Правосудие птиц

       — Том! — раздался крик. — Том, кто это?!       Кэтрин почувствовала, как хватка ослабла на миг, и дернулась, пытаясь вырваться. Не получилось. Собственные волосы впивались в голову, как тысячи сосновых игл.       Она почти ничего не видела в уже ночной темноте. Слабый свет, бьющий из единственного открытого окна, вырывал из тьмы только разбитую бочку и несколько пар ног. Мужчины толпились под окном. Только Питер — еле заметное серое пятно — размахивал руками и кричал:        — Том, что это ты задумал? Кто это?!       Том явно никуда не собирался ее тащить. Он удерживал Кэтрин за волосы, ожидая, наверное, отца; она не шевелилась. Она сидела лицом к воротам, и в темноте никто бы не отличил ее от любой другой деревенской девушки. Сердце ее колотилось так осязаемо, что Кэтрин могла бы, наверное, взять его в руки и погладить, как испуганную птицу.       «Осязаемо, — повторила она слово, услышанное когда-то от Питера. — О-ся-за-е-мо».       Слова, которые она собирала в сундучки памяти, успокаивали ее. Вечерами Кэтрин пересчитывала улов: услышала от мужчин, додумалась сама, мелькнуло в сплетнях… С каждым новым словом в ней что-то росло. Не то уверенность, не то тревога.        — Что вы тут устроили?!       Земля не тряслась под шагами Могучего Билла, но Кэтрин вздрогнула. Сова. Болотная — однажды такую поймали за холмами и принесли в деревню. Ее отчаянное трепыхание в сети испугало Кэтрин. «Ух! — шептали ей потом по ночам сотни сов. — Ух! У-у-ух!»       Могучий Билл схватил Кэтрин за плечо и резко поднял. Она съежилась, отвернулась, но Билл поймал ее за подбородок и показал всем ее лицо. Не разглядев, мужчины подошли ближе. Кто-то поднес керосиновую лампу к самому носу Кэтрин, и она отшатнулась.        — Да это же Кэт! — рассмеялся Питер. Все посмотрели на него с недоумением. Том разжал руку, и Кэтрин тут же отступила, опасаясь нового нападения.       Нужно было что-то придумать. Другая Кэтрин, как назло, счастливо спала в своем беспокойном мире.        — Ты обещал меня проводить! — выпалила Кэтрин обиженно. — Я ждала тебя и села на бочку, а она как треснет!       Питер почесал нос и ухмыльнулся:        — Ну и глупая ты у меня, Кэт! Выдумала себе что-то и сидела тут… Зашла бы в дом!        — Ей не позволено, — отрезал Могучий Билл. Он уже отпустил Кэтрин: наверное, ожидал увидеть ведьму или вора. Питер нахмурился.       Всполохи жидкого света играли на квадратных лицах с носами-клиньями. Мужчины казались высеченными из неподатливых скал; но вскоре они зашевелились, поняли шутку Питера и громко, рокочуще рассмеялись. В этом смехе потонула и назревающая распря между Питером и Могучим Биллом. Даже Кэтрин, опоясанная весельем, заулыбалась.       Они видели глупую девушку, которая ждала возлюбленного, села на бочку, а та как треснет! Видели, как глупая девушка уползает, краснея от стыда. А потом глупая девушка выйдет за Питера и станет женщиной, краснолицей полной женщиной с вечно засученными рукавами, но над ней всегда будут смеяться, ей не простят этот маленький проступок.       В толпе не было чужака. Кэтрин представила, как он сидит в одиночестве за столом и вспоминает Перепелку, красные глаза врача, собственное бегство… Она сжала губы, ругая себя прежнюю за интерес к чужаку.        — Питер, отведи меня домой. Бабушка ждет.        — Да, — спохватился он. — Да, пойдем.       Он взял у Сайласа керосиновую лампу и обнял Кэтрин за плечи. Она не стала возражать: усталость захватила ее, поработила окончательно. Ужасно хотелось спать. В тусклом свете лампы она не разглядела остальных мужчин, но насчитала около десяти лиц. Полдеревни. Уходя, Кэтрин постаралась выхватить из полутьмы седую клочковатую бороду Финегана, но не успела. Да и что пропойце Финегану делать на совете? Он наверняка спит, обняв бочонок с элем.       Когда они завернули за угол, Питер крепко прижал Кэтрин к себе и спросил:        — Что ты там вынюхивала на самом деле?        — Я ждала тебя.        — Уж мне-то не ври, Кэт. Я тебя знаю: полтора года к себе не подпускаешь, а тут ждать стала. Подслушивала? Подглядывала?       Он шептал ей прямо в ухо, противно облизывая мочку. Кэтрин стало щекотно, и она отодвинулась, но теперь дыхание Питера касалось шеи.       — Я ждала тебя, — упрямо повторила она, отворачиваясь изо всех сил.       Сегодня не было ни звезд, ни луны. Тяжелые тучи с самого вечера висели на горизонте, а когда солнце ушло — радостно захватили все небо. Крошечный островок света в руках Питера покачивался, превращая все вокруг в причудливый мир, полный черных чудищ, угловатых длинноногих людей и сонных мотыльков.       Питер мокро поцеловал ее в щеку и усмехнулся:        — Смотри же, Кэт. Смотри же…       «А может, признаться? — заговорила трусость. — Сказать, что ничего не видела, не слышала. Признаться в глупости, но не в истине».       Кэтрин сжала губы так сильно, что появилась ноющая боль. Нельзя.       Она молчала до самого дома, но у ворот, уже снимая доску и успокаивая Крепыша, повернулась к Питеру:        — Что будет с чужаком?        — Что будет, то будет, — он сплюнул сквозь зубы. — Ты этим себе голову не забивай.        — Вы дадите ему дом, как нам?       Питер поймал мотылька и растер его меж пальцами, смахнул остатки крыльев. Кэтрин смотрела на него прямо, открыто, без любопытства, но упорно.        — Дадим, не дадим… Сами решим. А ты иди в дом, бабушка ждет.        — У вас большой дом. Наверное, он пока будет жить у вас? А потом вы построите ему дом, да? Где? У леса? У гор?       Вопросы сыпались монотонно и равнодушно. Питер сплюнул еще раз, но это не помогло ему побороть гнев.        — Да что ты все о чужаке?! — взорвался он. Кэтрин отступила на шаг и взялась за доску, готовая закрыть ворота. Питер некоторое время смотрел на нее озлобленно, потом опустил голову.        — Не будет он у нас жить. Отец такого не позволит. Поселим его к пропойце Финегану. Старик один, места много.       Пропойца Финеган жил всего в нескольких шагах. Миновать дом Молли, обойти старые кусты орешника — и вот Кэтрин у покосившегося частокола, за которым бродит одинокий голодный баран: весь Финеганов скот.       Питер неловко взмахнул руками, наверное, стыдясь окрика.        — Ты к свадьбе готовься, — он не поднимал глаз. — Скажешь мне потом, какое платье привезти. Старик Финеган сказал, что барьер откроется через месяц.       Месяц!       Кэтрин не стала спрашивать, почему. В последнее время барьер вел себя странно: то годами молчит, то открывается чуть ли не каждый день. Кэтрин со страхом представляла смерть бездетного Финегана и тревожное ожидание, которое последует за ней.       Может, однажды — пусть через сто лет — барьер исчезнет, и все смогут выйти в этот манящий и страшный наружный мир.       Питер вдруг подался вперед и совсем по-мальчишечьи поцеловал Кэтрин в подбородок. Наверняка он метил в губы, но не попал: она успела удачно дернуться. Это разозлило Питера, и он схватил Кэтрин уже совершенно по-мужски, и в этот раз она не смогла сбежать.       Целуясь, он дышал так тяжело, что Кэтрин представляла загнанную старую лошадь. Мокрым, холодным, вялым получился поцелуй; не почувствовав ответа, Питер отодвинулся сам. Посмотрел на нее с укоризной.        — Учись меня любить, Кэт, — сказал он серьезно, без злобы или обиды. — Больше тебя никто тут не защитит.       Когда он отошел шагов на десять, Кэтрин сорвала пучок жухлой травы и бросила ему в спину. Попала, но Питер этого даже не понял. С ним, качаясь, уходил причудливый мир теней.       Дождь забарабанил по дровам и по крыльцу. Кэтрин хлопнула Крепыша по спине и, заперев ворота, в смятении побежала домой.       Бабушка спала. Кэтрин бросила взгляд на склянку нашатырного спирта, но заметила, что бабушка похрапывает. Огонь давно погас, только тлели красные угли. Кэтрин поворошила их, заглянула в котел, выскребла остатки похлебки и съела целую тарелку, давясь слезами.       Откуда взялись слезы — она не могла объяснить. Никто не обидел ее, никто не тронул. Но Кэтрин плакала, и перед глазами, как назло, вставал вороний профиль («Про-филь, про-филь!») чужака. Он смотрел все так же обиженно, но теперь Кэтрин знала, почему.       Она подняла голову и оглядела бабушку.        — Какое преступление ты совершила, старая Салли?..

***

      Он переехал к старику Финегану незаметно, юрко. Кэтрин уснула только под утро, а когда встала, вся их небольшая улица — от угла Финегана до последнего кособокого дома у западных холмов — перекликалась, как стая гусей.       Кривая Молли стояла на пне посреди своего двора и оглядывалась, приложив руку ко лбу: после вчерашнего ливня солнце светило как в последний раз. Еще две соседки точно так же взобрались на пни и бочки. Словно красные куропатки на вересковых пустошах запада, они дергали головами, принюхиваясь и прислушиваясь. Кэтрин успела натаскать дров, разжечь огонь, просеять зерна для похлебки и разбудить бабушку, а соседки все стояли, упорные в своем желании разузнать.        — Молли!       Она нехотя обернулась, но заулыбалась, увидев Кэтрин. Ее перекошенное, но чистое лицо просветлело.        — Дай два яйца, а я потом занесу тебе молока.       Молли поморщилась и оглядела пень, будто раздумывая, как бы доскакать на нем до сарая. Сдалась:        — Возьми сама, Кэт. Я тут… высматриваю.       Кэтрин перелезла через редкий частокол, подобрав юбку, и со смехом подошла к Молли.        — Что ты высматриваешь? Чужака?       Молли кивнула, сосредоточенно прищурившись. Кэтрин смотрела на нее, запрокинув голову. Некоторое время обе молчали, поглощенные мыслями, но вдруг Молли схватила Кэтрин за плечо и шепнула:        — Вон он!       Заметив, что Кэтрин не видно, Молли почти силой втащила ее на пень. Они обнялись, чтобы не упасть, и впились глазами в двор старика Финегана. Там, подергивая обнаженными плечами, умывался из лохани чужак.       Он вытерся каким-то тряпьем и, не замечая пристального надзора четырех пар глаз, ушел в дом. С такого расстояния Кэтрин не могла разглядеть, есть ли у него шрамы — от плетей, от пуль, от ножа Перепелки; а Молли завороженно шептала:        — Видела? Умывается!       Кэтрин пожала плечами и слезла с пня.       Гуси хлопали крыльями, пытаясь перелететь через забор: в них еще не угасло желание последовать за свободными братьями. Кэтрин обошла гогочущее, пахнущее сыростью стадо и зашла в сарай. И остановилась на пороге, раздумывая.       Она хотела приготовить бабушке яичницу. Но корова давала теперь совсем мало молока; если отдать сегодняшнее Молли, то… Конечно, Молли даст яйца и без молока, но обещание есть обещание. Свою корову Молли похоронила, как человека, в дальних горах и много плакала тогда. Кэтрин вспомнила ее красные от холода руки и шмыгающий нос, и что-то заныло в груди — так бывало вечерами, когда бабушку становилось особенно жаль.       Кэтрин вышла из сарая с пустыми руками. Молли стояла на пне и отчаянно вглядывалась.        — Я передумала, — Кэтрин полезла к себе во двор. — Все равно бабушка не любит яйца.       Молли только махнула рукой, не повернувшись к ней.       Крепыш выскочил из тени под навесом крыльца и, повизгивая, запрыгал перед Кэтрин.        — Ну что? — заулыбалась она. — Ну что ты? Ведь ты уже не щенок. Тебе надо охранять наш дом. Чтобы не забирались воры.       Кэтрин уже забыла, как у них появился Крепыш. Он просто был — всегда рядом, всегда веселый; может, она выменяла щенка в далеком детстве. Да, у матери Кевина и Конора лет пять назад разродилась собака, и друзья притащили щенков во двор Кэтрин. Что же она им отдала?       Хлев у Кэтрин был маленький, но одной корове места хватало. Она любила стоять в углу, под крошечным мутным окном, и медленно жевать. День за днем. Неделя за неделей. Кэтрин почему-то часто думала, что в вечной жизни именно коровам будет ужасно скучно.        — Вот и я, — Кэтрин погладила корову по шее, и та шумно выдохнула, отвернулась. В деревне всей живности давали имена. Но Кэтрин порой смотрела на квадратную морду своей коровы, на ее единственный кривой рог, на тяжело опадающие раздутые бока — и не решалась.       В Крепыше была жизнь. В корове — только ожидание, налитое, как вымя по утрам.        — Сегодня в последний раз, — приговаривала Кэтрин, а молоко тихо струилось в деревянную миску. — К середине зимы будет у тебя теленок… Выкормишь — и отдадим Кевину с Коннором, если бычок. А если телка, то останется тут. Ты уже стареешь…       Корова изредка переступала задними ногами и похрапывала, будто обвиняя Кэтрин в том, что она проспала.       Кэтрин отнесла миску домой, перелила молоко в кувшин. Бабушка вздыхала над тарелкой похлебки, но ела.       «Ничего ты не знаешь! — беззвучно крикнула Кэтрин. — Сидишь тут… А там! Там! Но ты все мне расскажешь однажды. Все-все, бабушка. Я от тебя не отстану».       Бабушка вдруг подняла голову, и Кэтрин чуть не выронила кувшин, испугавшись, что в шевелении ее губ все же был звук. Но бабушка тут же уставилась в тарелку и пробормотала:        — Когда вернешься, принимайся печь хлеб.       Кэтрин тяжело вздохнула и, не ответив, вышла.       Миновать дом Молли, обойти старые облетевшие кусты — и вот Кэтрин у редкого частокола, за которым бродит одинокий голодный баран. Никто не знал, откуда у Финегана появился баран; может, выиграл его в пьяной потасовке или купил за предсказания о барьере… Баран ощипал умирающую траву во дворе, а когда понял, что на всю зиму ее не хватит, — начал отчаянно блеять. Сейчас он стоял, понурый, у дома, и глупо колотил в стену рогами.       Кэтрин обернулась. Молли и две соседки не сошли с насестов: смотрели пристально, осуждающе. Кэтрин вскинула подбородок и открыла калитку.       Финеган, наверное, спал где-нибудь в подвале трактира. Он редко жил дома, и двор зарос — тут и там торчали высохшие твердые стебли. Дом обветшал, покосился, и даже глупый баран мог его обрушить.       Кэтрин собрала всю силу, что у нее была, весь свой дух. Но когда она стучала в дверь, ее руки дрожали от самых плеч.       Чужак открыл быстро. Посмотрел на нее с легким удивлением, но тут же натянул свое прежнее равнодушие. Наверное, эту темную рубашку он выкопал из сундуков Финегана — от нее пахло столетней сыростью.        — Я принесла молоко.        — Спасибо, — он взял кувшин и отступил, собираясь закрыть дверь. Сейчас, в свете дня, он казался моложе, чем на площади. Но — суровее. Исчез смутный страх перед деревенскими парнями, исчез тот ворон, что втягивал голову в плечи и бросал на Питера презрительные взгляды.        — Еще я хочу поговорить, — решилась Кэтрин. Она сделала шаг вперед и чуть не уперлась в грудь чужака, но он быстро отступил еще. И еще. Будто приглашая.       Кэтрин приняла эту странную игру. Вошла. Закрыла за собой дверь, представив, как Молли с ужасом цокает языком, а соседки от удивления валятся с пней.       Она не была у старика Финегана с четырнадцати лет. В последний раз он сильно обидел ее — вертлявую девочку с двумя тощими косами. «Не нужна мне тут наружная! — бросил он с таким презрением, что девочка-Кэтрин удивленно открыла рот. — От тебя пахнет тем миром! Пошла прочь отсюда, проклятая!»       И Кэтрин ушла. С тех пор дом почти не изменился — копоть на стенах, грязный пол, затянутые паутиной окна. Чужак провел ее к очагу, где в черном котле что-то булькало. Усадил на единственный целый стул, а сам встал над ней, сложил руки на груди и замер:        — Я слушаю.       Кэтрин поняла, что ей нечего сказать. Она знала много слов — и даже умных, красивых — но все вылетело у нее из головы, как дым в печную трубу. Руки уже не дрожали, но чтобы успокоиться, Кэтрин пришлось оглядеться и сравнить дом Финегана с топью, в которой уже давно никто не тонет.       Она представила, как Финеган по ночам превращается в болотную сову, а его дом — в обросший мхом камень, и незаметно хихикнула. Теперь можно было говорить.        — Хочу знать, кто ты такой.       Чужак усмехнулся:        — Все это спрашивают. Но я не помню. Ничего не помню.       Кэтрин подняла голову. Нельзя было пробиться через пелену этого равнодушия: словно туман, оно волнами стелилось по комнате, завлекая и ее саму.       Она вспомнила признания чужака, Перепелку, дикий топот встревоженных мужчин и, наконец, их же дикий смех. Губы дрогнули, и Кэтрин быстро их сжала. Она снова растеряла слова, но чужак, будто почувствовав это, заговорил сам.        — Я даже имени своего не помню. Только река и лес. Больше ничего.       Сердится, грустит, радуется? Никаких чувств, губы не дергаются ни вверх, ни вниз, глаза спокойны, лицо — при свете дня уже не такое мягкое — застыло. Кэтрин в бессмысленной ярости скомкала подол платья. Даже ее корова мычит, когда ей больно или радостно, а чужак…        — Дай мне имя.        — Что?! — вспыхнула она. — Сам себе дай имя!       Он улыбнулся. Или ей показалось? Чужак злил ее, как прилипший к платью репейник или — того хуже — зубная боль посреди ночи. На миг Кэтрин захотелось взять со стола свой кувшин и вылить все молоко в огонь, но она, сжав кулаки и губы, сдержалась.       Каждый день она давила в себе ярость, радость, тоску.        — Как бы ты меня назвала? — настаивал он. — Могучий Билл предложил ткнуть в указатель имен. Но у них там имен всего десяток.        — Мою бабушку назвали Салли, — фыркнула Кэтрин. — Ты, наверное, будешь Джеком или Джоном. Или Биллом. Биллов у нас уже четыре, будешь пятым.       Чужак улыбнулся, правда улыбнулся, но насмешливо и уголком губ. Заглянул в котел, помешал варево. И вдруг склонился над Кэтрин так низко, что она едва не задохнулась от неожиданности. Прядь его отросших жестких волос щекотала ей лоб.        — Я ничего не помню, Кэтрин, — шептал он, а она слышала другие слова. Желчные, покрытые копотью его преступлений, забрызганные кровью тех «солдат и пьяниц». Он говорил о невиновности, а она слышала: «Да, я их всех убил, ни одного не пожалел. И барьер пропустил меня. Он не пропускает невинных. Он пропускает грешников. Вы все здесь прокляты, Кэтрин, и твоя бабушка — убийца, она зарезала свою дочь и ее мужа, а тебя убить не смогла; завернула в тряпье и притащила сюда, как ягненка. Наружный мир выталкивает грешников, и они оседают тут, словно копоть на дне котла, и ваши души уже так черны, что не очистить песком».       Она зажмурилась и часто задышала, пытаясь убежать от ярких выдуманных видений.        — Дэниел! — выкрикнула она отчаянно. — Я бы назвала тебя Дэниел. Я бы назвала тебя… только перестань… перестань говорить!       Прядь скользнула к ее носу. Чужак выдохнул ей в лицо, громко усмехнулся и поднялся.        — Хорошее имя.       Скрипнула дверь. Шаркая и отплевываясь, кто-то вошел. Кэтрин резко обернулась и увидела Питера: он стоял в дверях, пытаясь сбросить с плеч какой-то мешок.       Он еще не поднял глаза, и она могла вскочить, пригнуться, скрыться. Но вязко протащилось целое мгновение, и Питер присвистнул:        — Кэт! Что ты тут забыла?