Правосудие птиц

      Одно из лезвий вонзилось ей в горло, два других — в грудь. И лошадь повисла, беспомощная, словно ее нежно поддерживали двое; барьер не давал ей ни упасть, ни взлететь.       Должно быть, она скакала безумно, яростно. Должно быть, она сбежала из конюшни старейшин, пока все были заняты обсуждением похорон. Всего одна сумасшедшая лошадь — вороная, с застрявшими в гриве сухими листьями — но сколько крови! Будто не вода течет по руслу, а старое вино.       Кровь все еще лилась, а лошадь висела безвольно. Казалось, она вот-вот упадет, и поэтому мужчины толпились на берегу, ожидая всплеска.       Дэниел держал Финегана за плечи. Слушал его бормотание и не мог разобрать ни слова. Другой язык, другой мир; никто не понимал, но все боялись этих странных звуков, этого вечного заклинания, которое заточило и спасло тех, «кто заповедям враг».       Ламп было так много, что угасающая ночь казалась ранним вечером. Скоро рассвет: глубокая чернота неба постепенно тускнела, таяла. Уходили звезды. Финеган все бормотал, но лошадь не падала.       Мужчины не двигались уже несколько часов. Время от времени они разминались, но не меняли положения, будто шаг в сторону мог кого-то убить. Барьер не повиновался ни Финегану, ни подступающему солнцу: открывшись только наполовину, он застыл сотнями тончайших лезвий. Никто не смог бы пройти теперь.       Когда у Финегана начали подкашиваться ноги, Дэниел достал из кармана склянку и дал ему отпить пару капель. И снова — бормотание, неподвижная лошадь, сереющие кроны над головой и голод, сжимающий живот.       Когда рассвело, Дэниел понял, что лезвия повсюду: они вспороли шкуру лошади, вонзились ей в ноги, в брюхо, и она парила подобно комару в жидком янтаре. Однажды Дэниел видел такого комара у доктора Бернса. Очки, выглаженный воротничок, сухие усы и кусок янтаря в пятнистых от старости руках. «Они что-то прозевали, — говорил Бернс. — Шестьдесят лет назад они что-то прозевали. И вот все повторяется, но мы снова что-то упустим».       Всплеск!       Финегана окатило водой, но он не шевельнулся. Дэниел ошарашенно уставился на тушу, лежащую теперь в воде. Несколько секунд все молчали, но потом очнулись, закричали, засмеялись…       Барьер открылся.       Но радость продлилась недолго.       Том увидел все первым. Все собрались вокруг Финегана, обняли его, хлопали по плечам, а Том оставался в стороне, у берега. Через несколько минут он нарушил торжество испуганным возгласом:        — Что такое?!       Все обернулись. Прямо перед Томом, колыхаясь, поднималась воздушная стена. Так бывает, если смотреть через костер в жаркий день: невидимый дым искажает все вокруг, и кажется, что мир мелко дрожит. Том, вытянув руку, коснулся этой стены и тут же отшатнулся:        — Что!..       Барьер выстраивал сам себя. Поднявшись до сереющего неба, стена перестала колыхаться. Теперь она была совершенно прозрачной.       На миг Дэниелу показалось, что на той стороне стоит он сам — в коричневом костюме, в кепи, с охапкой газет под мышкой. Вглядывается с любопытством. Не понимает, что здесь творится на самом деле.       Кто-то забормотал:        — Мы не строили тебе церквей, прости…       Питер оборвал молитву окриком.       Мужчины беспомощно бродили у берега. Пинали камни, затравленно смотрели друг на друга. Том стоял все на том же месте, усиленно вглядываясь в противоположный берег, словно там, в таком же лесу, была разгадка.       Питер тряс Финегана, но тот не мог говорить: спал на ходу, блаженно похрапывая. Злоба изуродовала и без того хмурое лицо Питера; оставив Финегана в покое, он набросился на Дэниела.        — Кто ты такой? Откуда ты взялся? Без забот жили, пока ты не влез!       Дэниел лениво отворачивался, отмахивался. Не оставалось сил даже на перепалку. К счастью, вмешался Могучий Билл; он отвел сына в сторонку и, обняв за плечи, что-то ему сказал. Лицо Питера просветлело. Он огляделся и подозвал Тома. Они еще пошептались втроем, а потом вместе направились к дороге, ведущей в деревню.       Остальные мужчины встрепенулись.        — Куда это они? — отец Кевина оглядел всех. — К скале?       На него кто-то шикнул. Дэниел понимал, что из-за него мужчины вынуждены молчать, крепиться; но усталость давила, словно он остался под той скалой — муравей, раздавленный собственным любопытством.       Дэниел сел на бревно и задумался о Кевине с Коннором. О том, когда близнецы могли поменяться местами: после перестрелки, в хлеву Кэтрин, перед допросом…        — Эй!       Ужасно хотелось спать, но Дэниел протер глаза и решил выстоять.        — Эй! — повторил он, и отец Кевина обернулся.        — Что тебе, чужеземец?       «Кажется, мы пережили достаточно вместе, чтобы перейти на имена, да, старик?»        — Где твои сыновья?       Отец Кевина открыл рот в полной решимости, но ответить не смог. Его глуповатое дряблое лицо побледнело.        — Ну? — настаивал Дэниел. — Где ты их оставил? В каком хлеву?       Смех подкатился к самому горлу, и голос задрожал. Дэниел кашлянул, чтобы не выдать свою беспричинную радость.        — Да знаю я, где они, — растерянно протянул отец Кевина. С минуту он постоял, бессмысленно оглядываясь, а потом сорвался — и побежал в сторону деревни.       Когда его силуэт растаял, Дэниел рассмеялся.        — Мы заперты! — вскрикнул он, уже не понимая, что делает. — Не видите? Мы заперты! Этот барьер будет открываться и закрываться, когда ему вздумается. И скала с разинутым ртом… Глупцы! Слепые глупцы!       Понимание накрывало его подобно тяжелому одеялу. Убийства, вырезки газет, перья, Лондон и Йоркшир, барьер и странная деревня, даже Кэтрин — все складывалось в мозаику церковных окон, и с витражей смотрели уже знакомые лица. Питер, его отец, дед…        — Кэтрин, — пробормотал Дэниел, судорожно протирая лицо. — Кэтрин… Надо ее предупредить.

***

      Молли проснулась на полу. Ее платье из грубой шерсти пропиталось водой. С минуту Молли лежала, глядя в потолок, а потом вскочила — влажное платье ужасно раздражало. Хотелось стащить его через голову, но Молли терпела еще долго: пока не достала из сундука новое.       Ночью, в потемках, она задела кадушку с водой и разлила все. Но Молли не помнила, почему оказалась на полу рядом с кадушкой.       Лучи били отовсюду. Дом казался решетом: настолько светло в нем было. Молли потерла лоб, суетливо огляделась, согнулась, чтобы спина болела не так сильно. От сна на полу ныло все искореженное тело.       Дрова, камин, вытереть воду, проверить гусей. Привычное утро; Молли слонялась по дому, занимая себя мелкой работой. И пыталась вспомнить.       Воспоминания приходили обрывками: смерть Салли, застывшая от ужаса Кэтрин, мужчины, обсуждение похорон, поиски цветов, кивки, слабый запах гнили в отсыревшем доме… Молли понесла Кэтрин книгу, надеясь немного ее утешить, но в суматохе забыла отдать. Может, оставила у кровати.       Ружье было на месте, патроны — тоже. Никто не заходил в маленький старый дом, где Молли провела много, много одиноких лет. Она разучилась правильно смотреть на людей. От ее взгляда шарахались.       Ружье когда-то раздобыла мать. Она была сильной, хмурой, а ее грубые красноватые руки постоянно дрожали. Молли внутренне прикрикнула на себя: мать вспомнилась совсем не к месту. Она умерла много лет назад, и даже от ее призрака ничего не осталось; лишь книга, которую Молли никогда не смогла бы прочитать.       Еще обрывки: суматоха, открывшийся барьер, сумасшедшая лошадь, перепуганные мужчины… Все побежали сначала к дому старейшин, а потом в лес. Молли вспомнила — тоже некстати — бороду Финегана; она развевалась подобно нитям лишайника, когда он бежал.       Все отправились в лес, а Молли пришла домой. Опрокинула кадушку с водой. И в этот миг ее охватила такая страшная тоска по неизвестному, что Молли согнулась и заплакала, выталкивая из себя рыдания. Она не помнила, кого оплакивала. Но усталость повалила ее на пол, и проснулась Молли только после рассвета.       «У твоего отца были такие тонкие пальцы, — говорила мать. — Невообразимо тонкие, как паучьи лапки. Он так много писал. Чепуху, конечно. Никому не давал читать. Если я научу тебя читать, меня накажут, да? Накажут, конечно. Скала наказывает всех».       Молли оплакивала мать. И себя. И весь этот посеревший за годы мир, запертый под куполом, убаюканный золотом и страхом. Но это было вчера; сегодня Молли не понимала, как вообще смогла выдавить слезы.       Кто-то пришел. Молли поворошила угли и вздохнула: сейчас будет допрос. Убегая к дому старейшин, Дэниел все же успел бросить на Молли взгляд, полный бесконечного непонимания. И карман его пальто был странно оттопырен.        — Я ничего не знаю, — начала она, не оборачиваясь.       Но шаги оказались тяжелее, чем она ожидала. Обернуться Молли не успела — вошедший взял ее за плечи и крепко сжал, навалился, задышал ей в затылок. Царапнул щеку сухими губами. Молли прикрыла глаза: все в ней дрожало.        — Билл!       Он развернул ее к себе и поцеловал тяжело, грубо. Молли, целуясь, смотрела в угол. Там копошилась одинокая мышь.       Потом Молли смотрела на Могучего Билла. Тщательно разглядывала его несуразно маленькую голову, несуразно толстую шею, сереющие волосы, удивленно вскинутые брови, растерянные глаза. Могучий Билл всегда терялся рядом с ней.        — Скучал я, — улыбнулся Билл. — Такая ты… Ух, какая!        — Зачем ты пришел? Где остальные?       Билл почесал голову и беспомощно пожал плечами.        — Захотел да и пришел. Сыновей отправил к скале. Сказал им, чтобы вытащили оленя по кускам. Ну, глупцы! Тащили его за ноги, как человека!       Молли рассмеялась. Билла это обрадовало. Он зашагал возбужденно: от камина к окну, от окна к столу. Каждый раз, проходя мимо Молли, он то щипал ее за руки, то хлопал по спине, то коротко целовал в голову. И смеялся радостно, с облегчением, будто ждал этих мгновений много лет.        — Почему ты любишь меня, Билл?       Он застыл у камина. Смех оборвался, как далекий раскат грома. Билл посмотрел на свои сапоги, почесал голову, вздохнул. Ответ никак не давался ему.        — Ладно. Спрошу другое. Я ослепну, если расскажу гусям о золоте?       Билл резко поднял голову, и в глазах его не осталось ничего, кроме ярости. Совсем недавно он был влюбленным мальчишкой, но сейчас в нем проснулся старейшина, Могучий Билл, сын создателя этого чистилища.        — С чего ты об этом подумала?       Молли пожала плечами, отворачиваясь к столу.        — Скучно мне. Поговорить не с кем. Аж душу мне грызет эта тайна, Билли. Скорей бы Кэтрин стала одной из нас. Она мне нравится, такая покладистая.       Билл усмехнулся:        — Покладистая! Да будь она лошадью, я б ее пристрелил. И сына моего околдовала, вертлявая…       Молли хихикнула, радуясь тому, что он снова оттаял.        — Ну ничего, скоро будет тебе подруга. Твою Кэт сегодня отведут в скалу. Пора.       Шутка с оленем обрела чудовищный смысл. Молли резко вдохнула, чтобы сдержать возглас. Она совершенно забыла о Кэтрин, не помнила даже, где оставила ее в переполохе. Может, она все еще сидит рядом с мертвой бабушкой, покачиваясь от рыданий.        — Что? — напирал Билл. — Жаль ее стало? Думаешь, выболтает все своему любимому и ослепнет?       Молли кивнула. У нее задрожали губы, веки, пальцы; снова совсем некстати вспомнилась мать — ее грустные вздохи по вечерам, платья, в которых она казалась коровой в перьях, и рассказы об отце.        — А ты не жалей, не жалей. О себе думай. Жена моя умирает, мало осталось. Так сказала повитуха. Поженимся, Молли!       Она вздрогнула и отшатнулась.        — Твои сыновья изобьют меня, а дочери задушат во сне! И они… они потащат меня в скалу… Я не выдержу еще раз.       Билл схватил ее за волосы и прошипел:        — В первый раз ты сама полезла в скалу, помнишь?       Молли сглотнула. Почему-то заболела не голова, а шея: вывернутая, она будто собиралась переломиться.        — Я позволяю тебе знать. Позволяю держать в доме ружье. Позволяю гулять незамужней. А ты не закрываешь глаза, когда целуешь меня, Молли. Так нельзя.       Она вдруг почувствовала себя ужасно некрасивой, словно кривизна ее лица, медь волос, страдания больной спины слились в уродливую картину. Молли коротко всхлипнула. И, приподнявшись, поцеловала Билла крепко, с чувством, не забыв закрыть глаза.

***

      Кэтрин думала, что хорошо спряталась, но ее нашли. Сперва это был Крепыш. Он пришел ближе к рассвету: растрепанная шерсть, испуганное повизгивание. Кэтрин обняла Крепыша и легла вместе с ним на преющие листья. Вскоре оба задышали ровно, спокойно: несмотря на сырость, холод и ужас темного леса, удалось уснуть.       Кэтрин ничего не снилось. Она всегда запоминала сны, даже самые нелепые, но в эту ночь была только тоскливая пустота.       Крепыш разбудил ее, тыкаясь носом в плечо. Кэтрин проснулась на удивление легко и даже не чувствовала боли во всем теле, пока не встала.       Рассвет был далеко позади. Лес мало-помалу высыхал, теплел. Кэтрин огляделась, прислушалась: ни голосов, ни следов. Наверное, вчера она убежала слишком далеко, в ту часть леса, куда никто не заглядывал.       Она вспомнила вчерашнюю суматоху, крики мужчин, бессвязные приказы Питера… «Творится что-то очень плохое», — сказал Том. Дэниел хотел взять Кэтрин с собой, но она отказалась: бабушку нельзя оставлять одну. Но как только мужчины скрылись, Кэтрин бросилась к лесу, и никто ее не догонял.       Крепыш носился вокруг, радостный и бодрый. Кэтрин не смогла сделать и двух шагов. Приложив руку ко лбу, она почувствовала сильный жар и тут же упала, уже ничего не понимая.       Встать она уже не могла и поэтому смотрела на кроны. Кэтрин даже хотела, чтобы ветви коснулись друг друга, не боялись так. Кроны слегка покачивались — далекие и недостижимые, как мечты; Кэтрин хотелось закрыть глаза и больше никогда не открывать, но небо в сети ветвей было слишком красивым, чтобы менять его на тьму.       Второй пришла Агнес. Крепыш к тому времени утомился и лежал рядом с Кэтрин, помахивая хвостом. Увидев их, Агнес крикнула:        — Кто здесь? Это моя тропа!       Кэтрин с трудом приподнялась, и Агнес ее узнала. Подбежала, упала на колени, попыталась растормошить… Кэтрин слабо покачала головой:        — У меня нет сил. Оставь меня.       У Агнес была корзинка с какими-то травами. Чахлые стебли, умершие листья — и где она только выкопала их? Еще в корзинке лежали два куска коры, нож и свернутый в трубку лист бумаги.        — Вставай! — настаивала Агнес, но Кэтрин не шевелилась. Губы совсем пересохли. Порывшись в корзинке, Агнес достала сморщенное желтое яблоко, протянула Кэтрин.        — Тогда я позову на помощь. Не двигайся. Совсем ты замерзла…       Кэтрин медленно жевала яблоко, не чувствуя вкуса. Поглощенная жаром собственного тела и мыслями, она даже не заметила, как Агнес ушла. Крепыш погнался было за ней, но быстро вернулся. Они снова остались одни, и к горлу Кэтрин начал подступать липкий, необъятный ужас.       Страх не успел окончательно завладеть ею — появился Дэниел. Агнес бежала за ним, тонкая и прямая, как дерево: черное платье облегало ее тело подобно коре. Дэниел схватил Кэтрин за плечи, решительно поднял, и она удивилась легкости, с которой смогла встать.       Все вокруг смазывалось, танцевало, как танцует вечерами сонный огонь. Кэтрин обняла Дэниела за шею, прижалась к нему, и вдруг ее заколотило от резких сухих рыданий.        — Дьявол… — бормотал Дэниел, пытаясь взять ее на руки. Вскоре у него получилось. Агнес испуганно смотрела на них; корзинки у нее уже не было.        — Горячка. Она почти в беспамятстве.       Кэтрин не могла понять, сколько времени прошло, на каком они расстоянии от деревни, какая это часть леса, где барьер… Все ускользало от нее, и лишь одно она знала точно — бабушка умерла, точно умерла, и ничто ее не вернет. Поэтому Кэтрин плакала, словно только сейчас ей это разрешили; Дэниел что-то шептал, Агнес бежала рядом, отчаянно лаял Крепыш, а навстречу им неслись деревья, угрожающе черные и живые.       В доме старейшин было тихо. Дэниел внес Кэтрин в большую светлую комнату с двумя кроватями, опустил на ту, что стояла у окна. В комнате пахло юностью. Здесь могли жить Агнес и Бетси. Почему-то Бетси нигде не было видно: обычно она, шумная и веселая, везде появлялась первой.       Мать Питера показалась в дверях. Она была в синем платье и казалась холодной скалой с разводами тающего снега.       Она собиралась что-то спросить, возразить, но Дэниел увлек ее за собой в коридор. Они долго бормотали там, а потом мать Питера принесла черный ящичек. И Кэтрин начали раздевать, обтирать чем-то, укутывать, лечить… Мать Питера помогала молча. Ее прохладные сильные руки гладили Кэтрин по лбу, по плечам, по волосам…       Ее заставили выпить что-то дурно пахнущее, жгучее. После этого Кэтрин провалилась в подобие сна; беспокойный и жаркий, этот сон вымотал, а не успокоил.       Очнувшись, она увидела, что остался только Дэниел. Кэтрин уже могла сидеть и ясно разговаривать, но ей хотелось только смотреть ему в лицо и молчать долго, очень долго, до падения барьера.       Дэниел тоже молчал. Наверное, о многом он хотел спросить, но слова будто застревали у обоих в горле. Вдруг Дэниел, склонившись, поцеловал Кэтрин в лоб, а она прижалась к нему снова.        — Я испугался за тебя, — признался Дэниел. Кэтрин пристально смотрела на него, пытаясь разглядеть все: ресницы, две родинки на левой щеке, беспокойную прядь волос.        — Приходили Питер с Томом. Они убрали оленя из расщелины.       Кэтрин приподнялась и, сжав губы, замотала головой, будто могла этим отогнать неизбежное.        — Они все-таки засунут тебя в свою скалу. Этого не миновать. Я и не ожидал иного исхода.        — Не ожидал?! — несмотря на бессилие, Кэтрин сумела возмутиться.        — Уже скоро. Я сказал, что ты больна, и получил отсрочку до вечера, но они не отступятся. Говорят, что из-за тебя барьер может закрыться на столетия.       Кэтрин огляделась — вечер подступал. Ей вдруг стало тесно в этой чистой просторной комнате, но Дэниел взял ее за руки и не отпускал.        — Дэниел, если я туда полезу, то уже не буду прежней! Бабушка умерла из-за этой тайны, я не хочу хранить ее! И… Питер сделает меня своей женой! И я ослепну — ослепну! — если кому-нибудь расскажу…       Дэниел, казалось, колебался. Но тут ворвались Питер и Могучий Билл; вдвоем они подхватили Кэтрин, высвободили ее из простыней и, отмахнувшись от Дэниела, унесли.