Правосудие птиц

       — Дьявольское пойло! — кричал Финеган, выплевывая эль, который ему совали. — Дрянное дьявольское пойло! От него только мутит весь день, а в голове чисто, как в девичьей комнате. Кому нужен ваш эль? Тащите джин, целый бочонок джина, и не будь я старый Финеган, если не выпью все!       Никто его не слушал. Никто его не слышал. Финегана поселили рядом с Сайласом, и вскоре старый пропойца заполнил собой всю комнату.        — О Господи, — бормотал Сайлас, прикрывая глаза, хоть и незачем было. — О Господи, что же я сделал, что же я сделал…       Он ждал суда, как голодный ребенок ждет мать с полевой работы. С благоговейным трепетом. С дрожью слабой надежды. Когда придут старейшины, он им все выложит, все те слова, которые чужак вытянул из него угрозами. И все будет кончено.       Но ждать пришлось очень долго. Сайлас все еще не мог ходить, и оставалось только глупо таращиться в потолок, пока в доме грохотали, кричали, пели — готовились к свадьбе.       От скуки Сайлас разглядывал убранство. Со временем ему начало казаться, что он лежит в этой комнате с начала времен — и будет лежать до судного дня. Деревянная широкая кровать, простыни скомканы и лежат в ногах; пожелтевшие занавески с кисточками; два стула под окном — на одном дремлет Финеган, на другой бросили какую-то одежду; большой комод, сколоченный из толстых досок: Агнес постоянно роется в ящиках, но не может ничего найти; прямо над кроватью висит картина, а вот что нарисовано — не разобрать. Небольшая плата за то, что Сайлас был слаб.       Время звонко перекатывалось прямо в ушах Сайласа. Били часы — два, три, четыре раза… Вечером Бетси принесла еду. Когда она склонилась, Сайлас попытался вычислить, сколько ей лет. Младше Питера и Тома — это наверняка. И уж точно младше высушенной, как вересковая метелка, Агнес. Говорливая, веселая, стремительная, Бетси нравилась чуть ли не всей деревне.        — Ну? — Сайлас приподнялся и взял кусок хлеба. — Что там? Привели уже невесту?       Бетси почесала нос и ухмыльнулась:        — Куда бы она делась!       Лицо ее сморщилось, будто Бетси старательно сдерживала кашель. Сайлас пристально посмотрел на нее:        — Что еще?       Бетси не выдержала. Села на кровать, вцепилась в простыню и выложила:        — В скале-то олень застрял! И как он туда забрался… И они не смогли запихнуть туда Кэтрин, уж очень она упиралась, да и темнело уже. Скоро свечи зажжем. Вот Кэтрин и будет спать сегодня в другой комнате, а Питер у себя. Но завтра уж они ее сунут в скалу, это точно!        — А что, завтра оленя смоет дождем?       Сайлас тут же пожалел, что сострил: Бетси вскочила так резко, будто он обидел всю ее семью. Вся ее крепкая, но тонкая фигурка содрогнулась от раздражения.        — Что у тебя там с ногой? Скоро пойдешь?       Сайлас посмотрел на старика Финегана: тот крепко спал. Бетси старательно сжимала кулачки, но не отходила; тогда Сайлас, привстав, обхватил ее талию и потянул в кровать.       Она коротко вскрикнула, но на этом сопротивление завершилось. Теперь Сайласа отделяли от нее жалкие дюймы, но цвет ее глаз, пушок на лице, прыщики или точки на носу, трещинки на губах — все оставалось недостижимым. Лицо Бетси было гладким и слегка размытым. Когда она засмеялась, Сайлас не увидел морщин.        — И как давно ты на меня заглядываешься?       Бетси сильно покраснела: даже Сайлас это заметил. Попыталась отвернуться, но тут Сайлас поймал ее губы и жадно, с придыханием поцеловал. Бетси была совершенно вялой, словно мертвая: даже рот не раскрыла.        — О, очень давно, — когда поцелуй прервался, Бетси обняла Сайласа за шею. — С тех пор, как ты появился тут. Когда тебя привели в комнату с часами и начали спрашивать всякое, а ты на все отвечал, что виновен.        — И многое ты поняла из этого ответа? — Сайлас прищурился, чтобы не упустить ни одну гримасу.       Но Бетси улыбалась с бесконечной преданностью:        — Да что я пойму! Отец никогда ничего не рассказывает. Только и знаю, что о скале и о золоте. А на что мне золото! Вот бы в наружный мир выйти, но разве нам позволено…       Сайлас отвел взгляд и опустил голову. Бетси, впрочем, тут же повеселела и словно забыла о недавней мечте: приподнялась и сама его поцеловала. Теперь она осмелела, и дело пошло на лад.       Нога все еще сильно болела. Сайлас неудачно повернулся, и бедро будто пронзило раскаленным прутом; он резко оторвался и лег. Бетси нависла над ним, тяжело дыша:        — Больно тебе? Это я виновата. Я как корова.       Удивительно — как стремительна темнота. Лицо ее теряло краски и очертания, превращаясь в светлое пятно. Финеган всхрапнул, стукнул ногой по полу и снова засопел. В этой полутемной тишине, отгороженные от старейшин только дверью, Сайлас и Бетси целовались снова. И снова. И снова.       Ей все не хватало, а Сайлас уже устал. Легкое желание, возникшее от скуки, уже растаяло в темноте.        — Бетси, по… подожди, — он отодвинулся и сделал вид, что переводит дух.       Бетси положила руки ему на грудь и погладила, мягко скомкав рубашку. Сайлас вдруг понял, что Бетси крепко прижала его к кровати своим тонким, но крепким телом; а в доме нет никого, кроме ее сторонников. Усталость сдавила ему виски, а в ноге резко закололо, но Бетси уже склонялась за следующим поцелуем.       Что-то очень, очень старое поднялось из глубин его сознания. Замелькали беспорядочные воспоминания: рыжие волосы, оголенное плечо, вздохи, свечи, исписанные листки, пятна от чернил на брошенной рубашке… А потом — перья, множество перьев, которые он почему-то сшивал воедино.       Сайлас помотал головой, высвободил руку и схватил Бетси за шею. Крепко сжал ее затылок; волосы застряли меж пальцами; Бетси запрокинула голову и задышала часто, испуганно.        — Хочешь выйти за меня замуж? Хочешь, чтобы я вот так целовал тебя каждый день?       Бетси с трудом кивнула. Сайлас не видел, что написано у нее на лице, но освободиться Бетси и не пыталась. Словно лошадь, она чувствовала силу и подчинялась. И вмиг ее тонкая фигурка ослабла, скукожилась; Бетси показалась Сайласу совсем маленькой и жалкой — настолько жалкой, что он слегка ослабил хватку.        — Твои родители не позволят нам пожениться.       Она придвинулась и, смешная в этом странном положении, взяла левую руку Сайласа и мягко пожала.        — Я готова сбежать с тобой, если ты этого хочешь.        — Сбежать!       Он рассмеялся и выпустил Бетси. Она, как объезженная лошадка, обняла Сайласа и прижалась лбом к его шее. То старое, забытое — волосы, перья, разбросанная одежда в громадной холодной комнате — постепенно уходило; Сайлас уже и сам не понимал, почему так обошелся с Бетси.        — Бежать нам некуда. Здесь нам самое место. Но ты должна уговорить родителей. Если они начнут говорить обо мне плохое — не верь!       Она закивала, аж затряслась вся от желания угодить. Чтобы Бетси забыла о недавней жесткости, Сайлас на прощание поцеловал ее нежно, мягко. Уходя, она пообещала поговорить с матерью, и Сайлас улыбнулся ей вслед — так искренне, словно и вправду успел ее полюбить.        — Через речки да через поля… — запел вдруг старик Финеган. — Через горы да через моря… Найдет любовь дорожку, уж поверь… И я к тебе вернусь, любимая.       Голос у него был скрипучий — будто умирающий баран блеял. Сайлас укрылся с головой и начал тихо молиться. Он слышал грохот, брань, чьи-то яростные крики, и казалось, что весь дом летит с горы, перекатываясь на ухабах подобно тяжелому камню, но Сайлас молился и не открывал глаз.

***

      Большой палец бабушки не прикрыли. Все тело — да, но большой палец левой ноги торчал из-под одеяла так нелепо, что Кэтрин хотела вскочить и затолкать его обратно. Наверное, он был ужасно холодным, этот палец.       Она все старалась представить, как это произошло. Где бабушка сидела. Как она упала. Как ползла, пытаясь найти что-то полезное в совершенно темном мире. Как звала — «что! что! что!» — будто какая-то птица кричит в лесу, щелкая старым клювом.       Мать Кевина и Коннора, повитуха, обняла Кэтрин, прижала ее голову к своей мягкой груди. Все женщины обнимали Кэтрин, и вскоре она не различала ничего, кроме тощих или пухлых рук, кроме впалых или висячих грудей, кроме тяжелых слов сожаления.       Мужчины стояли во дворе, обсуждая завтрашние похороны. Полагалось вырыть могилу в горах, а на холмик набросать цветов, если осталось еще что-то живое и красивое на полях и в лесу. Вереск — это жизнь, его несут на свадьбы и рождения, а смерть провожают чем-то белым. Кэтрин вдруг поняла, что нет цветов, негде их взять, и это сразило ее намного сильнее, чем вся печальная суматоха.       Она плакала, прижав ладони к ушам, а лицо спрятав в подоле. Сгорбилась так, что заболела спина. Кто-то подошел к ней, встал на колени, погладил по голове. Кэтрин открыла глаза — Артур.       Вспомнив пугающие взгляды и разговоры в трактире, она отшатнулась, спиной коснулась стены. Но Артур щурился и вытирал слезы.       Кэтрин нечего было ему сказать. Несколько минут они сидели, разглядывая друг друга, а потом Артур ушел, бросив напоследок, что нести тело доверили ему.       Молли все это время сидела рядом с телом бабушки, незаметная в полутьме. Когда все ушли, Молли подбежала к Кэтрин и обняла так сильно, что слезы брызнули вновь.        — Ты попрощалась с ней, — шептала Молли, и от нее почему-то пахло молоком. — Ты сказала ей, что идешь замуж. Ты всю жизнь за ней смотрела. Она благодарна тебе в раю.        — Где?.. — Кэтрин всхлипнула и протерла глаза. Молли, будто не расслышав ее, продолжала бормотать утешения. Вскоре ее слова слились в подобие молитвы — грубой, полуслепой мольбы к кому-то высшему, которую и Кэтрин повторяла уже сотни раз. Она не знала, где научилась молиться; может, сложила эти просьбы и извинения сама, изо дня в день разглядывая рыболовную сеть крон над головой.       Внезапно так сильно захотелось в лес, к деревьям, к спокойствию, что Кэтрин встала и бессознательно пошла к двери. Молли ее удержала, усадила обратно.        — Где Дэниел?       Молли пожала плечами.        — Где Крепыш?       Тот же ответ.        — Где моя корова?        — Там же и стоит, все с ней хорошо. Разродилась.       Кэтрин выдохнула, немного успокоившись. Слез уже не было. Может, они придут завтра: задушат ее на похоронах, и Кэтрин бросится в могилу, обнимет замотанное в простыни тело, закричит. Но сейчас ее, уставшую, уносило в мягкую, рыхлую темноту. Кэтрин легла на лавку, закрыла глаза, приготовилась…       И вдруг поняла, что не может спать. Обычно мысли смазывались, перед глазами мелькали цветные пятна, а все тело становилось мягким и податливым, как масло. И Кэтрин забывалась на несколько часов, пока свежесть утра и назойливая суета соседей не будили ее. Сны утешали ее призраками свободы и надежды.       Но сейчас в голове было совершенно чисто. Кэтрин открыла глаза и уставилась в потолок.       Через пару мгновений, когда дышать стало совсем трудно, она поняла — вернулась духота. Ночь была холодной, ведь лето осталось далеко позади, но на грудь Кэтрин взобралось безобразное чудище — страх — и сжимало ее отчаянно бьющееся сердце. Стало так жарко, что Кэтрин задышала ртом. Она пыталась столкнуть чудище, но оно только усмехалось и давило сильней.       Вереск начал расти прямо у нее в волосах. Ломкие пыльные стебли тянулись к шее и хлестали Кэтрин по щекам. Вскоре они опутали ее всю, сомкнулись над лицом, словно те кроны, и Кэтрин начала задыхаться.       Пытаясь хоть чем-то себе помочь, она схватилась за горло и расцарапала себе кожу. Весь воздух будто улетал в щель между дверью и косяком; когда щель начала стремительно увеличиваться, Кэтрин беззвучно вскрикнула от страха.       Вдруг стало ужасно холодно. Кто-то поднял ее с лавки, взял за плечи и старательно тряс. По щекам, шее и груди стекала вода. Кэтрин заморгала и почувствовала, как исчезают стебли; чудище, хохотнув в последний раз, уплыло в сторону бабушки.       Неожиданно стало светло и легко. Кэтрин увидела перед собой Дэниела. Его встревоженное лицо казалось особенно бледным в эту ночь.        — У нас это называют истерией, — он запинался, будто никак не мог понять, что надо говорить. — То, что с тобой было. Этот припадок. Я плеснул тебе в лицо воды. Я должен был понять, когда ты в лесу набросилась на меня…       «Ис-те-ри-я. Истерия. Значение?»       Кэтрин устало прислонилась к стене и потянула Дэниела на себя. Ему пришлось сесть рядом.        — Это болезнь? — даже слова давались ей с трудом.        — Да… От нее не умирают, но… У моей тети бывали припадки. Когда стало невмоготу, дядя сдал ее в лечебницу для душевнобольных.       «Ду-ше-нво… Ду-шне-во…»       Кэтрин попыталась сжать губы, но они не слушались — дрожали. Одинокая слеза выкатилась из левого глаза. Кэтрин невидяще смотрела в сторону тела, и перед глазами все плыло, сворачивалось в клубы серого тумана. Она вдруг подумала о другой Кэтрин — впервые за несколько дней. В розовом платье, с подобием шляпки гриба над головой, другая Кэтрин бродит по свободным улицам свободного мира. И, конечно, ее родные никогда не умрут. А если умрут, то смерть будет красивой, в тысячи раз красивее этого пугающего обряда.        — Корова родила слишком рано, — пробормотала Кэтрин, запрокидывая голову. — Теленок будет хилый… А она уже стара, больше не родит.       Неожиданно она вспомнила, что ни теленок, ни этот отсыревший дом не принадлежат ей больше.       Она выскользнула из дома старейшин незаметно, но теперь-то все знают, что Кэтрин сбежала на встречу с Дэниелом. Сегодня Питер добр. Пока бабушку не похоронят, он будет жалостливо улыбаться и гладить Кэтрин по спине. А потом посадит ее на стул и скажет: «Ты довольна, Кэт? Я же говорил — учись меня любить. Это не так уж и трудно. Ты не подозреваешь, Кэт, что тут творится на самом деле. И твой дружок все врет про наружный мир; о нет, Кэт, наружный мир страшен, страшнее любой пропасти. И стоит тебе туда выйти — вернуться не сможешь, затянет тебя в болото по самое горло».       Дэниел что-то делал у изголовья бабушки. Свет керосиновой лампы не доходил туда, и Кэтрин могла разглядеть только его руки, мелькающие в поисках чего-то.        — Что ты там ищешь? — она встала и прижала ладонь к виску — голова закружилась.       Дэниел вышел из темноты, держа в руках ту самую «книгу», которая валялась у Молли в сундуке.        — Откуда у твоей бабушки сборник стихов?        — Это от Молли. А что такое сборник стихов?       Дэниел протянул ей книгу, но Кэтрин покачала головой — она все равно не смогла бы разобрать странные узоры.

— Когда уйду, от вечности таясь, Не стройте мне ни храмов, ни церквей… Он так сказал, но было ли так встарь?.. Не лгут ли нам ведуньи, колдуны?.. Ведь их призвание — лгать, а наше — ждать… Когда откроют грешные врата, И впустят тех, кто заповедям враг…

      Кэтрин вгляделась в ветхие листы, но ничего не смогла понять. В сплетении черных узоров Дэниел видел куда больше, чем она; странно он говорил, но слова лились легко, как в песне.        — И о чем это?       Дэниел покачал головой, перелистывая. Книга была настолько старой, что листы размягчились: Дэниел переворачивал их осторожно, боясь порвать.        — Это не стихи, — он медленно закрыл книгу и сунул ее в глубокий карман пальто. — Это шифр.       Поймал обреченный взгляд Кэтрин и пояснил:        — Загадка. Куча загадок. Написано все от руки. Тот, кто все это сочинил, скрывал что-то. Уже можно кое-что понять… «Грешные врата» — это наверняка барьер, а «враги заповедей» — преступники.       Дэниел огляделся и спросил шепотом:        — Что ты знаешь о родителях Молли?        — Почти ничего, — Кэтрин придвинулась к нему. — Мать умерла лет пятнадцать назад, я тогда была совсем мала. Отца у Молли никогда не было. Но однажды она жгла платья матери, и я увидела платок с нашивкой «Р.Р».       Дэниел замер и пристально посмотрел на нее. В его вороньих умных глазах мелькнуло что-то вроде подозрения.        — Ты же не умеешь читать, как ты разобрала буквы?       Кэтрин застыла, пораженная простотой и сложностью этого вопроса. Действительно, она всегда думала, что странные завитушки ей неведомы; но нашивку прочитала сразу же. Мелькнули воспоминания — камин, бабушка в кресле, маленькая Кэтрин у ее ног. А на полу лежит лист бумаги, на котором Кэтрин старательно выводит те самые странные завитушки. И понимает их значение.        — Когда я была… совсем мала… кажется, бабушка учила меня читать. Я видела эти «буквы». Но все быстро закончилось. Кажется, кто-то об этом узнал…        — Ты помнишь, как ослепла твоя бабушка?       Кэтрин подняла голову. В глазах ужасно щипало, но слезы все не хотели выливаться.        — Она рассказала мне что-то. Она рассказала мне что-то важное и страшное, Дэниел. Но я это забыла!       Дэниел, пытаясь успокоить Кэтрин, сжал ее плечо. Воспоминаний больше не было. Кэтрин не успела схватить истину, и та уплыла в темное прошлое, чтобы не появляться больше.        — Я допрашивал Сайласа, пока все были на дуэли.       Кэтрин в ужасе открыла рот, но Дэниел кашлянул, останавливая поток вопросов.        — Он не дал ничего полезного. Только сказал, что невесты должны спускаться в скалу. Тогда я и подстрелил этого оленя, чтобы заткнуть скале рот. Сам не знаю, как мне это удалось…       Кэтрин широко улыбнулась, но Дэниел снова кашлянул, останавливая поток благодарностей.        — Сайлас боялся.       Кэтрин вспомнила, что Кевин тоже боялся — гораздо сильнее, чем стоило бы. И все мужчины, побывавшие в скале, прятали взгляд, словно глаза их могли выдать ужасную правду.        — И когда я уходил, он начал плакать, повторяя, что ослепнет.       Слишком много слепых для одной крошечной деревни. Бабушка пыталась научить Кэтрин читать — и потеряла зрение. Бабушка рассказала о шотландцах — и потеряла сознание. Бабушка рассказала что-то еще… и умерла.       Кэтрин посмотрела Дэниелу в лицо, осознавая вдруг, насколько он высок и холоден, насколько отчужденно он смотрит, насколько пугающую тайну они пытаются раскопать. Она прикрыла глаза, и под веками была только тьма, никаких красных узловатых деревьев в оранжевом небе.       Топот, скрип, тяжелое дыхание. Кэтрин обернулась. В дверях стоял Том.        — Барьер… открылся.       Дэниел и Кэтрин, не отрываясь друг от друга, бросились к двери. Но Том остановил их взмахом дрожащей руки. Глаза у него были испуганные, как у затравленного зверя.        — Там лошадь. Напоролась. Дэниел, — он впервые назвал чужака по имени, — нужно разбудить старика Финегана. Творится что-то очень плохое.