрит через дуги изголовья. Опять вытирать сажу. Вижу мертвецки холодные руки, что поглаживают мои трусы, сохнущие на белой в саже дуге-изголовью. Опять перестирывать. Именно такие ночи я люблю больше всего. Но такие ночи не любят меня, поэтому нужно ложиться спать до полуночи, чтоб успеть выспаться. Чтоб успеть проснуться.