Правосудие птиц

      Кэтрин так и не смогла узнать, что чужак сделал с бабушкой. На следующее утро пришла мать Кевина и Коннора, повитуха, и заявила, что бабушке немного осталось. Кэтрин спросила, с чего повитуха это взяла, и ответом было: «Я чувствую, когда остается мало огонька».       В бабушке что-то изменилось. Она весь день просидела у очага, глядя в огонь, и не замечала испуганную суетливость Кэтрин. От похлебки, в которой сегодня наконец-то появилось мясо, бабушка отказалась.       Мясо принес Питер. Утром он, молчаливый и понурый, положил у порога целую баранью ногу, обмотанную мешковиной. Кэтрин приняла подарок без улыбки, радуясь, правда, что Питер не стал дожидаться благодарностей и быстро ушел.       Она хотела спросить про чужака. Вопрос подступил к самым губам и собирался уже вырваться, но Кэтрин сумела сдержаться. Пока чужак не станет частью деревни и не врастет в серые скалы по самый пояс, нельзя о нем спрашивать. Сейчас он — враг, чужеземец; как щепка, застрявшая в ноге после порубки деревьев, он убивает распухшее тело спокойствия.       Деревня колыхалась. Слухи ползли от дома пропойцы Финегана к Кривой Молли, от Дугласа-трактирщика к старейшинам, от Кевина к Кэтрин. Все шептались о чужаке, а меж тем подходило время горной разведки, которую ненавидели все мужчины.       Деревня была круглой — словно повторяла за барьером; Кэтрин жила на самом краю, ближе всех к лесу, дальше всех от скал. А дед Питера, говорят, вырубил свой дом из вековых сосен: притащил их с гор на своей спине, как великан из забытых сказок. Дом семьи старейшин возвышался над хлипкими крышами и тянулся к горам.       Каждую неделю Питер выходил из дома в наглухо застегнутом пальто и в шляпе из войлока. Он брал с собой трех мужчин: Тома, Сайласа и кого-нибудь еще. Кого-нибудь смелого. Деревня оползнем стекала со склона; встав на пень, Кэтрин могла видеть, как высоко в горах рыщут Питер и его спутники.       Питер никому не рассказывал, зачем они ходят в горы. Но не было семьи, которой не коснулся бы его призыв: как только мужчине исполнялось двадцать, его посылали на разведку. Кевин и Коннор отлынивали уже второй год. Однажды, думала Кэтрин, заберут и их.       Мужчины, побывавшие в горах, тоже никому ничего не рассказывали. И нельзя было понять, что закрывает им рот: угрозы Питера или собственный страх. Однажды Кэтрин зашла в трактир Дугласа и увидела, как скорчился за дальним столом Артур, сын сапожника. Он пил эль. Кружку за кружкой.        — Ну и дрянное пойло! — крикнул он вдруг, и Кэтрин отвернулась, чтобы Артур не заметил ее. Кажется, он никого не замечал.        — Какое есть! — фыркнул Дуглас. Его вытянутое лицо побледнело от гнева.        — Какое есть, надо же! — передразнил Артур. Когда он встал, Кэтрин засуетилась, заворачивая бутыль эля в платок; но Артур так и не подошел. Он стоял за столом, покачиваясь, и почти бессвязно кричал:        — Поят нас этим элем… Что мне эль?! Я пробовал джин, дайте мне джина! О, они привозят джин из наружного мира. Прямо в бочках. И прячут в подвале у Питера! А нам ни глоточка! А мы идем в горы… Зачем мы идем в горы? Дайте нам джин, чтобы не было страшно идти в горы!       Кэтрин выбежала из трактира, прижимая бутыль к груди, и с тех пор обходила Артура стороной. Как и он ее. После первой разведки он больше не сутулился, а в уголках его раскосых глаз залегли морщины. Порой они встречались в лесу или на площади; тогда Артур опускал голову и бросал на Кэтрин странный полубезумный взгляд, который она не могла ни с чем сравнить. Ни одна птица так не смотрела, ни одно животное. Кэтрин боялась Артура, боялась разведок, боялась гор и холмов, за которыми жили эти «шотландцы» с бешеной кровью.       В тот день Кэтрин снова тяжело работала: колола дрова. Привычно махала топором, привычно отбрасывала чурки, привычно отступала, чтобы шальная щепка не попала ей в лицо. Бабушка спала. Выходя, Кэтрин проверила, дышит ли она.       Мах, звон, стук; мах, звон, стук. Снова и снова. Кэтрин вспотела. Ее тонкое льняное платье неприятно прилипало к спине. И пока руки ее работали, голова распухала от вопросов и тайн, которые ей никогда не разгадать. Откуда взялся чужак? Почему пришел именно в тот миг, когда бабушке стало плохо? Что он с ней сделал, как вылечил? Куда его потащили и где теперь держат? Почему не дадут ему дом, как бабушке Кэтрин?       Может, бабушке Кэтрин поверили, потому что она была женщиной. Старой женщиной с ребенком на руках; такие не прячут сокровища в лесу, у таких ничего не бывает за душой.       Чурка неудачно отскочила и попала Кэтрин в колено. Она вскрикнула, еще не почувствовав ничего, и согнулась, выронила топор. Через мгновение колено пронзила боль, и Кэтрин зло пнула чурку, словно та была виновата.       На несколько минут все затихло. Кэтрин сидела на холодной земле и, сжав губы, терла колено. Постепенно тупое онемение спадало, и боль усиливалась, заострялась; когда стало совсем невмоготу, Кэтрин сухо всхлипнула, проклиная топор, деревню, весь этот тихий серый мир. Под колено словно вогнали нож и протолкнули до самого бедра: такой режущей, дрожащей, невыносимой стала боль.       Кэтрин переждала эту муку, молча кусая губы. Слезы не появились: она плакала очень редко. Вскоре нога снова повиновалась ей, и Кэтрин, опираясь на пень, встала.       Но тут же, как срубленное молодое дерево, повалилась на землю. Прислушалась.       За оградой негромко разговаривали двое. Кэтрин сразу узнала голос Тома, а второй никак не давался ей, пока она не осознала — чужак!        — Я должен проверить, — сказал он.        — Что там проверять? — фыркнул Том. — Кэт тебя не впустит. Не нужны ей наружные в доме.       О том, что Кэтрин сама была из «наружных», Том наверняка забыл. Кэтрин высунула голову из-за пня и вгляделась в щели ворот, но ничего не увидела. Только над воротами маячила лохматая макушка чужака: он был выше Тома на полголовы.        — Я должен проверить. Она может умереть.       Том громко сплюнул.        — Умереть она может! Умрет — закопаем.       Чужак молчал. Некоторое время Том пыхтел и топтался, но все же крикнул:        — Кэт!       Залаял Крепыш. Кэтрин, пригибаясь, побежала за поленницу. Там выпрямилась, одернула платье и вышла, сделав вид, что была на заднем дворе. Сняла доску, открыла ворота, улыбнулась Тому и даже краем глаза не посмотрела на чужака.       Нельзя на него смотреть. Он — враг, щепка в ноге, одинокий ворон, сидящий на тонкой ветке умирающего дерева.       Она заметила, что и чужак на нее не посмотрел. Обойдя Кэтрин, он пошел к дому так уверенно и вместе с тем равнодушно, что она возмутилась.        — Ладно! — крикнул Том. — Быстро! Я жду здесь!       Словно невзначай он достал нож и протер его засаленным рукавом. Чужак даже не обернулся: он уже стоял у двери и ждал Кэтрин. В руках у него был все тот же обитый кожей ящичек.       Кэтрин впустила его, закрыла за собой дверь и впервые посмотрела чужаку прямо в лицо.       Почему-то ей казалось, что в наружном мире нет грубых рук, выпирающих скул, обрубленных носов… Чужак и впрямь был совершенно другим: мягкое лицо, равнодушные умные глаза, тонкий нос с горбинкой. Но Кэтрин, не увидев яркой нездешней красоты, разочаровалась.        — Где она? — спросил чужак, оглядываясь, но Кэтрин не успела ответить — он увидел бабушку сам.       Она дремала в кресле у погасшего очага. Кэтрин оставила ей похлебку, но бабушка не поела. Снова. Вот уже третий день.       Чужак поставил ящик на пол и взял бабушку за руку. Она мерно дышала и не шевелилась, а рука ее безвольно покоилась в его уверенных руках. Кэтрин стояла у двери и смотрела внимательно, пристально, жадно.       Он шевелил губами, и Кэтрин вскоре поняла — считает. Отсчитав что-то, понятное лишь ему, чужак прижал два пальца к горлу бабушки и сосредоточенно посмотрел на нее.        — Сколько дней она не ела?       Кэтрин вздрогнула и ответила не сразу.        — Уже третий день. Утром я ее кормлю, но когда я занята, она забывает… Не хочет.        — Слабый пульс, — он встал. Кэтрин заметила, что его переодели в здешнее: темное пальто, потертые на коленях штаны, заправленные в сапоги. Смотрел чужак почти обиженно, как те первые люди.       Оставался только запах. Его нельзя было перебить.        — Что такое пульс?        — Стук сердца, — объяснил он мгновенно. — У твоей бабушки плохо стучит сердце.        — Почему?       Кэтрин тут же пожалела, что задала вопрос: наверное, чужак посчитает ее навязчивой и уйдет прямо сейчас. Но он был слишком равнодушен ко всему и ко всем, кроме бабушки. На расспросы Кэтрин — долгие и настойчивые — он отвечал коротко, а сам возился у кресла, доставая из ящика странные железки и склянки.        — Ты лекарь! — радостно выпалила Кэтрин. Она видела такие склянки у повитухи — туда обычно наливали только эль. Его полагалось пить мужу роженицы, чтобы он не врывался в комнату и не мешал работе.       Но ответ был странен.        — Нет.        — Тогда кто ты? И откуда ты знаешь, как надо лечить бабушку?       Он выпрямился и стряхнул с рукава колючку, прилипшую еще на улице.        — Я не знаю, как ее надо лечить. У нее слабое сердце. В тот раз она была в обмороке, и я дал ей нашатырный спирт.        — Что! — вскрикнула бабушка.       Кэтрин подскочила к ней, схватила за руку. Бабушка оглядывалась так беспомощно, словно тонула в бесконечной тьме в первый раз. Кэтрин посмотрела на ее дряблые, пятнистые от родинок руки и сжала губы, чтобы не всхлипнуть. Так было всегда. Вечерами Кэтрин жалела бабушку до острой боли в груди, понимая, что однажды всему придет конец и останется только холмик далеко-далеко в горах.        — Кэтрин, это ты? Где ты была?! Снова по лесу бродила?..       Чужак улыбнулся, и Кэтрин посмотрела на него с удивлением. Он улыбался так, словно знал ее маленькую тайну, словно вместе с ней смотрел на рыболовную сеть крон, которая делит небо на крошечные островки.        — Кто это рядом с тобой, Кэтрин?       Улыбка исчезла. Чужак быстро сложил все обратно в ящик — Кэтрин не успела рассмотреть — и пошел к выходу. Бабушка внезапно так осознанно посмотрела ему вслед, что Кэтрин вздрогнула. Нет, зрение не вернулось к ней, чужак не оказался волшебником; но когда за ним закрылась дверь, бабушка легла на спинку кресла и хрипло попросила поесть.        — Я сейчас, сейчас! — Кэтрин выбежала, боясь, что не успеет. Нужно было что-то сказать: она чувствовала — Том не зря ждет чужака с ножом.       Не успела. Уходя, Том заботливо закрыл ворота. Гнаться за ними по улице уже не подобало. Кэтрин взобралась на пень и еще долго смотрела, как они уменьшаются, поднимаясь в гору, а потом зашла в дом.       Оказывается, чужак оставил на столе склянку с причудливыми узорами. Кэтрин поднесла ее к носу и чихнула, уловив знакомый резкий запах. Как он сказал? На-ша-тыр-ный… спирт.        — Есть хочу!        — Сейчас, сейчас! — Кэтрин бросилась во двор, набрала дров и начала разжигать огонь. Вскоре утренняя похлебка закипела, а бабушка все так же мерно качалась на кресле, умиротворенная и родная.       Кэтрин успокоилась. Даже, проходя мимо, крепко поцеловала бабушкину седую голову. Та ничего не сказала, не пошевелилась, но Кэтрин было достаточно собственной тихой нежности.       Почему-то ей казалось, что теперь все изменится. Незримо. Как меняется по весне лес — сначала серый, он за какие-то недели расцветает до неузнаваемости. Может, и ее жизнь…       Но была и тревога. Суровый взгляд Тома, крепкий захват деревенских парней, презрительные смешки Питера… Чужака не полюбили здесь, не признали. Кэтрин никак не могла понять, почему. Значит, его держали в доме пропойцы Финегана, а теперь повели к отцу Питера; но зачем нужно было столько ждать?       Бабушка съела — наконец — целую миску похлебки. Кэтрин есть не могла, только задумчиво водила ложкой и отделяла зерна от кусочков моркови и мяса.        — Скажи своему дружку, пусть не приходит к нам. Шальная! Дружка завела. Вот задаст тебе Питер…       Кэтрин подняла на нее глаза и беззвучно сказала: «Никакой он не дружок, а чужеземец. Из наружного мира. Ничего-то ты не знаешь!»        — К свадьбе готовься лучше. Купит тебе Питер платье? Смотри, самое красивое выбери.       «Ничего он мне не купит. И не надо, — продолжала Кэтрин свою речь, слышную только ей. — Ни подарков его, ни его самого».        — А когда он возьмет тебя с собой в наружный мир, ты смотри там, не глазей на все подряд. И сбежать не вздумай!       Кэтрин выронила ложку, и ее глухой стук заставил бабушку очнуться. Она заерзала, попыталась встать и протянула руки — мол, помоги. А Кэтрин еще долго сидела, пораженная простотой этих великих слов, и не понимала, никак не понимала, почему бабушка так много знает и так мало говорит.

***

      Вечером за Кэтрин пришли. Она еще не успела очнуться после бабушкиных слов, но сестрам Питера было все равно. Они взяли Кэтрин под локти и повели вверх по улице — к дому старейшин. Кэтрин почти не слышала их навязчивый разговор, лившийся в оба уха; различила только сплетни о чужаке. «Он свой ящичек из рук не выпускает! — Бетси, младшая сестра Питера, едва не захлебнулась восторгом. — Ну отец ему и задаст, ну и задаст!»       Агнес, старшая сестра, промолчала и лишь поторопила Кэтрин, которая шла слишком вяло. Только у самого дома она почему-то остановилась и пробормотала, глядя на западные холмы:        — Поздно в этом году зацвел вереск. Припоздает зима.       Кэтрин поежилась: для опаздывающей гостьи зима заявляла о себе слишком рано.       В большой комнате поставили несколько лавок. Там собрались почти все женщины деревни. Привели и маленьких детей: их гомон оглушил Кэтрин еще на пороге. Когда сестры ввели Кэтрин, все сразу посмотрели на нее пытливо, оценивающе, с легким презрением, а некоторые — молоденькие — и с завистью.        — Подойди, — сказала мать Питера. Она сидела у окна, положив на колени шитье, и оглядывала Кэтрин совершенно равнодушно.       Кэтрин видела ее во второй раз. Она ничуть не изменилась — те же глубокие морщины у краев губ, тот же грубый мужской нос и те же светлые, как у сына, глаза. Разве что потучнела немного.       Кэтрин подошла и застыла в трех шагах от нее. Мать Питера усмехнулась — совсем как сын — и махнула рукой:        — Решайте сами.       Женщины загудели. Кэтрин захотелось закрыть глаза — так можно было унестись в лес и думать, что это птицы галдят. Ссорятся за лучшие деревья для постройки гнезд. Хлопочут над птенцами. Скоро птенцы встанут на крыло и улетят далеко-далеко: в мир, где невесту не обсуждают всей деревней, где не нужно прятать глаза от назойливых женщин.        — Что вы тут устроили?!       Кэтрин резко открыла глаза и сперва не поняла, почему женщины сбились в кучу и затихли. Огляделась. В дверях стоял отец Питера — высокий, тучный, с крепкой толстой шеей, на которой его маленькая приплюснутая голова смотрелась нелепо. За ним толпились Том, Питер, Сайлас и… чужак. Кэтрин мгновенно отвела глаза, почти испугавшись.       Мать Питера встала — прямая, как ствол вековой сосны, — и медленно подошла к мужу.        — Наш сын женится. Эта девушка не нравится мне. Я собрала совет, как в старые времена.       В совиных темных глазах ее мужа блеснула ярость.        — Старые времена давно прошли. Прогони этих наседок и закрой двери.       Мимоходом он взглянул на Кэтрин, но так, словно она была старым колченогим табуретом. Чужака увели куда-то вглубь дома, а Кэтрин и всех остальных действительно прогнали — так быстро, что никто не успел возразить.       Кэтрин нашла в толпе Кривую Молли и прижалась к ее плечу, вздрагивая. Молли несмело улыбнулась:        — Я бы выбрала тебя в невесты старейшине. Ты и шить умеешь, и стирать, и похлебка у тебя хорошая… Да только они все галдят и галдят. Говорят, нельзя старейшину на чужеземке женить. Нельзя. С ума сойдешь, Кэти! Как ступишь на ту землю — с ума сойдешь, как лошадь!       Кэтрин задрожала еще сильнее. Ни руки, ни ноги не слушались ее. Пришлось опереться на Молли. Вопросы и ответы носились в ее голове подобно стае голодных ворон, и карканье собственных мыслей оглушало Кэтрин. Как в те душные ночи, ей хотелось что-нибудь сделать: заплакать, закричать, сбежать… Но она могла только идти вдоль дома, обессиленная.       Вдруг она остановилась. Из окна слышался громкий мужской разговор. Кэтрин захотелось его послушать, так сильно захотелось, что она выпрямилась и заявила:        — Питер обещал отвести меня домой.       Молли прищурилась — отчего ее глаза почти пропали — и покачала головой:        — Совсем уж стемнело. Когда он выйдет, этот твой Питер?        — Скоро, — Кэтрин никогда не врала так убедительно. К ней вернулись силы.       Молли явно не хотела оставлять Кэтрин здесь, но в конце концов сдалась. Ее искривленная тяжелым трудом спина еще долго мелькала в толпе, а потом женщины скрылись за домами, растворились в вечерней мгле. И Кэтрин осталась одна.       Она прижалась к стене, но поняла, что слышны только голоса — не слова. Нужно было подобраться ближе. Кэтрин огляделась: неподалеку валялась пустая дубовая бочка. Она подтащила бочку к стене, взобралась; теперь она могла прижаться ухом к ставням и слушать.       Кэтрин не шевелилась и крепко держалась за бревно в стене. Если бочка треснет — всему придет конец; но вскоре разговор поглотил и тревогу, и страх, и мучительное ожидание разоблачения.       Многое уже было рассказано. Кэтрин уже никогда не узнает, в чем чужак успел признаться; сейчас ему задавали — снова и снова — странный в своей простоте вопрос:        — Почему барьер пропустил тебя?       Никто не должен этого знать. Если бабушка не врет, то барьер стирает воспоминания. Но правда, было в чужаке что-то… осознанное. «Осознанное», — повторила Кэтрин мысленно, пережевывая это слово, как жесткое мясо. Он явно понимал, что творится вокруг. И явно не зря всюду носил с собой этот ящичек.       Когда вопрос задали в седьмой раз, чужак заговорил. Сперва он сказал, что ничего не помнит. Тогда вопрос задали в восьмой раз. Отец Питера был готов гудеть сколько угодно; вечер уже растаял, уступив ночи, и Кэтрин продрогла на ветру. Но она вцепилась в бревно и не собиралась отступать.       Кэтрин чуть не упала, когда послышался вскрик. Еле удержалась, прильнула к стене, выдохнула; это был чужак — он признавался, и сказки бабушки разрывались по швам, как старые простыни. Больше она ничего не замечала: только два голоса — прерывистый и гудящий; только стук громадных деревянных часов в глубине комнаты; только слова.        — Я совершил преступление.        — Какое преступление ты совершил?        — Я убил человека.        — Одного?        — Нет.        — Двоих? Троих? Четверых?        — Нет.       «Спаси нас, защити нас, не оставь нас, — беззвучно забормотала Кэтрин. — Только ты наш благодетель и отец родной, только ты даешь нам надежду в кольце вражьем…»       Кэтрин чувствовала себя птицей, мертвой птицей: ее крылья застряли в расщелине скалы, и ветер ободрал ее мягкий пух. От холода слезились глаза и слабели пальцы. Она представляла, как чужак заносит над убитыми топор, прищурив свои умные глаза, и от этого пальцы слабели еще быстрее.       — Как ты их убил? Это были женщины?        — Нет. Это были мужчины. Они держали меня взаперти. Дьяволу известно, чем они меня поили. Но однажды я вырвался и убил их всех — этих пьяниц и бывших солдат, этого врача с красными глазами…        — Нет, — низко загудел отец Питера. — Мы не верим. Ты никого не убил.        — Я украл его ящик с лекарствами и инструментами. Я должен был где-то спрятаться.        — Нет. Мы не верим. Ты никого не убил.       И тогда он встал. Кэтрин явственно услышала скрип стула и топот.        — Я убил их всех, зарезал, как мелкий скот, — начал он с равнодушием, которое уже было ей знакомо. — Сначала я украл у матроса по кличке Перепелка нож. Он прятал нож под матрас, но я-то знал, видел это каждый день. Сперва я перерезал горло Перепелке, а потом и всем остальным. Это было легко. Шеи у них были мягкие, как сливочное масло.        — Нет… — начал было отец Питера, но чужак ударил кулаком по столу, и все замолчали.        — В нашей палате было восемь человек. Я убил шестерых. Один сбежал. Я не стал за ним гнаться. Мне нужен был врач, и я нашел его спящим в своем кабинете. Он ничего не успел сказать, никого не успел позвать. Я вогнал ему нож под кадык, и он дернулся, а кровь полилась черная-черная… Я даже удивился — отчего она такая черная? Но не было времени. Я переоделся в его рубашку и штаны, взял ящик и вылез через окно на задний двор. Оттуда можно было пробраться на безлюдные улицы и уйти прочь, прочь из города, в котором остался только пар.       «Горе нам пошли, голод пошли нам, но прости нас, прости, — бормотала Кэтрин. — Мы не чтили тебя, прости. Мы не пели тебе песен, прости. Мы не строили тебе церквей, прости».       Бочка заскрипела. Кэтрин покачнулась, но удержалась. Ее тошнило от нестерпимого холода, который комом собрался в животе и давил изнутри.        — Я хотел переждать все в лесу. Я ничего не знал о вашей деревне. О вашем барьере. Никогда не слышал. У нас в городе о такой чертовщине не говорят. Я просто бежал. И нашел этот лес. Я просто шел напролом, куда глаза глядели, куда ноги вели. Увидел реку, решил перейти. Потом меня нашли твои сыновья. Теперь ты мне веришь, Могучий Билл? Теперь ты мне веришь?!       Бочка треснула. Целое мгновение стояла оглушительная тишина, а потом Кэтрин с криком повалилась на землю — и дом ожил. Застучали сапоги. Кто-то открыл окно. Кто-то кого-то позвал. Все топтались, собирались, хлопали дверьми и ставнями… А Кэтрин, зажимая себе рот рукой, в ужасе ползла к воротам — прочь, прочь, прочь.       Слишком медленно. Когда Кэтрин почти добралась, кто-то схватил ее за волосы и резко, равнодушно поднял.