Правосудие птиц

      Кэтрин неслась в причудливом круговороте: лес пел и плясал; свистели от ветра кроны; держащие ее Том и Питер иногда спотыкались, и мир кренился набок; раздавались голоса, много незнакомых зовущих голосов; и единственным понятным существом был Крепыш, испуганно бегущий сзади. Его встревоженный лай успокаивал Кэтрин. Ее не оторвали от прошлого окончательно; в каком-то другом мире еще существуют темный сырой дом, бабушка у очага, однорогая корова и тяготы простой жизни. И Кэтрин может вернуться туда.       Она представляла, что лежит в своей кровати, а ночь уже совсем не душна. Нет, в этой отсыревшей каморке Кэтрин свободна как никогда, никто не смеет тащить ее через лес, никто не смеет ей приказывать.       Было слишком много шума. Он заполнял собой все и не давал передохнуть.       У самой скалы ее опустили на землю. Кэтрин покачнулась, и Том осторожно поддержал ее, коротко взглянув ей в лицо. Странно — сегодня он казался особенно учтивым. Кэтрин вспомнила, как Том подарил ей рисунок, а еще — как он поджидал Дэниела у ворот, поигрывая оружием. Два разных человека ютились в этой квадратной голове.       Питер обвязал ее талию веревкой, покрепче затянул узлы.       На камнях осталась оленья кровь. Будто скала медленно жевала его все это время, а сейчас решилась проглотить. Кэтрин только сейчас поняла, почему Дэниел выбрал оленя: поблизости не было ни одного толстого бревна или камня, чтобы заткнуть ненасытный рот. Скала торчала в нелепом одиночестве.        — Ну, — Питер сплюнул от волнения, — полезай!       Кэтрин подобрала подол, встала на колени, заглянула в расщелину. Ничего.       Ее грубо подтолкнули. Кэтрин глубоко вздохнула и двинулась вперед, отталкиваясь руками. Вскоре она уже лежала в узкой щели. Обвалится скала — будто великан сапогом придавит.       Кэтрин удивилась тишине. Как только она влезла полностью, надоедливый шум исчез, и пришел долгожданный покой. Он обнимал ласково, как мать. Кэтрин прикрыла глаза, и неожиданная радость охватила ее — наконец-то она была совершенно одна. И почти свободна.       Впереди — темнота. Кэтрин с трудом обернулась и едва не вскрикнула, увидев ту же темноту сзади.       Но скала не позволила ей испугаться. Впереди блеснул свет, и Кэтрин поняла, что лаз расширяется. Немного успокоившись, она поползла к этому свету. И все же дышать становилось труднее, и Кэтрин остановилась; странное недоумение овладело ею — смерть казалась чем-то необычным, удивительным; смерть хотелось пережить.       Неожиданно появилась другая Кэтрин. Она лежала рядом в своем розовом платье, но скала никогда не решилась бы ее раздавить. Другая Кэтрин была здесь хозяйкой и все знала. Она мягко подтолкнула:        — Иди!       Свет становился все ярче. Удушье прошло.       Вскоре лаз накренился, и Кэтрин пришлось ползти быстрее. В конце концов она просто съехала в круглую, как тыква, пещеру. Свет разливался здесь ровно, словно не пещера то была, а открытая поляна. Кэтрин даже показалось, что она слышит звуки леса.       Камень скалы был темно-бурым, с красноватыми пятнами лишайника, с черными провалами узких расщелин-ноздрей, но пещера оказалась удивительно белой и гладкой.        — Эй! — Кэтрин хотела узнать, будет ли эхо. — Эй, я внутри!       Скала не повторила ее крик. В тихой белой пещере не было ничего, кроме камня посередине. Кэтрин надеялась увидеть нечто совершенно другое: не камня же так пугались мужчины, не камень же заставлял их бессвязно бормотать ложь.       Белое платье, белые стены. Чтобы заполнить ужасающую пустоту, Кэтрин начала говорить.        — Интересно, я уже проклята? Старик Финеган всегда называл меня проклятой. А я думала, что Дэниел убийца, а он не убийца. Он боится чужих смертей. Никогда не сможет убить, разве только оленя.       Теплый комок благодарности подкатился к горлу и вмиг растаял.       Камень исчез. Вместо него на полу лежала рыжеволосая девушка.       Кэтрин удивляло собственное равнодушие. Она смотрела на странную обитательницу пещеры без страха или волнения, только крепко сжатые губы никак не хотели разжиматься. Вот-вот, казалось, эта девушка встанет и все объяснит. Долгожданное понимание было так близко. Протянув руку, Кэтрин могла бы коснуться его — настолько плотным оно стало за годы.       Но близость правды пугала, а не радовала. Кэтрин уже не хотела ничего знать. Только вернуться в те времена, когда бабушка была жива, а мир казался простым, как бег по холмам.       Она вспомнила про Дэниела и удивилась ненависти, вскипевшей в сознании. Дэниел уговорил Кэтрин выйти за Питера, Дэниел подставил ее, просветил, увлек в свое «рас-сле-до-ва-ни-е»… А сейчас он даже не вмешался, не помог, словно хотел разузнать все через Кэтрин, пожертвовав ее глазами.        — Нет уж! — вскрикнула Кэтрин.       Это разбудило странную девушку. Она была так неподвижна и бела, что казалась мертвой. Но встав, она раскрыла объятия, и Кэтрин вскрикнула от неожиданности.       За спиной у странной девушки колыхались два больших бурых крыла.       Она подошла, повернулась, показала крылья. Удивляли не сами они, а перья — все от разных птиц: совы, утки, гуси… Были и невзрачные мелкие перья, и переливчатые, и блестящие черные, и тускло-серые. Вглядевшись, Кэтрин поняла, что перья крепко пришиты к остову, сплетены толстой нитью между собой.       Крылья не росли у девушки из лопаток: несколько крепких ремней обхватывали ее спину и плечи.       Кэтрин захотелось погладить перья, но что-то остановило ее. Коснувшись крыльев, она станет частью пещеры, скалы, деревни: правда еще не открылась ей, еще можно закрыть глаза и заткнуть уши.       Внезапно Кэтрин дернула веревку, надеясь на спасение, но никто не потянул ее к свету.        — И что? — разозлилась она. — Что ты мне тут показываешь? Дэниел о поездах рассказывал, а ты — о птицах?!       Девушка с крыльями грустно улыбнулась и покачала головой. Кэтрин только сейчас заметила, как мертвы ее глаза. Да и вся она — непривычно бледная, с сухими короткими волосами, в белоснежном платье…        — И ты будешь молчать?        — Я думаю.       Ее голос — скрипучий, неживой, непохожий на человеческий — испугал Кэтрин. Будто сама скала говорила стонами ветра в черных щелях.        — Я думаю, что тебе дать. Золото тебе ни к чему, правды ты боишься.       Кэтрин отступила. Невыносимо хотелось прижать ладони к ушам. Когда девушка с крыльями открывала рот, ее язык — почерневший обрубок — шевелился ужасающе медленно.        — Ничего я тебе не дам! Не к месту ты здесь, — она усмехнулась и снова легла на пол. Закрыла глаза. Ее крылья медленно уменьшались.       Кэтрин, покачиваясь, пошла к лазу. Ужас все еще не отпускал ее, но бежать не было сил.        — Мне нужен другой, — донеслось неожиданно нежно. — Тот, кто не боится. Он пришел сюда за правдой, и мы впустили его, мы могли и не впускать.       В Кэтрин что-то проснулось. Вся ее смелость, решительность, желание достучаться выросли, вспороли мешки, в которые она их заталкивала годами. Горячим, невыносимо горячим стало все тело. Кэтрин ясно увидела перед собой смеющееся лицо Дэниела, грубые руки Питера, бегущие к свободе горы, леса, реки…        — Дэниел сюда не войдет! — крикнула она, сжав кулаки. — Никогда. Я ему не позволю!        — Ну же, — настаивала скала, притворяясь то скрипучей, то нежной. — Все так легко, все так близко. Мы откроем ему все, покажем, расскажем… Приведи его. Тебе дозволяется говорить. Твои глаза не угаснут. Приведи его.       Таким тихим, мягким стал голос, что Кэтрин потянуло ко сну. Всего на миг она закрыла глаза, а когда очнулась — скала почернела, девушка исчезла, а пещера уменьшилась так, что спиной Кэтрин упиралась в потолок.       Она едва сумела развернуться к лазу и проползти немного. Сил совсем не оставалось. Странная полуправда высосала остатки. Кэтрин, уже задыхаясь, дернула за веревку, потом еще и еще; лишь через несколько минут ее начали вытаскивать.       Показался клочок леса, яркий от резкого света, а потом Кэтрин увидела Тома. Его лицо показалось неожиданно мягким, почти детским, а глаза — испуганными. Кэтрин помедлила несколько секунд, растерянно оглядываясь, а потом обняла Тома за шею и громко заплакала.

***

Лондон, два года назад       Доктор Бернс сидел у себя в кабинете и маленькими глотками пил остывший чай. Он разложил перед собой колоду слегка потрепанных карт и с наслаждением вытягивал то одну, то другую: угадывал масть. Был поздний вечер, и стук лошадиных копыт утихал. Доктор Бернс с леностью сытого человека ждал приглашения к ужину — скоро войдет прислуга и сообщит, что приготовили сегодня. Бернсу особенно нравился мясной пирог.       Постучали.        — Войдите! — на выдохе Бернс крякнул.        — Сэр, к вам пришли два… — донеслось из-за двери.        — Что? Не слышу!       Служанка приоткрыла дверь и просунула голову:        — К вам пришли два молодых джентльмена!       Бернс водрузил очки на нос, вскинул голову и процедил:        — Если это насчет комара, то я его продавать не намерен. Воскрешение древних насекомых — абсурд!       От раздражения у него задрожали руки, и Бернс начал перекладывать бумаги, карты и инструменты с места на место. Служанка следила за ним с легким, глуповатым удивлением.        — Что сказали джентльмены? — сдался Бернс. Служанка тотчас открыла дверь шире, давая понять, почему не решалась войти сразу: «джентльмены» топтались за ее спиной.       Оба были молоды, не старше двадцати пяти. Различались они почти во всем. Один высокий, другой приземистый, один черноволосый и бледный, другой с крепким загаром и соломенной шевелюрой, один одет как денди, другой — как бедняк. Этот второй старался подтянуть рукава своего непомерно большого сюртука, но они сползали.       Странные посетители нерешительно прошли в середину комнаты и остановились, глядя на Бернса почти с ужасом. Служанка выскользнула и прикрыла дверь.        — Комар, — начал Бернс, — является моей законной собственностью…        — Не знаем мы ни о каком комаре, — промямлил бедно одетый. — Мы пришли по другому делу. Говорят, вам семьдесят лет…       Бернса это поразило. Он встал и, помахивая перочинным ножом, пошел к посетителям.        — Мой возраст солиден, но я еще способен исполнять свой врачебный долг. Психиатрическая лечебница благодаря мне стала обителью покоя. А теперь какой-то выпускник Оксфорда…       Черноволосый поднял голову, и Бернс замер на мгновение, удивленный жадным блеском его глаз.        — Я не выпускник Оксфорда. Я репортер.       Бернс еще мгновение смотрел на него пристально, с любопытством, а потом рассмеялся так громко, что чуть не выронил нож. Джентльмены смущенно теребили пуговицы. Их молодость и неуверенность теперь умиляли Бернса.        — Репортер! Имел дело, имел… И очень, скажу я вам, плодотворно. Читали ли вы статью о новейшем способе лечения истерии у молодых девушек?       Черноволосый покачал головой и, расстегнув пальто, достал из внутреннего кармана несколько газетных вырезок. Все они были настолько старые, что чуть не рассыпались в его руках. Бернс взял вырезки осторожно, боясь порвать, и вгляделся.       «Убийство в Лондоне! Мэри Джейн Фокс, восемнадцатилетняя ученица пансиона, найдена мертвой на берегу Темзы».       «Убийство! Коварный преступник зарезал семнадцатилетнюю девушку и оставил тело в канаве».       «Убийство! Найдено изуродованное тело молодой девушки!»        — Посмотрите год, — посоветовал черноволосый.       Бернсу это не требовалось. Он бросил вырезки на стол и отвернулся. Остывший чай и собственный кабинет внезапно показались ему до ужаса опротивевшими.       Черноволосый, заложив руки за спину, шагал от окна к двери и обратно — и говорил. Бернс слушал вполуха, но сам голос, уверенный и бесстрастный, вскрывал старые сундуки и доставал обросшие мхом забытые тайны.        — Перепел… мистер Бейкер привел меня сюда, так как был уверен, что вы помните дело шестидесятилетней давности. Его дед нашел одно из тел. А вы, мистер Бернс, нашли другое.       «Изуродованное тело молодой девушки». На самом деле оно было лишь слегка тронуто гниением, а лицо — белое испуганное лицо — оставалось чистым. Бернс помнил немного: как он упал и расцарапал колено, как мать бранила его, как он неожиданно вырвался и убежал в огромный туманный мир… Он долго бродил по городу, одинокий и разгневанный, пока в узком переулке не наткнулся на бездомного. У него под боком, укрытая рваным платком, дремала девушка. Наверное, сотни прохожих думали так же, и только Бернсу показалась странной ее неподвижность.       Неделю спустя он, уже прощенный и обласканный, смотрел, как вешали того бродягу.        — Все они были рыжеволосые, молодые и бледные. Убивали по-разному, в разное время, но никто не предположил, что убивать мог один человек. Вешали бродяг, пьяниц и бывших возлюбленных. А что самое главное, мистер Бернс: каждая девушка сжимала в кулаке перо.       Бернс резко обернулся — этот репортер раскопал уже немало. Бернс собрал много вырезок, допросил множество людей, но правда так и оставалась за стенами, а улики лежали у него в кабинете и в голове — бесполезная кучка бумаг и догадок.        — Зачем же вы пришли? — спросил он устало. Мистер Бейкер отошел уже в самый угол и старался не мешать. Репортер остановился и посмотрел на Бернса с ухмылкой:        — Вы когда-то любили копаться в этом деле, не так ли?       Бернс пожал плечами:        — Бестолковая трата времени. Прошло шестьдесят лет. Преступник не найден.        — Нет!       Репортер подбежал к Бернсу и сжал его локти в каком-то почти безумном исступлении. Впрочем, секунду спустя он пришел в себя и отступил, но в глазах его еще плескалась решимость, недоступная для стариков.        — У преступника теперь есть последователь.       Бернс открыл рот, но слова не шли. Он сумел только выдохнуть. Мистер Бейкер хихикнул, но тотчас отвернулся, будто смутившись.        — Я вам расскажу. Все расскажу. Все, что нашел. И мы вместе сможем копать дальше.       Что-то зажглось в старом теле, и репортер не дал огоньку погаснуть — взял Бернса за плечо, повел за стол, указал на вырезки… С желтых ветхих листов смотрела потерянная молодость. Запал прежних лет ненадолго вернулся к Бернсу, и он улыбнулся.        — Но у нас есть две просьбы.       Мистер Бейкер подошел, встал рядом с другом и посмотрел на Бернса с мольбой.        — Первая, — продолжал репортер. — Нам нужно попасть в психиатрическую лечебницу «Потерянные души», что в Йоркшире. Как можно быстрее. Там есть человек, который много знает о нашем деле.       Бернс снова открыл рот и снова не смог ничего сказать. Эти двое раздавили его своей молодостью, решимостью, страстным желанием раскрывать тайны.        — Вторая…       Они переглянулись. Вечер превратился в ночь, и уже зажигали фонари.        — Мы приехали из Йорка. Нам негде ночевать.       Бернс глубоко вздохнул и тоскливо оглядел свои карты, понимая, что вернется к ним теперь не скоро.

***

      Ее спрашивали, что она видела.       Спрашивали, что она хотела там увидеть.       Спрашивали — требовательно и зло — почему ей не явилось золото, ведь всем старейшинам оно являлось, да и почти всем мужчинам. Кэтрин вышла из скалы с пустыми руками, а скоро в деревне не останется взрослых незнающих, и золото иссякнет, пока не подрастут дети. Кэтрин могла купить себе свадебное платье. И сколько угодно платков. И все что захочет.       Но Кэтрин в этой деревне жила беднее всех, и скала не наградила ее даже в честь замужества.       Она попросилась домой. Она смотрела Питеру в глаза и молила, цепляясь за его плечи, но он не разрешил. И только лес знал теперь, что станет с коровой, с теленком, с домом, где Кэтрин провела всю жизнь. Там можно было встать на пень и любоваться закатом, а еще прятаться за поленницей и плакать, а еще притворяться, что спокойствие и счастье — братья.       «Ничего, — отвечала Кэтрин всем любопытным. — Я видела только свет. Яркий белый свет. Вот такая я глупая, скала не доверила мне и кусочка правды».       В доме старейшин было раздражающе тепло. Кэтрин отвели в комнату, приготовленную для новобрачных. В коридоре она услышала, что Сайлас и Бетси куда-то пропали, но об этом говорили слишком равнодушно.       Агнес помогла Кэтрин умыться и переодеться. Мать Питера принесла какую-то еду, и Кэтрин вяло жевала, не разбирая ни вкуса, ни цвета. Дом стал полон женщин, как в день смотрин: они сновали по тесной комнате, давая советы, напевая что-то, злорадствуя. Но вскоре эта пестрая стая вылетела за дверь. Ушла и мать Питера. Только Агнес стояла у окна, сливаясь с подступающей ночью. Сегодня она была особенно черна, остроноса и скучна.       Кэтрин лежала на кровати, одетая во что-то мягкое, текучее.        — Помоги мне.       Агнес обернулась и уставилась на нее с недоумением. Кэтрин начала подбирать нужные слова, но тут Агнес, будто испугавшись самой себя, бросилась к двери.       Кэтрин схватила ее за руку.        — Помоги! Найди Дэниела и скажи ему, чтобы ни за что, ни за что не вздумал лезть в эту скалу.       Агнес посмотрела куда-то вдаль и коротко кивнула.        — Пока ты была в скале, узнали кое-что. Кевин обманывал нас. Золото не является одному человеку больше трех раз. И неизвестно, кому попадется мешок, а кому — монета. Кевин давно побывал в скале и натаскал домой кучу золота, а когда пришел его черед лезть — послал вместо себя брата. И весь тот день они подменяли друг друга, да так часто, что мы теперь не можем их различить.        — У Коннора кривые плечи, — пробормотала Кэтрин. — Если смотреть сзади, это заметно.       Она почему-то радовалась за находчивых братьев. Если бы они могли сбежать отсюда с награбленным золотом…       Застучал по стеклу дождь. Агнес вышла. Мокрая длинная ночь, прелая листва, подступающие снега… Так мрачно и холодно будет здесь зимой, что Кэтрин захочет сбежать в свои летние ночи, пусть удушливые, но теплые.       Она принялась ждать Питера. Он стал неизбежен, как зима.       Дверь открылась только глубокой ночью. Но шаги были прерывистые, неуверенные, слишком частые. Так переступают пьяные. Кэтрин приподнялась и увидела старика Финегана: мокрый, взъерошенный, он бросился на постель и прижался лбом к подушке.       Кэтрин вскрикнула, вскочила.        — Пожалуйста, — мычал он, шаря по кровати в поисках непонятно чего. — Дай мне то снадобье, сынок. Я от него так хорошо сплю. Я так хочу спать!       Страх и жалость боролись, и страх побеждал. Кэтрин отступила к окну. Финеган упал с кровати и полз к ней, почти непохожий на человека.       Она зажмурилась, когда Финеган схватил ее за ноги. Но тут кто-то ворвался, оттащил Финегана, завязалась борьба… Кэтрин открыла глаза: Питер. Они боролись недолго: вскоре молодой выбросил старого за дверь. Еще несколько минут доносилась пьяная мольба, а потом послышались стук и храп.       Кэтрин прижалась к стене. Волосы Питера, мокрые и жесткие, липли к его лбу. Он усмехался, и кривой передний зуб торчал особенно уродливо. И весь он, будто высеченный из той скалы, пугал даже сильнее умалишенного Финегана.        — Где Дэниел?        — Сбежал твой Дэниел. Ящик свой под мышку и сбежал. Но не надо говорить о каком-то Дэниеле в нашу первую ночь.       Кэтрин брезгливо отвернулась. Питер, нисколько не оскорбившись, засмеялся ей в лицо и крепко, по-хозяйски сжал ее грудь.