В ужасе есть своя красота.

Первая минута.

- Мне так жаль, Раиса Игоревна, - тихо шептал мужчина в белом халате, поглаживая плачущую женщину по спине, которая с силой жалось к его плечу, - Мы не знаем, как это произошло… Он выдохнул и сильнее сжал её в своих руках, на что женщина с большей силой заплакала. Плечо намокло. - Мой Лёшенька, мой Лёшенька, - в припадке шептала она, и врач дал отмашку медсестре, чтоб та принесла успокоительное, - как же так? – вопрос, утонувший в слезах и боли глаз. Она оторвалась от него и всё тёрла платком своё лицо. - Мы не знаем, Раиса Игоревна. Вчера было всё как всегда, он что-то шептал, общался с соседом по палате, играл с остальными пациентами, а потом как озверел и накинулся на троих наших санитаров, - устало проговорил врач, смотря на утирающую слёзы женщину – стало неуютно под её взглядом, - мы увели его в комнату, и он притих, а когда медсестра пошла проверять его, улыбался и смеялся, смотря на кого-то, - на этих словах на мужчину вылился новый поток слёз и всхлипов, которые женщина пыталась закрыть платком.

Вторая минута.

- А к вечеру он был холодный и не дышал, - он на женщину больше не смотрел – не мог. Та, услышав последние слова, закрыла лицо ладонями, через пару секунд зашептав: - Это я виновата, это я его оставила тогда, это я виновата, что ушла к тётке, я виновата, что оставила. На её лице был страх, а глаза были полны вины за содеянное. Мужчина выдохнул и обнял женщину во второй раз, упираясь подбородком в её шапку.

Третья минута.

Она вновь всхлипывала на его груди, а он думал о том, что же действительно видела медсестра, раз её пришлось накачивать успокоительными. И решив, что женщине этого знать не стоит, как и того, кто незримо был за его спиной на их сеансах, кто помогал Алексею Щербакову открывать закрытые двери психиатрической больницы и пугал остальных пациентов до истерик и обмороков. Врач решил не показывать матери своего пациента рисунков, которые буквально наполняли как комнату её сына, так и других жителей этой больницы. А ещё он подумал о том, что не все сумасшедшие чокнутые, раз этот кто-то по словам Алексея всё же был.

Четвёртая минута.

Грустный взгляд серых глаз врача был направлен на тёмный угол, возле которого они и стояли и из которого на него смотрели бледно-голубые глаза без зрачков, и, кажется, чуть грустные. Нахмурив брови, он хотел было открыть рот, как носитель голубых глаз отделился от стены и прижал указательный палец к своим губам в немом жесте. Женщина всхлипнула, и он прижал её к себе крепче, молясь, чтоб медсестра задержалась в сестринской. Существо было агатовым и блестело в свете солнца, и его вряд ли можно назвать человеком, но черты лица и тела точно принадлежали лежащему в их морге на минус первом этаже в холодильнике Алексею Щербакову. Врач затаил дыхание, видя, как Лёша (А Лёша ли?) тянется к женщине. Он было остановился, но потом с нежностью и лёгкостью провёл по спине женщины своей когтистой ладонью в мнимой попытке успокоить мать.

Пятая минута.

Женщина всё ещё вздрагивала в его руках, когда на него уставилась вторая пара глаз – тёмных, как сама ночь. На плечо Лёши упала чужая ладонь, сжав которое, она потянуло его на себя. Нехотя оторвавшись от спины женщины, Лёша одними губами прошептал что-то беззвучное, которое тут же отозвалось в голове искрами: «Берегите её, Дмитрий Иванович, берегите.», и улыбнулся, как улыбался всегда – оголив верхние зубы.

Шестая минута.

Сердце мужчины пропустило удар. Кивнув, он сжал губы, не смея говорить, а после провёл пару раз ладонями по тому месту на спине женщины, где только что её собственный мёртвый сын касался своими руками. Врач подумал, смотря на исчезающих в темноте двух существ, что не все сумасшедшие такие сумасшедшие, как, например, парень, зовущий себя Мерлином и ждущий своего Артура. Или тот блондин, который забывает русский и говорит иногда на чистом японском и ищет постоянно какого-то парня.

Седьмая минута.

Мне хватило минуты, чтобы понять, что я больше не человек. Когда мы оторвались друг от друга, я открыл глаза и уставился в белый потолок, хмурясь и вспоминая, что в моей комнате он был серым. А потом поднялся Нур и потянул меня на себя. Комната была другой – не общажной. Всё было белым, словно как в… «Больнице» - услужливо подсказал мозг и затих, чтобы дать памяти захлестнуть меня.

Восьмая минута.

Нур погладил меня по щеке, вынуждая посмотреть на него. Он поцеловал меня в уголок губ и прошептал: - Наконец-то ты мой, - и улыбнулся, а у меня сердце было не на месте. Потом закричала женщина и побежала в мою сторону. Я хотел было сказать, чтоб Нур уходил, как меня с силой прижали и подняли на вверх – к потолку. Я уставился вниз, женщина смотрела на меня, лежащего в своей кровати – холодного и бледного. Мёртвого. Я сглотнул и уставился на труп. Нур же положил свою когтистую ладонь на мою грудь, вынуждая обратить на себя внимание. Глянул на него.

Девятая минута.

Сердце не билось. Я бы поперхнулся, если бы мог.

Десятая минута.

Видеть мать было больно. Но вспоминать всё ещё хуже. Я был чокнутым, но Нур был реален. Прикоснувшись к ней в последний раз, меня затопило теплом. Врач о ней позаботится. Мы ушли с ним – Нур вёл, а я был рядом.

Одиннадцатая минута.

- Нур, - позвал я его тихонько, когда свежий воздух ударил в лицо, - что будет со мной? Он повернулся ко мне, улыбаясь одними уголками губ и также тихо мне ответил: - Ты мой теперь, всё будет хорошо, Лёша, - имя моё звучало так нежно, что заставило улыбнуться ему, как я умел – оголив верхний ряд зубов. - Люблю, Нур, - ткнулся я в его плечо, сжимая чужую руку. Те сразу стали срастаться, благодаря его чёрным лентам, - Я думал, что тоже буду таким, - хмыкнул, смотря на наши руки. - Скоро, - мне кивнули и потянули куда-то в сторону, - и ещё, Лёш? - М? – под ногами была вода. - Я тоже, Лёша, - прошептали мне в губы, улыбаясь, когда водная гладь поглотила меня. Быть таким, как оказалось, хорошо. В своём личном ужасе есть место для прекрасного.