Правосудие птиц

      На семнадцатый день рождения Питер подарил Кэтрин стиральную доску. «Так проще, — говорил он, слегка улыбаясь. — Трешь и трешь себе. И руки не устают». Кэтрин так же слегка улыбнулась в ответ и приняла подарок с безнадежностью овцы, которой осталось жить день. Овец пасли на западных холмах, подальше от реки и барьера. Вечерами стадо возвращалось в деревню, и Кэтрин слушала сытое блеяние с тоской, не понимая, чем она сама отличается от овец.       За несколько месяцев доска почернела, износилась. Кэтрин стояла во дворе, поставив лохань на широкий пень, и остервенело терла бабушкино платье. Сама бабушка сидела неподалеку и постоянно дергала головой из стороны в сторону, будто прислушиваясь к чему-то потустороннему. «Если глаза не видят, остаются уши, — говорил пропойца Финеган, когда Кэтрин еще ребенком носила ему молоко. — Шорохи. Шепот. Кто-то скребется, кто-то идет, топочет, прыгает. Всех различаю. Ты — как кошка. Не замечаю порой, как ты приходишь. А всех остальных различаю. Но и тебя скоро отличать буду. Вырастешь, отяжелеешь».       Кэтрин «выросла и отяжелела», но слепая бабушка все еще не слышала, как она выходит посреди ночи во двор и смотрит на звезды. Может, она забывала о существовании Кэтрин, как забывают иногда о своем носе, хотя он всегда перед глазами.       Стояла ранняя осень. Зимой Кэтрин исполнится восемнадцать. Зимой Питер женится на ней — он и так ждал слишком долго.       Кэтрин отложила платье и вздохнула: еще много белья. Она потрясла доску, избавляясь от комков мыла, и вылила раствор на чахлую пожелтевшую траву. Воду привозили с реки в бочках — по одной на семью; бочка Кэтрин почти опустела, а новую привезут только завтра утром. Нужно было предупредить Питера, что затевается большая стирка: тогда бы он привез две. Но Кэтрин не хотела смотреть ему в лицо, а говорить, уставившись в землю, не подобает.       Кэтрин зачерпнула воды и вновь поставила лохань на пень. Изо дня в день она повторяла все это — вода, топор, белье, отвести бабушку в постель, покормить ее, подоить корову, сходить в лес, дрова, обед, сон, снова и снова… Иногда ей хотелось разрубить лохань и сжечь: пусть сырое дерево дымит, пусть они с бабушкой отравятся и умрут, пусть все их забудут в этом тихом сером мире.        — Бабушка!       — Что? — хрипло откликнулась она.        — Расскажи, как появился барьер.        — Я уже рассказывала много-много раз.       Кэтрин обернулась и посмотрела на бабушку почти с ненавистью; хотела бросить, что все сказки были ложью, но передумала.        — Может, мне не будет так трудно стирать, если ты расскажешь еще раз.       И бабушка сдалась.        — Давным-давно в этих краях ничего не было. Но из-за тех гор на севере пришли люди и построили нашу деревню. Они были бледные, темноволосые, кудрявые. И смотрели обиженно. Будто на весь свет обиделись. Или у них на севере было так мало солнца, что здесь они щурились… Они пришли из другой деревушки на своей земле. Мужчины принесли крепкие топоры, срубили много деревьев и построили дома, а женщины родили сыновей и дочерей. Они привели с собой немного скота, и он начал плодиться. Женщины сказали мужчинам: постройте церковь. Постройте церковь, сказали они, нам надо молиться. А мужчины сказали: зачем вам церковь? Зачем вам церковь, спросили они, если ваш бог не спас вас от голода на северной земле?       Кэтрин усмехнулась, выливая воду: бабушка так часто рассказывала эту историю, что выучила каждое ее слово, каждый нехитрый напев.        — Мужчины не построили церковь. Нет, сказали они, у нас не будет бога. Кому он нужен? Мы будем веселиться и петь, сказали они, мы будем жениться и умирать, но не бог нам судья и не черт. Мы сами будем себя судить. И женщины обиделись на них. Мужчины нашли городок за рекой, а в городке нашли трактир. И в трактире том была ядовитая вода, дьявольское пойло, но мужчины любили его и пили. Когда они уходили, женщины собирались в одном доме и молились. Однажды мужчины вернулись слишком рано и не нашли дома жен. Они бросились искать — нет жен. Все дома они обыскали и только в последнем нашли своих жен. И побили их. Жены много плакали в ту ночь. А утром мужчины снова ушли, и жены попросили бога… О чем просили — я не скажу, а ты не спрашивай.       Кэтрин не стала бы спрашивать — она знала, чем закончится история, но слушала с тихим упоением, наслаждаясь ложью. Бабушка приосанилась: выпрямила спину со вздохом, сложила руки на коленях. Крепыш, не найдя ничего интересного на заднем дворе, вился у ног Кэтрин.        — И бог услышал их. Мужчины вернулись. А назавтра они собрались обратно в городок, но не смогли перейти реку. Там была каменная стена, но не из камня. И все было видно. Мужчины видели лес, видели далекий дым деревень, облака видели. Но когда один из них попробовал разрубить стену, у него сломался топор. Ты видела, Кэтрин, как разбиваются лезвия топоров? Испугались мужчины. Побежали домой. Спросили жен: что такое? И жены сказали: мы не знаем. Мы не знаем, сказали они, нам тоже страшно. Но одна из жен сказала: я знаю. Она принесла кусок льна. Там было что-то написано. Много-много слов. И никто не мог прочитать, только сынишка ее, пятилетний Финеган, прочитал. И жена та сказала: мой Финеган будет знать, когда стена откроется. Он сам будет ее открывать. И Финеган сказал: не стена ее название, а барьер. С тех пор прошло уже шестьдесят лет.       Кэтрин прополоскала белье и теперь выжимала его, держа свободный конец простыни меж коленями. Она не верила ни единому слову. Сказка ничего не объясняла: почему барьер так своеволен, почему все еще не построили церковь, почему Питер и его семья — старейшины, почему никто так и не женил Финегана… Вопросы теснились в ее голове подобно стае беспокойных птиц.       Бабушка молчала и словно ждала ответа, похвалы, удивленных возгласов. Но слышались только шлепки мокрого белья, вздохи Кэтрин, сытое ворчание Крепыша и — высоко-высоко в небе — шелест гусиных крыльев.       Кэтрин не любила гусей за их беспорядочный, шальной гогот, но соседка Кривая Молли их разводила. Теперь эти гуси, бессильные подняться даже на ярд, звонко кричали вслед диким собратьям.        — Я не понимаю, Крепыш, — тихо сказала Кэтрин. — Если улетают, значит, должны прилетать. А откуда они прилетят, если барьер торчит здесь уже шестьдесят лет? И как они прилетают, если он открывается только осенью? Только улетать умеют… Только на юг.       Кэтрин выжала последнее платье и вдруг замерла, догадавшись.        — Крепыш! — шепнула она громко. — Вот я глупая! Ведь барьер-то у нас кольцевой! Они его огибают!       Ей так понравилось это слово — «огибают», что она повторила его несколько раз.        — А когда барьер открывается, то и через наше небо летят. Им так короче, да, Крепыш? А селятся они за горами, в той самой деревушке, откуда пришли первые люди.        — Шотландцы.       Кэтрин обернулась:        — Кто?       Бабушка пожала плечами:       — Шотландцы. Эти первые люди были шотландцы. Все бледные и темноволосые. И смотрели обиженно. А мы-то нет… Мы англичане. У них кровь бешеная. А у нас-то нет…       Кэтрин замерла, боясь спугнуть эти мгновения. Она впервые слышала и о шотландцах, и о своем народе, и о бешеной крови первых людей. Но бабушка забыла, что должна скрывать, и рассказывала обыденно, скучающе, как в тысячный раз:        — Когда я еще жила в Йорке, там был один шотландец, который увивался за мной. Я ему говорила: уйди от меня, я англичанка, а у тебя кровь бешеная. А он не отставал…       Ее лицо вытянулось, разгладилось, будто бабушка ушла во времена светлой молодости и не хотела возвращаться. Кэтрин слушала, а сердце ее проваливалось куда-то, как в колодец. Стук, стук, ух! Стук, стук…        — Он был такой красивый, этот шотландец. Кудрявый, а глаза какие! И не описать. Но я англичанка, и я его боялась. Я не хотела в Шотландию. А он не отставал, — бабушка хихикнула, и Кэтрин вздрогнула. — Он сказал: будем тут жить. Я плотник, сказал он. Плотники везде нужны. И я согласилась. Он был такой красивый…       Солнце скрылось за облаком — большим, плотным — и стало полутемно, как вечером. Кэтрин протерла глаза. Выжатое платье соскальзывало с пня, и Кэтрин его поправила.       Бабушка поджала губы — еле заметную нить верескового цвета.        — Но не зря я боялась его. Он был нежный и милый, но только в первые пять лет. Я любила его, но только в первые пять лет.       Кэтрин понимала: нельзя себя выдавать. Ни шорохом, ни вздохом. Она молча молилась, чтобы Крепыш не вздумал громко лаять; если бабушка вздрогнет и замолчит, всему придет конец.        — Я родила ему сына и дочь. Он был хороший плотник. Дерево мялось под его руками, как масло. Но через пять лет его бешеная кровь стукнула ему в голову. Он напился этой ядовитой воды и побил меня. И детей побил. А наутро он сказал: прости. Прости, сказал он, я тяжело работаю, я устаю. Но в тот же вечер он побил меня снова. Ни за что, ни про что!       Бабушка зашамкала, зачмокала губами, дряблые ее веки задрожали. Кэтрин не видела с такого расстояния, текут ли слезы, но могла поклясться, что они будут горькими.        — Он бил меня каждый день. Однажды мой сын встал между нами. И он взял моего сына за шиворот и отпихнул его. А когда мой мальчонка заболел, он снова был пьяный. Он не захотел идти за микстурой. Я сказала: я пойду. Но он меня не отпустил. Мой мальчонка! Ему нужно было много микстуры. Если он не пил свою микстуру, он задыхался.       Кэтрин уже знала, почему-то знала, что будет дальше. Она вцепилась в корявый пень, чтобы не вскрикнуть, не спросить, не прервать эту новую сказку, ужасную в своей правдивости.        — Когда мой мальчонка умер, я сказала ему: уйди. Уйди, оставь нас, я больше не люблю тебя, сказала я. И он ушел. Но мне нельзя было больше жить в Йорке. Я тоже ушла. Я хотела пробраться в Лондон, но мне сказали: в Лондоне ты умрешь. Ты умрешь с голоду, сказали мне. Тогда я осталась в деревне. Я ушла так далеко от Йорка, как только могла. У меня была еще дочурка. Я ее растила. А когда она выросла, она пришла ко мне и сказала: матушка, я выхожу замуж. Я выхожу замуж за красавца с черными глазами, сказала она. Когда она привела своего жениха, я поняла, что кровь у него бешеная, но дочурка не слушала меня.       Когда Кэтрин поняла, что этот «красавец с черными глазами» — ее отец, сердцу было уже некуда падать. Оно лежало на дне колодца и вздрагивало резко, рвано, умирающе.        — Разве вы слушаете? Бегаете по своим лесам… А я говорила, говорила! Зачем я? Не знаю, зачем. Сделала — и все тут!       Бабушка широко открыла рот, и Кэтрин приготовилась: сейчас, сейчас она что-нибудь скажет, что-то невероятное, яркое, настоящее… Закончит сказку правдой. И Кэтрин все узнает, наконец-то она все узнает, и вопросы больше не будут летать в ее голове подобно птицам, потерявшим путь на юг.        — Кэти!       Все было кончено.       Клац! Это бабушка захлопнула рот. Ее губы вяло расползлись в вечной улыбке, веки устало легли на глаза, руки упали на колени. Кэтрин обернулась с ненавистью, крикнула:        — Что?!       Кривая Молли стояла у ворот. Ее рыжая голова покачивалась, словно в шее Молли совсем не было костей. Кэтрин ненавидела в ней все: косой широкий рот, за который ее прозвали Кривой; бегающие свиные глаза; ее привычку являться поздними вечерами и болтать, болтать, болтать. Так переполнила ее ненависть, что Кэтрин захотелось взять выжатое платье и отхлестать им Крепыша, Молли, бабушку, весь этот тихий серый мир.        — Ну что ты молчишь? — обессиленно прошептала Кэтрин. Молли, бывало, часами вспоминала, что хотела сказать.       Но в этот раз думать ей пришлось не больше минуты.        — Пойдем на площадь! Кто-то пришел из наружного мира.        — Как пришел? Барьер же закрылся три дня назад.       Молли фыркнула почти с презрением:        — Глупая ты девчонка, Кэти! Я же говорю: барьер его пропустил.        — Ничего ты такого не…       Кэтрин осеклась и посмотрела на Крепыша. Потряхивая висячими ушами, он обнюхивал мыльную воду и недовольно фыркал. Когда Крепыш хвостом задел ее ногу, до Кэтрин дошло.        — Пойдем! — Молли уже уходила.       Кэтрин повернулась к бабушке, собираясь предупредить, но та спала: запрокинула голову, руки лежат безвольно. «Ну и пусть!» Кэтрин собрала выжатое белье в лохань и быстро отнесла ее домой. Когда она выбежала в платке и в накидке, Молли уже заворачивала за угол дома пропойцы Финегана.       Кэтрин быстро ее догнала и взяла под локоть. Она надеялась услышать еще что-нибудь про чужака, но Молли молчала до самой площади, а Кэтрин так и не решилась спросить.       Солнце уже садилось. На площади собралась толпа: усталые женщины, некоторые с грудными детьми, некоторые с малышами, которые еще не отцепились от юбки; такие же усталые мужчины в полинялых коротких пальто; Кевин и Коннор — веселые конопатые близнецы, которые сейчас понуро смотрели вдаль, не замечая Кэтрин.       Молли и Кэтрин встали с краю. Так они могли видеть трактир старого Дугласа, откуда пропойца Финеган не вылезал уже тридцать лет, и странную троицу под вывеской: Том, Сайлас и какой-то растрепанный мужчина в рубашке.       Кэтрин вгляделась. На вид мужчине было не больше тридцати. Его жесткие темные волосы торчали в разные стороны, а рубашку кто-то разорвал до груди. Во всем его облике было что-то птичье: широко расставил ноги, как гусь; смотрел сурово и почти обиженно, как ворон; в его круглых совиных глазах затаился страх. Том и Сайлас крепко держали его. У ног троицы стоял маленький черный ящик, обитый кожей.       Из трактира вышел, постоянно потирая лоб, Питер. Он оглядел толпу и присвистнул:        — Собрались уже! Прыткие.       Кэтрин отвернулась и попыталась спрятаться за Молли, но Питер заметил ее.        — И Кэт моя прискакала! Не сидится ей дома.       Прокатился смешок. Женщины осмотрели Кэтрин с головы до ног, будто видели впервые, и отвернулись, успокоенные ее будничным серым нарядом. И вновь все видели только чужака. А он, кажется, стыдился или боялся этого внимания: все порывался отойти, спрятать лицо, но Том и Сайлас не давали ему пошевелиться.        — Кто это, Питер? — спросила мать Кевина и Коннора.       Питер прищурился и хлопнул чужака по плечу, а тот, дернувшись, сбросил его руку. Но тут же, словно пожалев, опустил голову.        — Пришел из-за барьера. Говорит, его «пропустили». Ну же, расскажи им.       Чужак молчал. Питер усмехнулся:        — Не хочет. Ничего, отец его быстро разговорит. Отец скоро придет. А ты, чудак, ходить-то можешь? Мы его в лесу нашли. Он лежал без сил. Принесли его сюда. Ну?       Чужак, будто доказывая, сделал два шага назад, но Том с Сайласом быстро вернули его на место. На мгновение Кэтрин стало жаль чужака: он явно мучился в крепкой хватке деревенских парней. Квадратное и плоское, как стиральная доска, лицо Тома ничего не выражало: он смотрел прямо перед собой с тупой уверенностью животного. Сайлас же мялся, топтался, вздыхал. Кэтрин заметила, что сегодня он снова нацепил ярко-красный шарф, красуясь не то перед коровами, не то перед лошадьми.        — Идите по домам, — Питер махнул рукой. — Не на что вам тут глазеть. Когда на разведку в горы позовешь, хоть бы кто пришел, а тут…       Он обозленно плюнул в подмерзающую от вечернего холода траву. Чужак следил за ним — как показалось Кэтрин — с глубоким презрением.        — Идите! — рявкнул Питер, заметив, что никто не шевелится. — Чтоб вас!       Толпа постояла еще несколько минут, неловко перешептываясь, но все-таки разошлась. Остались только Молли и Кэтрин. Питер сразу подобрел, заметив, что Кэтрин приближается к нему; она хотела посмотреть на чужака внимательнее, но удалось лишь краем глаза. Зато она узнала кое-что другое: от чужака совсем не пахло по-здешнему.       Питер что-то говорил, улыбался, а Кэтрин была уже поглощена этим запахом. Она не могла его описать, сравнить, представить; не сырость леса, не мокрая свежесть дождя, даже не тот пряный аромат, который исходил от склянки «духов», подаренных Питером. Что-то другое. Новое. Из наружного мира. И Кэтрин поняла — чужак не врет, он действительно из-за барьера, он действительно принадлежит миру, в который она так долго стучалась.        — Ну ладно, — Питер оборвал сам себя и погладил Кэтрин по щеке заскорузлой ладонью. — Иди домой. Выходи вечером, если соскучилась по мне.        — Да… — выдавила Кэтрин и, увлекая за собой застывшую Молли, поспешила прочь.       По пути домой она вытерла обе щеки краем платка, но мерзкое тепло ладони Питера въелось под кожу. Теперь Молли хотелось говорить, но Кэтрин отворачивалась и на все ее вопросы бросала коротко:        — Не знаю.       Молли тоже ничего не знала. Откуда взялся чужак, кто он, зачем пришел и когда собирается вернуться. Как его зовут, какое у него ремесло. Кэтрин вспомнила черный ящик, обитый кожей, и шепнула об этом Молли; та восторженно заявила, что чужак может хранить там сокровища, которые хотел спрятать в неизвестном лесу. И Кэтрин впервые ответила:        — Может быть.       Кривая Молли жила одна. Никто так и не женился на ней, а ведь она ждала целых восемь лет. Говорили, что скоро Молли отдадут старику Финегану; ему нужен сын, иначе эта деревня станет западней для своих жителей. Кэтрин представила, как Молли со своими двадцатью гусями переезжает к Финегану, и в ней проснулись сразу два чувства: насмешка и жалость. Кривая Молли надоела ей, как губящий посевы сорняк, но других подруг у Кэтрин не было. А Кевин и Коннор давно забыли о детских затеях.       Кэтрин была одинока, но смутный страх перед замужеством, ежедневные заботы, бабушка и серый лес позволяли об этом забыть.        — Пойдешь вечером к Питеру? — подмигнула Молли, когда они дошли до ворот. Кэтрин сморщилась, но кивнула.        — И что, он тебя уже целовал?        — Нет! — вспыхнула Кэтрин. Молли засмеялась:        — Значит, сегодня поцелует.       Кэтрин сняла доску, открыла ворота и сухо кивнула Молли. Та постояла еще, глядя с беспечностью птицы, остающейся зимовать на севере, и вдруг ткнула пальцем за спину Кэтрин:        — Что это со старой Салли?!       Кэтрин резко обернулась и выронила доску.       Бабушка так и не сдвинулась с места. Все так же сидела, запрокинув голову, а руки безвольно лежали на коленях. У ее ног, поскуливая, крутился Крепыш. Он тянул бабушку за подол, но она не шевелилась; не разбудили ее ни болтовня, ни скрип ворот, ни радостный лай Крепыша, увидевшего Кэтрин. Повизгивая, Крепыш бросился к ней, и Кэтрин едва удержалась, когда он по привычке схватил ее за подол.       Надо было сделать всего несколько шагов. Двор маленький. Обогнуть пень, подойти к бабушке. Взять ее за руку и потрясти, приговаривая: «Проснись, проснись». И тогда бабушка откроет глаза, по старой-старой привычке попробует что-нибудь увидеть, но вскоре с разочарованием зажмурится. И скажет: «Отведи меня в постель». А потом будет ночь, обычная, скучная, полная шорохов и теней под осенней луной. И Кэтрин выйдет во двор, и Питер схватит ее за талию у ворот, и они поцелуются, а бабушка будет спать, чтобы завтра обязательно проснуться.       Все это будет, если Кэтрин сделает несколько шагов вперед.       Но Кэтрин не могла. Если бы она не ушла… Если бы не польстилась новостью, если бы не променяла спокойствие собственного двора на призрачный запах наружного мира… Снова, как днем, сердце ухнуло в привычный колодец, а в груди вместо него появилась давящая пустота. Ни слез, ни горького комка у горла, ни дрожи в руках. Кэтрин стояла так спокойно и мертво, что Молли начала трясти ее за плечи:        — Не видишь?! Что со старой Салли?!       Кто-то потянул Кэтрин вбок, и она подалась, отошла. Затем сонно огляделась, ища спасителя и смутно веря, что спаситель — снова она сама; но неожиданно взгляд ее уперся в уже знакомую разорванную рубашку.       Чужак. Это было последнее, что Кэтрин осознала ясно. Дальше все будто бросили в тягучее варево из морковки и брюквы: все смазалось, перемешалось — голоса, движения, цвета, удивленные и испуганные лица… Чужак подошел к бабушке и что-то с ней делал, что-то нездешнее; снаружи его кто-то окликал; Молли выбежала за ворота и замахала руками, будто пытаясь отогнать мотыльков; у бабушки дернулась нога; кто-то взял Кэтрин за плечи и посадил ее на пень, а она шла и не понимала — что, зачем, куда… Стук, стук, ух! Стук, стук, ух! Только это было ей известно: редкая, натужная дрожь собственного сердца.        — Вдохни! — крикнул кто-то и поднес к ее носу кусок облака. Кэтрин вдохнула.       В ее ноздри сунули два тонких клинка и протолкнули до самых глаз.       Кэтрин ахнула, чихнула, замахала руками, и вдруг все прояснилось, варево исчезло, сердце ожило; она недоверчиво вдохнула еще и подняла голову.        — Ну все, — чужак улыбнулся краем губ. — Она жива.       Кэтрин не успела ничего спросить или поблагодарить: Том и Сайлас, оттолкнув Молли, схватили чужака и увели.        — Что… — застонала бабушка, и Кэтрин, забыв обо всех на свете чужеземцах, бросилась к ней.