His beautiful soul

Паутинка мыслей разворачивается в углу сознания, создаваемая цепкими лапками воображения, завораживая своей простотой и изяществом, заставляя коснуться и этим действием обречь себя на смертельные муки. Воображаемые, безусловно, но оттого не менее жестокие. Хитросплетения давят на черепную коробку, то и дело заставляя вернуться Хелен в день, что отнял у нее жизнь. Пусть, физически не стало не ее самой, но душа ее угасла, когда на аппаратах рядом с близкими появилась прямая линия, сопровождаемая длинным, непрерывным сигналом. Сигналом крушения ее мира. Мало было Ему, что последней картинкой в голове отпечатались испуганные лица родителей, а после — стеклянные брызги, частички которых больно режут глаза. Он решил испытание не упрощать, сделав эту совместную поездку — последней. — С открытыми глазами, когда зрения нет, спать получается? — сквозь мысли пробивается мужской голос, отдаленно, будто звучит сквозь толщу воды. — Хелен? Тряхнув головой, девушка с силой, почти болезненно вырывает себя из воспоминаний и поворачивается в сторону звука, вопросительно поднимая бровь. Отчего-то именно в этот момент ей приходит в голову, что имени своего маньяка она не уточнила. — Как тебя зовут? — вот так просто, почти по-детски. — Джефф, — голос на этом моменте у парня подрагивает. Представляться ему давно не приходилось. — Джеффри. — Джеффри, — произносит медленно, словно пробуя имя своего соулмейта на вкус. — Что случилось с твоим лицом? Вопрос моментально из колеи выбивает и без того чуть сбитого с толку первым вопросом парня. Он делает глубокий вдох, готовясь к ответу, но через пару секунд только шумно выдыхает, подсаживаясь чуть ближе. Мужские ладони накрывают худые руки Хелен, направляя ее корпус в сторону. Так, чтобы находиться напротив. Расстояние вытянутой руки не ощущается интимным, жутким или будоражащим, оно чувствуется совершенно нормальным. Вот только парень свою историю рассказывать не собирается — вернее, не так, как делал это раньше. Он подносит тонкие девичьи пальцы к своим губам, опаляя их горячим дыханием, но не двигает ближе, позволяя задавать направление самостоятельно. Привыкшая за эти несколько месяцев полагаться на слух и осязание, понимает, к чему он клонит. Прохладные кончики пальцев касаются подбородка едва ощутимо, а после — ладонь ложится по контуру нижней части лица, частично задевая шею. Большим пальцем Хелен касается грубого рубца на щеке и проводит по нему сверху вниз, слегка скользнув по чуть приоткрытым обветренным губам. Не испытывая сопротивления, опускает вторую ладонь на щеку уже смелее и, увлеченная исследованием, подгибает под себя обе ноги. Кожа шероховатая, слишком сухая, а рубец, идущий вверх от уголка губ повторяется и на другой щеке почти симметрично, походя на извращенную улыбку. — Кто это сделал с тобой? — в женском голосе улавливаются нотки сожаления, и говорит она почти шепотом, а ладони опускаются на ключицы. — Я сам, — отрезает. Грубо и холодно. Губы его сжимаются в тонкую полоску, а напряжение, внезапно появившееся во всем теле, говорит за него: «Он не будет ничего объяснять», — и Хелен это понимает, интуитивно повторяя его жест и крепко смыкая губы. Вырвется еще что лишнее — хорошим это закончится вряд ли. В голове складывается паззл. Парень сумасшедший, и у него есть проблемы не только в голове, но и с законом. Его ищут. А ее дом, где из дееспособных членов общества появляется только ничего не подозревающая тетка — потрясающее укрытие. С одной стороны, появляется шанс не умереть в ближайшем будущем, с другой — просчитать, когда его переклинит, невозможно совершенно. — Джефф, — ее голос, как звон будильника, что прерывает длительную (и вполне в этом случае уместную) тишину, раздается громче, чем она ожидает, — а какого цвета твои глаза? Тему Хелен переключает намеренно не столько парня отвлечь, сколько самой перестать думать о том самом углу, где он непременно ее убьет. Об этом подумать она и позже успеет. Или не успеет, если выведет его раньше времени. — Голубые, — хмурит брови, не ожидая такого вопроса. — Голубые как небо? Или больше похожи на морскую волну во время шторма? — внезапные перечисления снова с толку сбивают. Джефф всерьез никогда не задумывался, как называется оттенок его глаз. — Они яркие или наоборот спокойного голубого, такого таинственного, как космос? Пораженный вариантами, все еще не находит ответа. Как этой незрячей девчонке удается столько описаний подобрать из головы, из крупиц воспоминаний, из чертовых фантазий, когда он, совершенно четко смотрящий на мир, не может и двух слов о своих глазах связать. — Темные, наверное, — единственное, что находится в его арсенале. — Темнее моих? — нарочито открывает глаза шире. Обычно ее веки более расслабленные. — Твои серые, но яркость… Э… Да, похоже, но… — теряется, с мыслями собраться совсем не выходит. Где ж эти чертовы слова, когда они так нужны? В комнате становится словно на несколько градусов жарче — эти размышления серьезно заставляют напрячься. — Я поняла тебя, — на лице отражается улыбка, неожиданно мягкая и теплая, снимая наконец с Вудса это невыносимое бремя ответственности. Ему отчего-то хотелось дать точное описание, не обмануть ее, но в силу, как оказалось, ограниченного словарного запаса мозг уже закипать начинает, а она будто на каком-то неосязаемом уровне эмоций ощущает, что за следующей попыткой непременно последует вспышка не то огорчения, не то самого настоящего гнева. — Спасибо, Джеффри. И имя она произносит как-то слишком непринужденно, и ладони, еще недавно холодные, не убрала до сих пор. Вот как, выходит, выглядит тот, кому терять нечего. Ни страха в ее движениях, ни дрожи в голосе. Это цепляет, настораживает и вместе с тем все-таки немного злит. Злит, что она все еще в угол не забилась и о милости его не просит на коленях, обещая что угодно сделать за сохранения своей жалкой душонки на этом свете. Стоит, однако, признать, как приятно впервые за столько времени с кем-то поговорить почти на равных. Не вслух, конечно, и на странные темы — в любом случае девчонке знать об этом необязательно. И касания сухих, но в сравнении с кожей Вудса нежных рук отзываются непривычно. Чувства смешанные, определиться с ними пока тяжело, но склоняется он к тому, что повторить это непременно следует. Так и не прерывая изучение ее черт, с серого цвета глаз — контрастно больших на фоне худощавого лица — переключается на тонкий вздернутый кончик носа. Это придает ее виду немного игривости и какой-то подростковой вредности. Подмечает, конечно, про себя, что в характере эта деталь отражается очень явно. Губы — почти такие же сухие, как у него — слишком яркие на бледном лице. Увядающая красота этой девчонки завораживает не оттого, что Джеффу получше экземпляры не попадались, а потому что интерес вызывали они только животный — охота, азарт и вопли. Что бы он ни сделал сейчас, воплей — он уверен — не последует, как и попытки бегства (еще бы!). И злость от этой мысли на второй план отступает, когда самому себе удается признаться — ему давно не было так спокойно.