Правосудие птиц

      Если закрыть глаза в солнечный день, то под веками появится узор, похожий на сетку ветвей. Красные, узловатые деревья тянутся к оранжевому небу.       Если открыть глаза в день осенний, пасмурный, то кроны деревьев сольются в круг и расчертят небо на сотни кусков.       Деревья — везде. И как приятно лежать под ними, перебирая опавшие листья, глядя вверх и думая, что время в этом лесу может двигаться вспять.       Она тяжело работала сегодня. Колола дрова. Когда лезвие и дерево встречались, раздавался звон. Но если бросать дрова в кучу, звона не будет, только сухой стук. Иногда она удивлялась, как дерево, поющее в любые ветра, может разом потерять голос.       Она тяжело работала и решила отдохнуть. Все равно бабушка ничего не видит: она ослепла много лет назад, когда Кэтрин была совсем мала. Говорят, бабушка увидела что-то ужасное, невероятно ужасное, и не захотела больше ни на что смотреть. Иногда Кэтрин крепко зажмуривалась, чтобы понять бабушку, но не понимала — в красноватой темноте она терялась, а бабушка знала мир так, будто сама его построила.       Кэтрин лежала в куче опавших листьев и смотрела на облака. Прямо над головой они были молочно-белыми, но на горизонте виднелись тучи — тяжелые, низкие, цвета разведенного в воде угля. Кэтрин любила сравнивать вещи друг с другом. Вон тот куст, думала она, похож на горбатого старика. Два дерева вдалеке обнялись, как мать и дочь, сплелись ветвями. Из сыреющих стволов неровной лестницей растут грибы. Трава, листья, жуки, улетающие птицы, пики далеких гор, ели, рыболовная сеть ветвей над головой — все смешивалось в картину, которую Кэтрин никогда не смогла бы нарисовать.       Птицы?       Она приподнялась на локте и прислушалась к далекому свисту крыльев, рассекающих воздух.       Птицы летели на юг, но ведь там, у реки… Они же разобьются. Кэтрин представила сотни трупиков в воде и вскочила, словно могла отсюда предупредить птиц. Глупые, они же не знают. Животные тупы — однажды единственная корова Кэтрин забрела в лес и чуть не дошла до реки. Кэтрин догнала ее на самой опушке и, вздыхая, увела домой.       Птиц уже не было. Кэтрин огляделась, с трудом подавляя порыв броситься за ними. Их съедят рыбы, а что останется — ляжет на дно реки и смешается с илом.       Интересно, а если забраться на самую высокую гору — вон на ту, что виднеется за деревьями, — и прыгнуть… Может, где-то вверху он кончается? Если бы люди умели летать!       Нет, старейшины говорили, что он не закончится никогда. Кэтрин плохо понимала это слово — «никогда». Все рождалось и умирало, деревья исчезали в печи, а птицы — на дне реки; но может ли, например, корова жить вечно? Что ей делать в этой вечной жизни?       Кэтрин встала — пора домой. Стремительно темнело, и лес, прежде уютный в своей серой непоколебимости, пугал.       Но вдруг резкий топот копыт разорвал тишину. Кэтрин обернулась и застыла — прямо на нее несся всадник. В расстегнутом пальто, шарф развевается, вот-вот сорвется; шляпа тоже еле держится на голове. Увидев Кэтрин, всадник закричал:        — С дороги! С дороги!       Но она не двигалась. Из-под копыт летели мягкие комья земли. Скоро шарф сорвется, думала Кэтрин; больше ни о чем она думать не могла. Следила только за шарфом — ярко-красный, из тонкой ткани, он казался нелепым в сером лесу, как пляски на похоронах.        — С дороги! Я не могу! Не могу остановить!       Кэтрин чувствовала странную слабость в руках, ногах, шее… Если она сделает шаг — точно упадет. И деревья будут вечно качаться над ней. Всадник приближался, копыта стучали все громче, а крик его раздавался над лесом громовыми раскатами.       Ее дернули вбок. Быстро, резко, и она повиновалась — упала, перекатилась; всадник пронесся мимо, не переставая кричать. Кэтрин поняла, что он зовет на помощь, но кто услышит его в этой глуши?       Она встала и огляделась, ища спасителя. Но лес был пуст и темен. Спаситель не мог исчезнуть так быстро: кусты не шуршали, не мелькали тени. Постепенно слабость ушла, и Кэтрин поняла, что силой, дернувшей ее вбок, была она сама. Странно. Словно появилась другая Кэтрин — смелая, умная — и утащила ее прочь от опасности. Когда сердце перестало гулко биться где-то в ушах, Кэтрин выдохнула и потерла щеки — от страха и волнения они всегда краснели. Серый лес оглушил ее: она никак не могла понять, что чувствует; страх не сжимал ее живот, а мелко, незаметно сидел в горле.       Едва она вышла на дорогу, как показался второй всадник. Но он не летел бешено, а ехал спокойно, оглядываясь по сторонам. За ним следовали еще двое. Лица у них были квадратные, белые в этих потемках, суровые. Кэтрин их узнала: старейшина Питер, его брат Том и пропойца Финеган, которого брали с собой только раз в несколько лет. Он был уже очень стар, этот Финеган, и почти ничего не видел; его лошадь ехала медленно, словно яд его старости передался и ей.        — Эй! — крикнул старейшина Питер: он ехал первым. Кэтрин застыла у куста орешника и не додумалась откликнуться.       Питер усмехнулся — она явственно это услышала — и спросил:        — Не видела тут паренька на бешеной лошади?        — Видела, — прошептала Кэтрин, не глядя на них.        — Что ты там бормочешь?        — Видела!        — Вот, — рассмеялся Питер, — так-то лучше. Подними-ка голову.       Кэтрин посмотрела ему в лицо и тут же отвернулась, поймав насмешливый, полупьяный, придирчивый взгляд. Он оценивал ее, как козу или кусок полотна.        — Ну и куда он поехал?        — Туда, — Кэтрин указала на юг. — В сторону реки.       Она хотела еще рассказать про птиц, но вдруг передумала. Пропойца Финеган, уверенная поступь их лошадей, странная прогулка поздним вечером… Явно что-то изменилось.       И Питер это подтвердил.        — Барьер открылся, — сообщил он обыденно, словно говорил о том, что корова съела клевер, заготовленный для кур.        — Когда?        — Какая любопытная! — рассмеялся он раскатисто, хрипло, и спутники подхватили этот презрительный смех. У Финегана даже задергались плечи от бессмысленного веселья — он подражал старейшине, радуясь, что хоть кому-то нужен. Кэтрин захотелось плюнуть ему в лицо, и она отвернулась.        — А что ты делаешь в лесу, Кэт? Уже поздно. Не боишься, что тебя съедят волки?        — Я собирала.        — Что собирала?       Она посмотрела на свои руки, будто ища хворост, шишки, ягоды — хоть что-нибудь. К рукаву прилип подгнивший лист. Кэтрин смахнула его и сжала губы: ей хотелось убежать далеко-далеко, чтобы никто ее не знал и не называл «Кэт».        — Ладно, Пит, поехали, — Том хлопнул брата по плечу. — Сайлас может расшибиться там.        — Не расшибется, — Питер все смотрел на Кэтрин. — Лошадь в воду не полезет. Надо потом ее застрелить. Измучалась.       Кэтрин видела, как стреляют лошадей, которые сошли с ума в этом тихом сером мире. Их заводят в конюшню и держат, а потом раздается выстрел, и эхо перекатывается в ушах, как огромный железный шар. Ни ржания, ни крика, ни плача.        — Теперь-то им полегчает, — вставил Финеган, и двое резко обернулись, будто не ожидали, что он умеет говорить. Финеган осекся и опустил голову.        — Что тебе привезти, Кэт? Может, платьев или ткани? Шить уже умеешь? Сколько тебе уже лет?        — Шестнадцать, — выдавила Кэтрин. Она умела шить, а ее старые платья совсем износились и стали малы. Пришлось посмотреть на Питера снова.        — Мне бы ткани. На два платья. Мне и бабушке. И ниток с иголками.        — Привезем! — ответил Питер весело, с неожиданной добротой, без презрения. Кэтрин слабо улыбнулась. Они махнули ей рукой и, окликнув старика Финегана, поскакали к реке.       Кэтрин отлично знала, что будет, когда они доберутся до барьера. Сайлас будет сидеть там, на берегу реки, лохматый и злой. Кэтрин не видела его прежде; он мог быть одним из ее знакомых мальчишек — долго не выходил из дома, оброс, изменился. Да, Сайлас будет сидеть на берегу, а лошадь они найдут чуть дальше. Привяжут ее к дереву — добравшись до барьера, лошади успокаиваются и вновь дают себя приручить. Потом они обругают Сайласа за то, что он выбрал эту лошадь. Ведь было понятно по ее нетерпению и храпу, что она понесет. Сайлас будет отнекиваться, ругаться и молчаливо копить обиду: он очень молод, может, года на три старше Кэтрин. Иногда такие, как он, сбрасываются с той высокой горы, что виднеется за деревьями.       Потом они начнут. Старик Финеган пойдет первым: для этого он и нужен. Он все еще помнит заклинания, выученные, наверное, лет сто назад. Он войдет в реку, вода будет обтекать его щиколотки, считая их камнями. А Финеган будет шептать, и медленно-медленно барьер будет открываться. Нужно шептать очень долго. Иначе части барьера останутся в воздухе — невидимые, но острые, как ножи; они могут разрезать неосторожного путника пополам. Пока старик Финеган шепчет, Сайлас попытается защитить лошадь. Скажет, что если сводить ее в наружный мир, то она успокоится. Но Питер осадит его — такой лошади нечего делать в наружном мире. Она не захочет возвращаться, едва ступив на свободную землю. Говорят, там даже пахнет по-другому; но не собаки сходят с ума, не ленивые коровы, даже не дикие звери, а лошади, и никто не может это объяснить.       Питер не скажет, почему нельзя просто оставить лошадь в наружном мире.       Когда совсем стемнеет и зажгутся звезды, старик Финеган радостно вскрикнет, что все закончилось. Барьер открыт. Путники сядут на лошадей и проедут еще с милю к западу — к мосту. Копыта застучат по камню, и вскоре река будет позади, а впереди раскинется терпко пахнущий, прекрасный в своей неизвестности настоящий мир.       Говорят, бабушка Кэтрин когда-то пришла из наружного мира, прижимая к груди, как сокровище, годовалую внучку. Тогда и Кэтрин когда-то знала, как пахнут леса там, в местах, не скованных барьерами. Может, поэтому ей так хочется побежать за старейшиной, серой тенью скользнуть за стволы и ждать, пока Финеган шепчет, а лошади шумно выдыхают, будто боясь чего-то. А когда барьер откроется, Кэтрин подождет еще: пусть они уедут к мосту. А она останется здесь. Никто не заметит, как она разденется и бросится в реку, даже птицы. Река будет уносить ее на восток, но пусть — Кэтрин поплывет отчаянно, стуча зубами от холода и предвкушения. И вскоре выберется на тот берег. Уже в воде она почувствует другой мир — его запах, звук, почти осязаемую теплоту. В мокром нижнем платье она побредет по лесу; продрогнет, заболеет, но пусть! Она будет дома, а значит, в безопасности.       Дальше сны Кэтрин обрывались. Она не знала, что за лесом, никак не могла представить. Иногда она закрывала глаза и пыталась нарисовать наружный мир — причудливый, красочный, какой угодно; но был все тот же серый облетевший лес, все та же река текла на восток, все те же люди с суровыми лицами называли ее «Кэт». Ничего. Совсем ничего.       Кэтрин устало вздохнула и побрела домой. Ей постоянно снилась собственная смелость, но то была другая Кэтрин — та, что спаслась от лошади. Другая Кэтрин умела все: сбегать, смотреть прямо в лицо, отвечать колко и ловко, драться с парнями, красть ружья и уходить далеко в горы, чтобы пострелять дичь. А главное — другая Кэтрин жила в наружном мире и могла купить сколько угодно платьев и ткани. И никакой Питер не мог ее остановить.       Ужасная, нестерпимая догадка остановила ее у самой ограды. Птицы летели на юг, но ведь барьер тогда был закрыт; только пропойца Финеган может рассечь его заклинаниями и убрать невидимые остатки. После пропойцы Финегана реку может пересечь кто угодно, но до его шепота — никто.       Но птицы летели на юг, точно летели на юг, а значит — наверняка расшиблись.        Кэтрин стояла у ограды, взявшись за доску, которой запирали ворота. Нужно было накормить бабушку, но догадка не давала ей покоя. Может, птицы чувствуют все — совсем как Финеган — и знают, когда открывается барьер? Может, Финеган не так уж нужен, а реку можно перейти в одиночку; может, барьер пропускает всех, кто хочет перейти? Ее он должен пропустить. Никто не любит наружный мир так, как она.       Почти минуту она колебалась. Другая Кэтрин тянула ее в лес, к реке, но здесь были бабушка и корова, которую нужно подоить утром; здесь была жизнь, спокойная, как у мухи, сидящей в коконе паутины и не знающей, что скоро ей конец.       Залаяла собака.       — Тихо, Крепыш, это я.       Кэтрин сняла доску и, юркнув внутрь, заперла за собой ворота. Крепыш схватил ее за подол платья и потащил домой, словно там лежали груды сокровищ, которые она почему-то не заметила. Он всегда так делал. Любил ее — наверное, единственный на всем свете.       Кэтрин пыталась тихо закрыть дверь, но бабушка услышала. Она сидела у огня, укрытая старым одеялом, и покачивалась на скрипучем кресле.       — Где ты была?!       — В лесу, — Кэтрин взяла стул и села к огню. Протянула руки. От тепла стало так хорошо, что на мгновение она забыла о птицах, о Питере, о манящем наружном мире.       — Не ходи в лес. Зачем ты туда ходишь?       — Мне там хорошо.       Она вновь захотела рассказать о птицах, даже вдохнула, приготовившись, но бабушка уже мерно покачивалась и ничего не спрашивала. Наверное, возвращение Кэтрин разбудило ее, а теперь она снова заснула. Нужно было растолкать ее и отвести в постель, а то завтра будет жаловаться на боль в спине, но Кэтрин никак не могла встать со стула. В огне было так много красок. Она даже не могла сравнить его ни с чем: солнце намного бледнее даже летом, а молнии слишком быстрые и яркие. Раньше Кэтрин любила бросать что-нибудь в огонь и смотреть, как он пожирает то ветку, то клочок бумаги, то ненужную тряпку. В этих краях лошади сходят с ума, а люди суровы и улыбаются так редко, что улыбки путают с оскалом; но огонь, наверное, один и тот же. Может, в наружном мире другая Кэтрин так же смотрит в очаг и думает о своем будущем.       — Приходили тебя сватать.       Кэтрин сжала губы и отвернулась, посмотрела в темный угол. Там копошился Крепыш. Может, нашел мышку или жука.       — Есть еще два года.       Бабушка качнулась как-то особенно скрипуче.       — Я и сказала им, что есть еще два года. Но разве они послушают. Это старейшины. Они пишут законы и сжигают их.       Кэтрин резко обернулась и схватила бабушку за руку:       — Приходили старейшины?! Почему ты не сказала сразу?!       — Да разве ты меня слушаешь… Бегаешь по своему лесу…       Кэтрин не понимала, как в суматохе — ведь открылся барьер — старейшины нашли время сосватать ее.       — За кого?       Выбор был невелик. Всего в деревне жили три десятка семей, и не во всех были сыновья. Этот лохматый Сайлас, вечно хмурый Артур, конопатый Билл, двое ее друзей детства — Коннор и Кевин… Кто же из них? Теперь этот вопрос стал важен: если старейшины сосватали ее, выхода нет.       — За Питера.       Кэтрин разжала пальцы, и бабушка откинулась в кресле, глубоко вздохнула. Она казалась безжизненной, будто высеченной из дерева. В углу завизжала мышь — все-таки Крепыш замучил ее.       Питеру было около тридцати. Кэтрин ясно представила его квадратное лицо с носом-клином, его глубоко посаженные глаза и мозоли от повода между его грубыми пальцами. Выдохнула. Вдохнула. Глубоко, судорожно.       По желтому лицу бабушки текли слезы. Веки не дергались, губы не сжимались, бабушка не всхлипывала, а слезы текли сами по себе, словно постаревшее тело не в силах было их сдержать.       — Я не могла им отказать, — прошептала бабушка, и Кэтрин что-то толкнуло в грудь, и она вскочила, припала к бабушкиным коленям. Уткнулась в старое одеяло. От него пахло кислой капустой.       Бабушка осторожно погладила ее по голове. Еще и еще. И Кэтрин заплакала.       — Они нас приютили. У семьи Питера большой дом. Ты ничего там не будешь делать. Он будет любить тебя. Он давно тебя любит.       Пустые, бессмысленные, некрасивые слова. Как часто Кэтрин их слышала! Расхотелось уже плакать; Кэтрин торопливо вытерла лицо и вернулась на свой стул.       — Почему меня так назвали? — спросила она глухо. Бабушка погладила свои колени, словно Кэтрин все еще была там, и покачала головой:       — Не знаю. Откуда мне знать? Захотел твой отец — и назвал.       — У меня ужасное имя, — упрямо продолжала Кэтрин, глядя на свои ногти. — Пустое и бессмысленное. Оно… как звон пустых ведер… или как лай голодной собаки. Кэт-рин, Кэт-рин! Кэт, Кэт, Кэт.       Ненавистным станет будущее, если в нем будет Питер, каждое утро называющий ее так. «Кэт, вставай. Кэт, идем завтракать. Кэт, поцелуй меня. Кэт, почему ты хмурая? Разве я тебе не нравлюсь? Разве ты не любишь меня, Кэт?»       А потом будет: «Кэт, я устал, принеси лохань и помой мне ноги. Кэт, почисти мое ружье. Кэт, ложись рядом и разотри мне спину, я так устал. Почему ты хмурая? Я работаю целый день. Ты не знаешь, кто живет в горах. Ты не знаешь, как трудно сдерживать дураков, которые бегут за барьер. Ты не знаешь, как от повода грубеют руки, а пальцы привыкают к очертаниям ружейного ствола так крепко, что потом не могут привыкнуть к теплым изгибам женских тел. Никто из вас не знает, Кэт, как нам тяжело. А вы все клянчите и клянчите — ткани и платья, шоколад и бумагу, шпоры и гвозди, все-все. Однажды старик Финеган умрет, Кэт. Надо найти ему жену. Ему нужен сын. Ты могла бы стать его женой, но я тебя полюбил и никому не отдал. Скажи, надо было отдать тебя старику Финегану? Скажи, Кэт!»       — Шальная ты, Кэтрин, — бабушка цокнула языком и вновь покачала головой. — И хорошо, если Питер тебя усмирит.       — Ты все врешь! — вскрикнула Кэтрин так резко, что удивилась и сама. — Ты всегда все врешь! Не пришли мы из наружного мира! Наверное, я прямо тут и родилась! В этом доме. Если мы из наружного мира — почему, почему, почему ты о нем не рассказываешь?       Бабушка широко открыла рот, пораженная такой переменой в Кэтрин, и молчала. Кэтрин знала — она ничего не ответит. Никогда ничего не ответит. Но когда Кэтрин вновь без сил опустила голову, послышался глухой нерешительный шепот:       — Я пришла из наружного мира, но я прошла через барьер. Он окутал меня, как туман. И пропустил. Понимаешь, пропустил! Он впустил меня и тут же сомкнулся. Когда я прикоснулась к нему с внутренней стороны, он был тверже камня. Тогда я пошла куда глаза глядят. И пришла в деревню. И нас приютили. Дали нам дом.       Бабушка рассказывала это тысячи раз. Уверяла, что барьер стер воспоминания о наружном мире; больше никого он не впускал и не выпускал. Только бабушку и годовалую Кэтрин. Но Кэтрин не хотела в это верить, она ждала других ответов, настоящих — о мире, о его красках и цветах, о людях, что беззаботно живут там.       Раньше барьер открывался каждый год, но когда Кэтрин исполнилось двенадцать — застыл. Целых четыре года люди ждали, навещая пропойцу Финегана каждый день. И вот… Но какой в этом толк, если Кэтрин все равно заперта, заперта навсегда?       — Бабушка, понимаешь, я хочу все знать. Я хочу знать, почему горит огонь. И почему лают собаки. И почему облака иногда белые, а иногда совсем как свинец. И почему, когда я лежу в постели, мне иногда хочется куда-то… хочется что-то сделать… закричать или заплакать, не знаю. Почему так бывает? Я хочу все это знать.       — Шальная ты, — повторила бабушка уже совсем спокойно, словно не было минуту назад криков и слез. — Вот Питер тебя и усмирит… и все-все расскажет… и покажет.       Она снова мерно покачивалась и глубоко дышала. Кэтрин поняла, что ее слезы были всего лишь водой — настоящие слезы горькие, горячие, но бабушка давно не умеет плакать. Ей вновь захотелось куда-то, захотелось что-то сделать — закричать или заплакать, но Кэтрин могла только крепко сжимать губы и смотреть в темный угол, где уже никто не визжал.       Она представила себя птицей, маленькой черной птицей, которая полетела на юг и расшиблась о барьер. Прозрачный, текучий, как вода, он и впрямь был тверже камня. Кэтрин-птица упала в реку и понеслась, уже мертвая, на восток; но барьер опоясывает эти края, и только реки и деревья умеют его разбивать. Кэтрин-птицу прибило к камню, и вода постепенно содрала с нее крылья, оставив жалкую ощипанную тушку; а потом Кэтрин-птица ушла на дно реки, и все ее забыли.       Крепыш, наигравшись, лег у огня и забил хвостом по полу. Кэтрин рассеянно погладила его. Хотелось спать.       Она еле добрела до кровати. Уже раздеваясь, она подумала, что люди за барьером могут ходить вверх ногами, и хихикнула.       За окном праздновали открытие барьера — десятки людей вышли на улицу и танцевали под визг старой скрипки. Кэтрин с минуту смотрела на их полупьяное веселье, а потом закрыла окно.