Правосудие птиц

      Кэтрин со смертельным унынием наблюдала за тем, как Питер одну за другой уничтожает ее нехитрые мечты.       Выйти замуж в красивом платье из наружного мира?        — Сойдет и это льняное. Обвяжешься веревкой, если слишком широкое. На голове у тебя будет вересковый венок. Красавица!       Выбраться из деревни после свадьбы?        — А что, твой ухажер тебе не все рассказал? Только о поездах? Вот же дурень! Приманил тебя сказкой о паровых махинах? Как поженимся, начнешь моей матери помогать. Она стара уже. Не так сноровиста, как в былые годы.       Любить — пусть самого Питера, пусть не сейчас, но любить?        — И смотри у меня! Я человек прямой. Если что не нравится — скажу. А ты язык не распускай, Кэт. И чтобы дома сидела, пока я на разведке! Знаю я вас! Соберетесь у кого-нибудь и давай молиться…       Питер ухитрился вместить в короткую прогулку столько приказов, что Кэтрин забыла больше половины. Он вел Кэтрин в свой дом. Невесте и жениху не полагалось спать в одном доме накануне свадьбы, но этот закон когда-то выдумали старейшины. Им же легче нарушить.        — Бабушка, — тихо попросила Кэтрин, поравнявшись со своими воротами. — Я только посмотрю, как она. Я никуда не сбегу.       Питер огляделся, прищурился и в конце концов отпустил. Но встал у самых ворот и смотрел вслед.       Кэтрин вбежала в дом и крикнула:        — Бабушка!        — Что! — отозвались тотчас. Голос доносился сверху.       Кэтрин поднялась, вошла в спальню и увидела бабушку сидящей у окна. Она вглядывалась в сумерки с тлеющей надеждой что-то понять; почувствовать свет на вечно прикрытых веках.        — Ты поела?..       Бабушка даже не заметила ее. Может, она и откликнулась, сама этого не заметив, как птицы иногда откликаются на человеческий крик. Кэтрин схватилась за дверной косяк — ноги плохо держали ее — и всхлипнула:        — Меня уже уводят, бабушка. Скажи мне что-нибудь. Скажи мне что-нибудь хорошее.       Она неожиданно обернулась. В комнате было совсем темно, и Кэтрин не могла рассмотреть, открыты ли у бабушки глаза.        — Питер уже взял тебя в жены?       Скрипучим, как старая дверь, был ее голос. Кэтрин стало щемяще жаль бабушку, остаток ее бессмысленной жизни, весь этот рассохшийся от дождей дом. Слезы выливались толчками, будто что-то их крепко держало внутри.        — Завтра. В доме старейшин. Я выйду замуж в платье какой-то покойницы…        — Но ты же выйдешь за Питера?       Кэтрин сжала губы и резко выпрямилась.        — Да! — выкрикнула она со всей злобой, какую только могла откопать в себе. — Да! Да! Это Питер! Довольна? Я его не люблю… нет, я его ненавижу, ненавижу его грубое лицо и грубые руки, ненавижу эти слюнявые поцелуи… Он дышит, как загнанная лошадь, а ладони у него колются! И наваливается, как бык на корову… Не люблю!        — Но… — протянула бабушка простодушно, — кого же ты любишь?       Наверное, Кэтрин казалась ей ужасно далекой и малознакомой. Наверное, бабушка забыла все спокойные вечера, вкус нехитрой похлебки с морковью, редкие-редкие мгновения веселья, ночные сказки… Забыла, как вырастила Кэтрин в этом умирающем сером мире.       Она ничего не могла сделать. Она не могла даже встать, обнять, успокоить. Только смотрела — и непонятно в потемках, с недоумением, с жалостью… или с равнодушием.       Кэтрин вытерла слезы и, сдерживая остаток гнева, быстро ушла. О бабушке позаботятся. Может, завтра Питер разрешит забрать ее в дом старейшин.        — Я сейчас! — бросила она Питеру, подбегая к хлеву.       Кевин все еще сидел в углу, набросав на себя солому. Корова встретила Кэтрин коротким мычанием, Кевин — вздохом облегчения.        — Во что это тебя одели? — он начал выбираться из-под соломы.       Кэтрин его остановила.        — Подожди.        — Еще ждать? Кэтрин, я голоден!       Она устало вздохнула и взяла Кевина за плечи:        — Скоро придет Дэниел. Он тебя вытащит, накормит и будет защищать.       Рябое круглое лицо Кевина разом сморщилось от удивления:        — Это еще почему? Он же наш враг! Он в лесу стрелялся с нами! Тебя хотел заполучить!        — Ни в кого он не стрелял, — мягко возразила Кэтрин. — Он просто хотел поговорить с Питером, а вы переполошились.       Кевин повел плечами и буркнул:        — Не буду я никого ждать. Возьму да и выйду к старейшинам.        — Ты подстрелил человека, который живет в их доме. Не будет тебе пощады. Они сбросят тебя с самой высокой скалы.        — Кто сказал?        — Они сами!       Кевин недоверчиво хмыкнул, но лицо его разгладилось. Еще некоторое время он растерянно мял пучок соломы, но в конце концов сдался.        — И что мне дать Дэниелу взамен?        — До-ка-за-тель-ства! Ты расскажешь ему, что видел в той скале. И откуда взялись золотые монеты.       Растерянность превратилась в недоумение, а потом — в страх. Кевин зашуршал соломой, отодвигаясь.        — Не было никаких монет!        — Были, — успокоила его Кэтрин. — И ты все расскажешь Дэниелу. Иначе…       Договаривать она не стала: Кевин и так все понял. Но было в его ужасе что-то необычное: словно правда могла наказать его гораздо сильнее, чем ложь.       Когда она уходила, Кевин приподнялся и протянул вслед:        — Вот и замуж идешь?       Кэтрин не ответила.

***

      Сегодня удалось достать бумаги. Том торопливо вывел силуэты — Питер и Кэтрин в предсвадебном танце. Платье от ветра надувалось пузырем. Давно в этих холмистых краях не бывало таких сильных ветров.       Платье-пузырь, венок на голове, губы крепко сжаты, держит Питера за руку так, словно он превратился в лягушку. Том усмехнулся и нарисовал Кэтрин улыбающейся, но потом пожалел — безжизненным, словно у деревянной куклы, стало ее лицо.       Он шел за молодоженами до самой площади. Так полагалось — младшие следуют за старшими. Сестры семенили позади, изредка перешептываясь о том, какая ужасная сегодня погода: волосы у них стали похожи на разграбленные гнезда. Толпа держалась поодаль, и в ней Том не видел чужака. Наверняка побоялся прийти; ему бы только на словах геройствовать. Даже на эту свою дуэль не явился.       На площади Кэтрин и Питер по очереди выпили эля. Вытерев губы, Питер крепко поцеловал Кэтрин: она не успела отшатнуться. Толпа ахнула, но затем рассмеялась. Том вздохнул.       Он хотел показать Кэтрин рисунок, немного рассмешить ее, но она все время оказывалась слишком далеко.        — Ничего, — шепотом успокоил он себя. — Скоро с ней можно будет поговорить как следует. Скоро она станет одной из нас.       Питер взял Кэтрин на руки, когда уже поредевшая толпа оказалась у подножия горы.        — Ну все! — крикнул он. — Идите домой!       Толпа разошлась нехотя, но с пониманием собственной беспомощности. Незнающих там было мало: только дети и четыре незамужние девушки. Все мужчины, переступившие порог двадцати, побывали в скале; порой Том радовался, когда прибавлялся еще один «свой».       Но летними душными ночами, когда луна уходила, а невидимый барьер давил особенно сильно, Том обнимал себя за плечи и мелко дрожал от страха в собственной кровати.       В такие мгновения нужно было вскочить и нарисовать что-нибудь, хоть что-нибудь. Но бумагу и уголь удавалось достать раз в неделю, если повезет; а Питер с отцом рано или поздно нашли бы все тайники. «Неужели ты не из нас? — спросили бы они. — Кто твой отец? Кто твоя мать? Где ты живешь? Кто ты?»        — Я хочу пойти сама, — пробормотала Кэтрин. Питер сделал вид, что не услышал.       Но на полпути все-таки пришлось ее опустить: Кэтрин вскрикнула и заявила, что ее укусила какая-то мошка. Оказавшись на земле, она сердито посмотрела на Питера и отошла на несколько шагов:        — Сказала же, пойду сама!        — Я грызу чужие объедки и не плююсь, а ты ворчать вздумала?!       Они встали друг напротив друга, сжимая кулаки. Распущенные волосы Кэтрин лезли ей в рот. Питер сплюнул. Еще. Еще и еще; не помогало.        — Успокойтесь, — попросил Том. — Нужно вернуться в деревню до темноты.       Кэтрин посмотрела на него с бесконечным презрением и фыркнула:        — Не полезу я в вашу скалу! Что за глупый обычай?!        — Послушай, Кэт, — Питер подошел к ней и взял за локоть. — Чтобы выйти в наружный мир, тебе нужно полезть в скалу.        — А что, иначе барьер меня не выпустит?       Том и Питер кивнули.        — А как же он впускает тех, кто в скале ни разу не побывал?       Том и Питер переглянулись. Ответить было нечего, и Питер потащил Кэтрин силой — как делал всегда.       Тому казалось, что тянущиеся в небо острые кроны похожи на чьи-то костлявые пальцы.       Скала встретила их неприветливым молчанием. Чем ближе они подходили, тем неохотнее шла Кэтрин; не зная ничего, она все же могла чувствовать, как скала будто насмехается над ними. Том вспоминал, как полез в первый раз, и морщился: лучше бы он не ввязывался во все это. Тюрьма, не иначе. Порой ему хотелось стать огромным, как горы, и раздавить деревню, барьер, лес… Он даже представлял, как барьер крошится под сапогом великана; но скала… нет, скала впилась бы в ногу, словно забытый гвоздь.        — Ну… — Питер начал обвязывать Кэтрин веревкой. — Не бойся, мы тебя быстро вытащим. Моргнуть не успеешь.        — Успею!       Том пригляделся: «рот» скалы был чем-то заткнут.        — Эй, Питер!       Оставив Кэтрин, они подошли к самому основанию скалы и раздраженно выдохнули — в щели намертво застряла туша оленя. Питер взял заднюю ногу оленя и потянул, но тщетно.        — Как он сюда втиснулся?!       Том пожал плечами, усаживаясь на землю. Кэтрин невозмутимо разглядывала веревку, но не пыталась ее развязать. Через некоторое время Питер, уставший и злой, грузно опустился на полусгнившее бревно и пробормотал:        — Не вытащить.       Буроватая шкура оленя вдруг посерела. Том заморгал, протер глаза и вздохнул с облегчением — показалось. В последнее время мир слишком часто терял краски: закаты светились мягко и тускло, рассветы напоминали не розовые девичьи щеки, а рыбье брюхо… Том боялся, что однажды все растает в вечной серости, и только скала — о да, скала — будет вересково-зелено-черной, как сейчас.       Он протер лицо обеими ладонями и помотал головой, отгоняя страхи. Открыв глаза, Том заметил, что Кэтрин пристально смотрит на него — без презрения или отчаяния, но с любопытством.        — Том, возьмись-ка за другую ногу!       Вдвоем они тянули мертвого оленя еще с полчаса. Том выдохся. Питер постоянно тряс головой, чтобы смахнуть капли пота. Олень застрял так крепко, что даже не сдвинулся; в конце концов Питер повалился на сухую траву с тихим стоном:        — Ладно, ладно!       Все молчали, но было ясно — нужно вернуться. Питер с досадой пнул олений зад и двинулся к деревне. Том и Кэтрин шли позади.       Улучив момент, Том сунул Кэтрин рисунок свадьбы — хмурые лица, платье-пузырь, морковка и отсутствие любви — и шепнул:        — Не бойся, он не станет тебя трогать сегодня.       Кэтрин спрятала рисунок в рукав и обхватила себя руками, защищаясь от вечерней прохлады. Ветер стих. Когда Питер отдалился — он шел быстро — Кэтрин придвинулась к Тому:        — Почему не станет? Обычай такой?        — Ты не с нами. Пока ты не с нами, женой ты ему не будешь.       Губы Кэтрин задрожали, будто она изо всех сил сдерживала улыбку.

***

      Самодельный светильник ужасно чадил. Свеч не дали: Дэниел теперь находился в положении гриба-паразита, который сосет из дерева все соки. Деревня пыталась вытолкнуть его, как нежеланное дитя.       И все же деревня — по крайней мере, какая-то ее часть — никогда бы не догадалась, зачем он сюда пришел.        — Ты поел. Выпил эля. Отдохнул.       Кевин дремал, уткнувшись лбом в сложенные ладони. Он был так молчалив и пуглив, что Дэниел начал скучать по скрипучему недоверию старика Финегана.        — Ну?!       Кевин вздрогнул и сонно огляделся, словно не понимая, куда его засунули собственные страхи.        — Рассказывай.        — Но я… простите, я ничего не знаю. Так дымит…        — Друзей своих благодари, — фыркнул Дэниел. — Дали бы мне хоть огрызок свечи… И воска тут не найти, что уж там парафин.        — Па-ра…        — Да перестань ты! — Дэниел с раздражением хлопнул ладонью по столу. Кевина это испугало. Он сжался, как забитая собака при виде хозяина, и опустил голову.       И все же было в этом страхе что-то поддельное. Дэниел даже себе не мог объяснить, почему сомневается. Кевин сидел перед ним — живое доказательство — но Сайлас боялся по-настоящему, а этот…       Дэниел вспомнил, как Сайлас умолял не заставлять его, и где-то в глубине живота проснулось отвращение. Оно холодным комом собралось под ребрами и покатилось вверх, постепенно разогреваясь; у самого рта ком стал горячим, и Дэниел еле сумел его проглотить.       Вдруг показалось, что за пределами стола все заканчивается, и нет больше ничего — только испуганный Кевин, тусклый свет зажженной бумажки, пыльные склянки и кружка с элем. Все, на что он променял прежнюю жизнь.       Дэниел достал из кармана шарф и сунул его Кевину:        — Узнаешь? Это твоего дружка.        — Не дружок он мне. Я его знать не знаю. И откуда он взялся…       Дэниел прищурился и замолчал, держа шарф перед носом Кевина, словно это могло помочь.        — Говорят, он всегда тут был. Но я его ни разу не побил, вот в чем дело. Значит, и раньше его тут не было. Я-то со всеми мальчишками дрался, знаю. Но старейшины! Им надо верить. Не то в горы тащат. А что в горах — кто знает?..       Дэниел дышал как можно тише, боясь прервать этот поток, неизвестно как нашедший выход сквозь страх и отчуждение.        — Артур знает, Сайлас знает, много кто знает. И я вот… узнал. Когда я в ту пещеру полез, то думал — лучше бы мне не рождаться. Вот в чем дело! Забраться бы в утробу матери и лежать там, а что дальше — кто знает! Вот если бы мы все собрались… Но кто соберется? Этому скажешь — болеет, тому скажешь — боится. Все тут боятся, даже от теней своих бегают. А когда барьер открывается, собираются и танцуют, да только танцевать никто не хочет, но все собираются, и я тоже хожу туда…       Дэниел не сразу понял, что произошло. Сначала куда-то пропал жалкий кусочек света, прочертив в воздухе последнюю искру. Потом вслед за ним улетел и воздух — Дэниел схватился за горло, жадно вдохнул… и почувствовал, как на его шее стягивается шарф.        — Дьявол!       Крест-накрест — взял за концы шарфа и тянет, руки его слишком далеко, не дотянуться. Дэниел сполз с табурета и с трудом просунул ладони под шарф. Попытался увеличить щель. Не получалось. Одна ладонь выскользнула, но вторую удалось повернуть; Дэниел схватил шарф и сжал ткань в кулаке.       Вдох. Выдохнуть он не успел — Кевин ударил его коленом в шею, и собственный кулак Дэниела чуть не убил его. Теперь колено Кевина давило в затылок, и рука не справлялась; Дэниел широко открыл рот; глаза слезились от дыма или еще от чего. Все вокруг сливалось в кучу блеклых пятен.       Дэниел хрипло вскрикнул в последний раз и уронил голову на плечо.       А когда хватка ослабла — подался назад, вниз и сразу вперед, выскальзывая из петли. Кевин тут же затянул шарф, но не успел: Дэниел отбежал на пару шагов, отчаянно кашляя.        — Дьявол! Дьявол сдери с тебя кожу, проклятая йоркширская свинья!       С руганью уходил и недавний страх. Но отдохнуть не удалось — Кевин навалился со спины. Все загрохотало, заскрипело, наполнилось топотом; Дэниел и Кевин закружились в кромешной тьме, которую неожиданно прорезал какой-то луч.       Оба застыли. Луч метнулся в сторону Кевина и вдруг увеличился, запылал.       Кевин взвизгнул. Дэниел, открыв рот, смотрел на его горящий затылок.        — Воды! Воды!       Женский голос. Дэниел непонимающе махнул рукой в сторону камина — там с вечера стояла кадушка. Темнота стала буровато-зеленой, и в ней двигалось что-то черное: юркий силуэт. Он схватил кадушку, и через мгновение визг прекратился, а вместе с ним угасло и пламя. Кевин упал и, дернувшись пару раз, затих.        — Что?..       Юркий силуэт взял Дэниела за руку и увлек к камину. Кочерга, шуршание углей, и вот свеча вновь горит. Дэниел протер глаза, всхлипнул… и увидел Кэтрин.       Он даже себе не смог объяснить, что его подтолкнуло. Темнота, недавнее удушье, знакомое — очень знакомое — лицо, долгожданный свет… Все смешалось во что-то донельзя теплое, и на этот раз Дэниел не стал глотать ком.       Он схватил Кэтрин за талию и, резко притянув к себе, поцеловал.       Она вытянула руку в сторону, чтобы не задеть свечой одежду.       Ее вечно сжатые губы, оказывается, умеют раскрываться и дрожать. Оказывается, она умеет обнимать — не цепляться с отчаянием, не хватать сумасшедше, а обнимать.       Но в решающий момент, когда полудетский поцелуй переходил в большее, Кэтрин отшатнулась.       Дэниел ждал пощечины, но Кэтрин просто отгородилась от него свечой. У нее мелко дрожали губы и веки.        — Я не хочу с тобой целоваться. У меня есть муж.        — Муж!       Дэниел выхватил у нее свечу и убрал на стол. Вернулся к Кэтрин, и в полутьме они поцеловались снова — уже сильнее, увереннее, нежнее. Ее волосы растрепались и лезли Дэниелу в лицо. Все то же льняное платье, какие-то сухие стебли… вереск! Резкий пыльный запах. Неуверенно, вслепую Кэтрин расстегивала жилет Дэниела, а он пытался стянуть платье с ее плеча. Когда все получилось, он даже удивился — с таким жаром Кэтрин прильнула к нему, словно и не она отнекивалась пару минут назад.        — Дэниел!       Свеча все еще между ними, Кэтрин одета, в полутьме нет ничего романтического. Дэниел устало потер глаза и с трудом признал, что поцелуя не было; но именно в эти мгновения выдуманной страсти Кэтрин казалась особенно настоящей… и близкой.       Он даже не заметил, как все изменилось. Спасенный, Дэниел хотел положить голову ей на плечо и долго дремать — он давным-давно разучился спать.        — Мне кое-что привиделось, — признался он.       Кэтрин подошла к Кевину и ткнула в него носком сапога. Он не пошевелился.        — В обморок упал, бедняга, — Дэниел сел рядом с Кевином и неохотно пощупал пульс. — Ну и отделала ты его. Свечой! А ведь он хотел задушить меня, этот твой Кевин. А ты говорила…       Вытянутые тени дрогнули. Силуэт Кэтрин скользнул по потолку, а потом метнулся на стену — она поставила свечу на стол. Склонилась над Дэниелом. Ее распущенные, растрепанные волосы защекотали ему лицо. Дэниел опустил голову и тяжело выдохнул, стараясь прогнать совершенно ненужные видения.        — Это не Кевин. Я еще со спины узнала. Это Коннор.       Дэниел приподнялся и раскрыл рот, но не успел ничего сказать: со стороны дома Кэтрин донесся пронзительный женский крик.