His beautiful soul

Иногда кажется, будто совсем жить устал, не можешь, не справляешься совершенно, не хочешь справляться, но терпишь. Терпишь, потому что боишься причинить боль близким, боишься, что ты слишком большая глава книги их жизни, настолько объёмная, что если её вырвать, переплёт из сотен других страниц в ту же секунду потеряет смысл. Не хотелось бы рушить чью-то историю, причиняя столько неудобств своим уходом. Поэтому возникает поразительная своей простотой и гениальностью мысль — разорвать книгу в клочья, сжечь, пропустить через шредер… Уничтожить, убить… Ведь если убьёшь, то близкие не будут переживать из-за твоего ухода, не будут переживать, что ты изменился, связался с дурной компанией, вырезал улыбку на своём бледном, совсем недавно обугленном, лице, вламываешься в квартиры людей и вырываешь главы из чьих-то книг. Какое решение могло бы стать лучшим, чем это? Так почему сейчас не позволить очередной книге лишиться страниц изящным падением на острие заточенного ножа?.. «Неинтересно, — первая мысль в голове. — Она никому не нужна. И такая удача встретить соулмейта, даже не стараясь, — вторая. — Она хорошо контролирует себя, учитывая стресс». Все это происходит в какие-то доли секунды, но мир будто замирает. Выводы вихрем пролетают в голове Джеффри, и в идеальной тишине кухне раздаётся звук упавшего на пол ножа, а девчонка мягко падает в непрошеные объятия. Вудс крепче прижимает к себе хрупкое тело, будто готов переломать все кости, задушить своими руками вместо того, чтобы легко рассечь плоть железом. Во всяком случае, так это выглядит. Парень задерживает дыхание и замирает, стараясь почувствовать, как бьется сердчишко мелкой девчонки. Громкий, ритмичный и очень частый стук завораживает, заставляя прикрыть глаза от удовольствия, словно так можно полностью погрузиться в этот звук перепуганной жертвы. Редкая возможность в полной тишине насладиться страхом, впитать его, пропустить через себя, ощутить, что это тело в твоей власти, в полном распоряжении больной фантазии. Только стук постепенно стихает, биение сердца замедляется, и дыхание выравнивается. Хелен позволяет мышцам расслабиться: «Он лишь играет в маньяка, хоть и пахнет от него по меньшей мере скотобойней, этот образ напускной…». Начинает казаться, будто и не маньяк это вовсе, а просто бездомный, пробравшийся в дом и по случайности — счастливой или не очень, еще придется разобраться — оказавшийся соулмейтом. В попытке успокоить себя окончательно решается на глубокий вдох, и легкие наполняются тошнотворными запахами, что источает заношенная толстовка парня, отчего дыхание мгновенно сбивается и к горлу подступает ком. Через пару секунд раздается характерный звук — и ужин девчонки уже оказывается на без того грязной одежде жуткого гостя. Несколько мгновений после — звенящая тишина. Взгляд пораженного оскорбительным инстинктом Вудса опускается на собственную кофту, а руки медленно, отчего-то слишком аккуратно, отпускают извергающее остатки пищи тельце на расстояние полуметра, позволяя вдохнуть чуть больше свежего воздуха. Прикрывая рот, Хелен испуганно отшатывается. Это неловко, мерзко, но ни капли ее вины — она минуту назад умереть готовилась, а внезапные нежности со сладковато-тошнотворными нотами испорченного мяса и крови в планы не входили — как в такой ситуации предсказать поведение организма? Рука парня рассекает воздух, отчего голова Хелен мгновенно в плечи вжимается, а веки закрываются так сильно, будто если сильнее спрятать невидящие глаза, она сможет избежать неминуемую опасность. Вот только в следующее мгновение удара не следует, а на плече крепко, но без явной угрозы сжимается горячая мужская ладонь, уводя куда-то вглубь дома. Об ориентации в пространстве девчонка забывает напрочь, а в голове возникает самая жуткая иллюстрация — он явно ведет ее куда-то убивать, сейчас найдет угол попривлекательней и будет бить, пока все мозги из головы не вылетят, главное — быстрее сознание потерять, чтобы ужаса всего не чувствовать да поскорее к праотцам отправиться. В суматохе мыслей не успевает заметить, как Джеффри находит предположительно самый подходящий для убивания угол и останавливается, оставляя ее в пространстве совершенно потерянной на доли секунды, а после — шум воды. «Что? — вслух говорить жутко по-прежнему, но веки девушки наконец расслабляются. — Мыть меня будет? Или кофту перед смертью в наказание стирать заставит? Вручную, чтоб руки в кровь стерла, а потом наверняка в этой воде и утопит». — Ближе подходи, — направляет ее, слегка к спине прижимаясь и придерживая за плечи, после — касается тыльной стороны ладоней, вкладывает в них кусок мыла и помогает поднести под теплую струю воды. — Умывайся. Хелен повинуется, не задавая больше вопросов, пока в голове принося бесконечные извинения и за полупереваренные макароны на его одежде, и за мысли о жестоком убийстве. — В подвале, — начинает говорить, но быстро набирает в рот воды, чтобы прополоскать горло и избавиться от неприятного послевкусия, — есть прачечная. — Предложение, чтобы как-то загладить вину, вырывается само собой. - Можем… - На всякий случай умывает лицо, после чего под пристальным взглядом Вудса тянется закрыть кран. Вот только женская рука не ощущает под собой прохладу металла, а ложится поверх его, по случайности опередившей непривычно замедленное для реакции парня движение, и предложение обрывается — касания все еще вызывают некий ступор. Джеффри только кивает в ответ, не производя ни звука, а после, негромко выругавшись, озвучивает решение: — Да, — коротко, ясно и понятно, — показывай. И снова чертыхается, вызывая у Хелен нервный смешок. — Ты забавно ругаешься, — вырывается как-то интуитивно, а под ребрами отчего-то становится совсем тепло, и попавшая в ее мысли смешинка отзывается улыбкой на худощавом девичьем личике. Неконтролируемо ползущие вверх уголки губ она, конечно же, пытается сдержать, но противиться этой эмоции чрезвычайно сложно. Бровь парня, не ставшего за это время ни на секунду менее отвратительным, изгибается в недоумении — он слишком много позволяет этому жалкому, брошенному на произвол судьбы котенку, но привычное чувство гнева внутри не разгорается совершенно. Над юродивыми не принято издеваться, а оттого неосторожная фраза остается без комментариев.

***

Хоть агрессии и зловония от посетителя больше не исходит, особенно комфортнее в его компании не становится — свежий аромат порошка не перебивает факта взлома с незаконным проникновением. Бежать Хелен тоже некуда и помощи ждать неоткуда, однако искать в любой ситуации плюсы, что неиронично предлагает ее тетка, тоже получается. Рядом с ней — соулмейт, чистый, теплый и последние пару часов ни разу не угрожающей ее жизни и здоровью, а Оливии не будет до утра. Если бы не контекст, обстоятельства располагают к наполненной пикантными событиями ночи. Но от контекста Хелен, конечно же, не уйти, в ее доме неуравновешенный нарцисс с пугающей своей остротой длинным кухонным ножом, заботливо усадивший ее на диван и издающий пугающие своей частотой оглушительно громкие, несмотря на удаленность, звуки на кухне. И только одному богу известно, что делать с метеором событий, что неумолимо приближается, норовя сбить с орбиты остатки ее нервной системы.