Мы совершенно разные

Все люди равные и разные одновременно, И все они думают иначе. Все думают, что они правы в любой ситуации. Все люди — эгоисты. Я тоже эгоист.

~~~

Амос сжимает в руке какую-то палку, которую он подобрал, едва увидев. Стоит Адонису остановиться напротив, накрыть его своей тенью, как Амос швыряет её ему в лицо и кидается к двери. Палка разбивает нос Адонису, но он успевает ухватиться за край одежды пролетевшего мимо Амоса, ухватиться и дёрнуть на себя. Жёсткая ткань обдирает ему ладони. Амос падает лицом на пол, больно ударяется лбом, сразу вскакивает на четвереньки и пытается отползти, но Адонис хватает его за ноги, снова тянет на себя, а потом, перевернув, придавливает к полу своим весом. — Пусти меня, ублюдок, — кричит Амос и пытается отбиваться ногами, коленями, но Адонис бьёт по лицу, отвешивает унизительные пощечины, не позволяет успеть глаза открыть. Лучше бы Амос и не старался их открывать. На одно мгновение между двумя пощёчинами Амос ловит его взгляд — и на полном серьёзе мечтает ослепнуть. Адонису его удерживать, силу применять не надо, ему надо просто вот так вот смотреть. «Не выжить», — мигает перед глазами, и Амос бы отдал сейчас всё, лишь бы оказаться подальше от этого монстра, который приколачивает его взглядом, как гвоздями, к полу. И пусть даже «подальше» означало бы на том свете. Вряд ли там так страшно, как сейчас. Амос от безысходности кусает его в запястье, сжимает зубы что есть силы, чувствует, как кровь по подбородку вниз стекает, но Адонис прикладывает его затылком о пол, снова и снова обжигает сильной пощёчиной. — Урод, — кричит Амос, выплёвывает кровь от прикушенной щеки. — Отпусти меня! Не смей меня трогать! — Мне твоё разрешение не нужно, расслабься и будь паинькой — рычит Адонис и встряхивает его за плечи, приближает лицо вплотную, кровь из его разбитого носа капает прямо на Амоса, заставляет часто моргать. — Или ты думаешь, что тебе всё с рук сходить будет? Что я буду играть с тобой в игры, терпеть твой поганый характер? Я сломаю тебя, дрянь, и в следующий раз, я надеюсь, такого не будет, иначе твоя голова может оказаться под палкой. — Лучше это, чем терпеть твои руки на себе, — криво улыбается Амос и плюёт ему прямо в лицо. Слюна, перемешанная с кровью, стекает по губам Адониса, и тот, вытерев её тыльной стороной руки, бьёт наотмашь по лицу так сильно, что Амос на миг отключается. Он приходит в себя, когда Адонис рывком, не развязывая, сдирает его ханьфу. Амос прикрывает руками испачканное в чужой и своей крови лицо, скулит от беспомощности, а потом резко цепляется пальцами в чужое горло и что есть силы давит. Он до сих пор жалеет, что не согласился заниматься смешанными боями, когда ему предлагали, он до сих пор жалеет, что ногтей толком нет, он бы ему аорту голыми руками вырвал, потому что бой сейчас не на жизнь и не на смерть, бой за последнюю капельку гордости. Он не позволит, эту стену разрушить не даст. Он продолжает попытки его душить, но ему выворачивают руки, снова бьют затылком о пол. Амос царапает его голую грудь, пытается зубами за плоть ухватиться, отодрать ее, выплюнуть, повторить, но его за горло прижимают к полу, заставляют биться головой, прибитой к деревянным доскам, и широко разводят ноги. Амос не чувствует боли, всё, что он чувствует — это Адониса, разводящий его ягодицы, трогающий его против воли. — Я не хочу тебя уродовать, не хочу портить твою красоту, но я хочу делать тебе больно, потому что ты, сука, ты такой дикий, непослушный. Ты настолько оборзел, что посчитал, что можешь поднять на меня руку! Адонис обхватывает пальцами его горло и сильно давит, приближает своё ухо к его лицу и слушает. — Не дышишь. Разжимает пальцы. — Снова дышишь, — издевательски усмехается. — Знаешь, почему? Потому что я разрешаю. И так же ты без моего позволения не можешь ничего. Опять бьёт по лицу, заставляя на пару мгновений темноте взять в плен. Адонис с трудом всухую проталкивает в него один палец, давит рукой на живот, не даёт двигаться. Амос всё пинается, пытается соскочить, вновь лбом о его грудь бьётся, будто пробить её сможет. Адониса его сопротивление и удары только злят, масла в огонь подливают. Адонис начинает раздражать его непокорность. — Не хочешь по-хорошему? — шипит Адонис и нагибается к губам. — Тогда я тебя порву. Ты этого хочешь? — не удерживается, слизывает капельку крови с чужих губ. — Я тебя воспитывать буду, сделаю шелковым, будешь в моих ногах сидеть на поводке, потому что ты иначе не понимаешь. За каждое непослушание наказывать буду, — встряхивает его за плечи и заставляет смотреть на себя. Адонис ждёт ответа, выдерживает паузу. Амос усиленно моргает пару раз, чтобы попробовать сфокусировать взгляд, но выходит плохо. Тогда он вновь прикрывает веки и еле слышно произносит: — Пошёл ты. Адонис резко поворачивает его на живот, сильно разводит ягодицы и смачно плюёт прямо на дырочку, и, размазывая слюну, проталкивает ещё один палец. Амос хрипит, давится от боли, инстинктивно отползает вперед, но его возвращают обратно, продолжают насильно на пальцы насаживать. Адонис двигает ими грубо, резко, царапает нежные стенки, гримасой боли на чужом лице и криками, ею же преисполненными, наслаждается. Амос кричит так, что слышно на всё здание, но никто не приходит, всем все равно, будь тут умерающй человек — никто и ничто не спасет Амоса, не отреагирует на истошные вопли несчастного, попавшегося в руки самого настоящего Ада… Амос слышит, как зашуршали штаны Адониса, чувствует, как он пристраивается, ногтями в пол вонзается, будто деревянные доски голыми руками раскроет, он готов свою плоть до костей об этот пол стереть, лишь бы не впустить его, лишь бы не дать ему измываться над своим телом. Адонис толкается, но Амос инстинктивно зажимается, не позволяет, делает больно и себе, и ему. Адонис вновь его растягивает, обещает отдать страже, если не расслабит мышцы. Амос — попал во всех смыслах, он бьётся пару раз изо всех сил лбом о пол, лишь бы отключиться, лишь бы не чувствовать, но Адонис на третий раз подкладывает под его лоб свою ладонь и, по слогам выговорив «чувствуй», сильно толкается. Вызывает у Амоса крик, который застревает на миг в горле и перетекает уже в истошный вопль со вторым толчком. Амос захлёбывается в своей моральной боли, она повсюду… Он не понимает, как он выдерживает, почему не отключается, почему чувствует каждый толчок, слышит его дыхание, его пальцы на своей коже, после которых такие ожоги остаются. Амос кусает ребро ладони, а потом лицом в свою кровь, слёзы, слюни падает, хрипит, с каждым новым толчком по полу измазывается. Боль утихает, Адонис всё-таки слово сдержал, он его порвал, и хлюпает с каждым толчком сейчас кровь, облегчает страдания. Амос до хруста выгибается, когда Адонис особо глубоко толкается, в последний момент чуть не вылетевшие с губ слова о пощаде проглатывает. Каждый толчок — темнота, каждый следующий — вновь он в сознании. Юнги не знает, сколько это продолжается, только чувствует, как его из реальности в забвение швыряет и обратно. Он бы навсегда в забвении остался. Он ни разу ещё от сказанного не уходил, всегда до конца идёт. Так что моли не моли, и в этот раз пойдёт. Амос чувствует его губы на спине, а потом укус, он вскрикивает, но Адонис кусает второй раз, в тоже место, кажется, до крови прокусывает, зализывает. — Нет у тебя свободы, у тебя есть только я. Запомни, закончились твои похождения, — не прекращая трахать, пальцами по лопаткам водит, на пояснице замирает. — Я прожгу твою кожу, огнем выжгу тебе своё имя вот здесь. У тебя должен быть хозяин, а ты — мой. Ты всегда мне принадлежал, с самого детства, помни это. Амос мычит только что-то в пол, вновь дёргается вперёд, но будто бы раскалённые пальцы его за бёдра хватают, на себя тянут, глубже насаживают. Амос готов сам себя порезать, лишь бы его в себе не чувствовать, лишь бы эти пошлые, хлюпающие звуки не слышать, кожу с себя содрать, чтобы следы его зубов убрать. Но он знает, что всё кончено. Адонис переворачивает его на спину, нависает сверху, продолжает трахать. Амос отчаянно жмурит веки, лишь бы не видеть в отражении его глаз распятого себя, в жертву не по своей воле отданного, в пыль превращённого. Он поворачивает голову влево, так и смотрит на лежащий в двух метрах нож, может, служанка забыла — свобода так близка, но так невозможна. Адонис следит за его взглядом, скалится: — Ну же, солнышко, протяни руку, попробуй. Дай повод её тебе отрубить. — Ты чертов псих. Я ненавижу… — еле шевелит губами Амос. — Ненавижу тебя. — Твоя ненависть возбуждает сильнее любого наркотика, — он фиксирует руками его голову, заставляет в глаза смотреть. — А я по тебе с ума схожу, — говорит, делает ещё пару мучительных для Амоса толчков и кончает в него. Толкается следом ещё пару раз, наслаждается гримасой боли и отвращения на чужом лице. Нарочно не выходит пару минут, доводит пытающегося его оттолкнуть Ама чуть ли не до истерики. Усмехается на его отчаянные попытки отбиться от нежеланной близости, встаёт на ноги, натягивает длинную ткань, убирает меч в широкий рукав и носком обуви толкает так и распластанного на полу Амоса в бок. — Не притворяйся мёртвым, вставай. Амос приподнимается, морщась от каждого движения, всё его тело — сгусток боли, она пульсирует от каждого вздоха. Он кое-как натягивает на себя тяжелую, плотную ткань, даже завязать сил нет, пальцы дрожат, как у наркомана. Он встаёт на ноги, держась за любую опору, пока Адонис о свою же одежду вытирает кровавый нос и грязные руки. Амос так и продолжает опираться о все возможное — мебель, тумбочки, стена, как спасение, собирается с силами, но темнота подступает, насильно его из реальности вырвать пытается. По внутренней стороне бедёр вниз, пропитывая шелковые белые штаны, струится своя кровь, вытекает чужая сперма, не позволяет забыть о произошедшем хоть на мгновение. Ам пошатывается и, не удержав равновесие, всё-таки падает, но Адонис в два шага оказывается рядом и перехватывает его за пару сантиметров до пола. Амос отталкивает его и снова, с трудом поднявшись на ноги, двигается к двери. — Далеко собрался? — заставляет замереть у самого порога властный голос. — Подальше от тебя. — Во-первых, мы оба не знаем, где мы. Во-вторых, сделаешь ещё шаг, и я тебе ноги отрежу. — Уже всё равно, — Ам выходит в коридор и буквально тащит себя, ему плевать куда, главное — чем дальше, тем лучше. Стража в удивлении смотрят на него — в глазах читается жалость и непонимание, один хочет помочь, но другой сразу пресекает все пути для помощи, давая понять, что не надо лезть. — Ты ходить не можешь, — слышит он снова ненавистный голос. — Ещё как могу, — не успевает договорить Амос, как острая боль пронзает ногу пониже колена. Он пару секунд смотрит на ногу, на Ада, опять на ногу, и валится на пол. — Теперь не можешь, мое глупое солнышко, — Адонис убирает нож обратно и подходит к парню. — Ты насквозь меня проткнул… какого черта, — не веря, смотрит на вытекающую из ноги на деревянный пол кровь Ам. — Ты, психопат, проткнул насквозь меня! У Амоса дрожит челюсть, спазмы перетягивают горло, он оседает на колени и, пусть и на четвереньках, всё равно ползёт дальше по длинному коридору, оставляя за собой тонкий кровавый след, наступая на который, за ним двигается его личное чудовище. — Не сходи с ума, перестань убегать, всё равно все твои дороги будут вести только ко мне, — дьявольски улыбается Адонис, остановившись рядом с выдохшимся и уже обнимающим пол парнем. — Ну же, давай на ручки, позовем тебе врача. — Умри, умри, умри, — шепчет окровавленными губами в пол Ам, непонятно кому, себе или этому чудовищу и чувствует, как реальность начинает мутнеть. — Мы умрём в один день. Запомни уже, — вспыхивает где-то на задворках сознания чужой голос, а потом темнота. Жаль, не вечная.

***

На следующий день после произошедшего Амос не мог даже встать, что уж там кричать, он лежал и плакал. Нет — ревел навзрыд! Когда боль поутихла, Амос стал метаться, кричать, долбиться в двери, за которыми его закрыл Адонис. Крича, какой Адонис моральный урод, ничтожество, извращуга, чтобы сдох и не возвращался, после такого люди в аду горят, если раньше он не верил во всякую мистическую хрень, то сейчас он верил, что Адонис попадет именно туда, там будут снимать его поганую шкуру, медленно, мучительно! Он засыпал с этой мыслью. Адонис не видел ничего такого в том, что он взял свою любовь, ну, а то, что его при этом покалечил, так Амос сам виноват, Адонис сразу предупредил того — «Лучше расслабься», а он не послушал, а потом его еще довел. Амос был убит морально. Ему было очень больно, болело все тело. Адонис оказался, видимо, не настолько скотиной и каждый день к Амосу приходил лекарь. Он каждый день давал Амосу таблетки, настойку трав и мазь, сочувственно глядя при этом. Это Амоса бесило, ему не нужна была эта жалость в глазах доброго старика. Амос вообще стал очень агрессивным, он ненавидел весь мир и Адониса в первую очередь. Этот монстр сломал его, он сломал ему гордость и чувство собственного достоинства. Но Амос за неделю прибывания в одинокой комнате со старой, деревянной кроватью с соломкой вместо матраса, он понял, что хочет бороться, хочет свободы и нормальной жизни, а главное без Адониса. За неделю Адонис ни разу не зашел к Амосу, зная от слуг, что тот истерит, да и сам понимал это. Его недовольства и слезы Адонис не намерен слушать. Он ненавидит, когда Ам истерит. Но за время ожидания, пока Амос прекратит истерики, Адонис узнавал больше и больше о своем положении, о том, кто он такой и где находится. За неделю, конечно, все запомнить не удастся, тут человек последние лет двадцать (?) прожил, а он только пришел и всего за неделю сможет разузнать? Бред! Тем более ему ни в коем случае нельзя раскрыть ни себя, ни Амоса, откуда он может знать, как здешние правители отреагируют… а отреагируют они явно плохо, узнав, что их сыновья куда-то запропастились, а эти «чужаки» пришли на их места. •Также он узнал от своего личного слуги — Вейтона, что по пути они попали в аварию. Как иронично бы не слышалось, но Адонис удивился, что так все похоже, не смотря на разные миры. Вейтон рассказал, что для всех они потеряли память, поэтому Адонис продолжал расспрашивать спокойно обо всем, что он хотел узнать. А Амосу все спускали с рук, даже то, что он чуть не убил простую служанку… Несмотря на молодость, Адонис всегда стремился быть первым, лучшим. С самого детства он возвышал себя над всеми, он властвовал, как и его отец. Отец Адониса хотел лишь научить его самым необходимому, доминирование, оборона, сила — только это ему с самого детства вколачивали в голову. Так Адонис пошел по стопам своего отца, но, когда он узнал, как именно он зарабатывает на такую роскошную жизнь, то ничего не почувствовал. Наставления отца лишь говорили — «Чем меньше чувствуешь, тем лучше для тебя самого. Власть ты сможешь получить только благодаря своему безразличие и силе» И да, с каждым годом он получал то, что хотел, конечно же не без помощи отца. Но получал. Вейтон пытался ему, как ребенку, объяснить сложные моменты. Он вел себя не как простой слуга, намекая Адонису, что они должны остаться наедине, чтобы никакие посторонние уши не услышали лишнего. Тот кивком всех выпроводил и нахмурился — что еще за секретики! — Сейчас не перебивай меня, просто слушай, — Адонис услышал в его тоне волнение и удивился обращению на «ты». — Тут все время здесь были лишние уши, уши твоего врага, и я не мог сказать. Начну с самого начала, но вкратце. По голосу было слышал, что он чего-то боится. — Во-первых, я знаю, что ты не настоящий Адонис, и твой друг тоже. Адон вскинул брови в удивлении. Он не знал как поступить, но видел лишь один выход — убить. Так лишь можно остановить утечку, иначе не избежать смерти. Лучше ведь один, чем два. И как только Адонис раскрыл рот, его тут же перебили. — Я просил, Ад, помолчать, имей уважение, — буравил его взглядом Вейтон. — Во-вторых, никакого происшествия серьезного не было. Для всех была, но правда в другом. Есть одна вещица, которая может открывать врата в ваш мир, я это все видел. Поверить в такое сходу Адонису кажется невозможным. — Ты хочешь спросить, откуда я знаю? Он аккуратно кивнул, уже не доверяя Вейтону — Я его друг, — это прозвучало как приговор, на голову будто бетонные плиты сбросили, он почувствовал такой всплеск эмоций! — То есть… — Адон не мог собраться с мыслями, за него договаривал его слуга. — Да, именно я все знаю и вы никак не связанны в этом мире, Амос и ты оказались здесь по ошибке. Он так с грустью смотрел на него, пролистывая все моменты.