Правосудие птиц

      Питер переоделся, поцеловал Кэтрин в голову и вышел. За эти несколько дней Кэтрин изучила каждый уголок его тела — от квадратной ухмыляющейся головы до толстых икр.       И это тело было ей противно.       К счастью, после первой ночи Питер был слишком занят, чтобы требовать у Кэтрин исполнения женских обязанностей. Потеряв сестру и мать, он, и без того мрачный, стал похож на грозовую тучу. Домашние остерегались его. Агнес подолгу не выходила из своей комнаты, а Том, прячась по углам, усердно рисовал. Вечерами Питер и Могучий Билл шептались в комнате с часами, и Кэтрин мечтала подслушать их разговор, но никогда не решилась бы выбраться из-под одеяла.       Кровать стала ее новым пристанищем, почти спасением. Кэтрин полюбила одинокие ночи — можно было смотреть в окно, на звезды, и представлять другую жизнь. Другая Кэтрин уже не могла появиться, она покинула свою подопечную-пленницу, но ощущение легкой свободы держалось почти до утра. Кэтрин могла копаться в комоде, сидеть на стуле у стены, забираться под кровать и хихикать там, но всему этому она предпочла тихую полудрему, в которой легко было забыться.       Она скучала по Дэниелу.       Сперва Кэтрин не могла понять, что с ней происходит. Мысли о бабушке внушали только ужас и тоску, скучать по ней было невозможно; а Дэниел — так близко и так далеко — снился ей с удручающим постоянством. Его обиженный взгляд. То, как он прятал догадки, чувства, улыбки. Его губы. Горячее дыхание у ее шеи: «Не бойся, Кэтрин, теперь я готов на все, теперь я все понимаю …»       Дэниел пробудил в ней что-то неведомое. И не тайна теперь ее волновала, совсем не тайна — да пусть она провалится, эта скала! — а вопросы, разговоры, ожидание, встречи… Кэтрин скучала по Дэниелу, но за эти дни она растеряла всю свою смелость.       Побег из дома старейшин казался страшнейшим риском.       Мир Кэтрин сузился до спальни Питера. Ей не позволялось выходить за двор. Впрочем, Кэтрин понимала, что в одиночку никто из домочадцев не стал бы ее останавливать — жестокими и глупыми они становились в толпе.       Однажды после похорон Питер бросил перед Кэтрин белое полотно и ворох ниток, пробормотав:        — Свадебное платье. Для Агнес.       Кэтрин, запертая в клетушке спальни и лишенная новостей, посмотрела на него вопросительно. Питер, как обычно, ничего не стал объяснять, а говорить с Агнес Кэтрин побаивалась. Поэтому она молча шила, даже не снимая мерок. Примерять пришлось самой. Единственным судьей и советчиком оказался Том — он изредка прокрадывался в спальню, чтобы показать Кэтрин рисунок, подшутить над ней или оценить платье.       Он посоветовал удлинить подол и расширить рукава. Когда платье из наряда покойницы превратилось в свадебное, Кэтрин начала увлекаться; она даже попросила у Питера бусин, чтобы расшить лиф.       Питер отказал. В тот же вечер он забрал платье, отчитав Кэтрин за нерасторопность.       Близилась свадьба. Кэтрин никак не могла понять, почему именно Агнес: в деревне было достаточно девушек, а Молли вообще считалась лучшей невестой для старого, больного, полубезумного пьяницы. Могучий Билл не стал бы так просто отдавать собственную дочь в руки Финегана.       Либо Агнес сама этого захотела — что исключено — либо она наказана. Оставалось лишь понять, за что.       Когда до свадьбы осталось два дня, дом наполнился стайками женщин. Говорливые, в пестрых платьях, с подвязанными для удобства волосами, они сновали по комнатам с удивительной выносливостью. Подметали, прибирались, бросали на Кэтрин косые презрительные взгляды… Кэтрин давно научилась не замечать все это; она лишь искала в толпе Молли, но никак не могла найти.       Пришлось подступиться к другим.        — Как там ваши сыновья?       Мать Кевина и Коннора посмотрела на Кэтрин удивленно, но без ненависти. Пожала плечами, не отвлекаясь от стирки:        — Джим побил их обоих и запер в сарае с овцами. Скоро образумятся.       Кэтрин недоверчиво хмыкнула: едва ли тощий, полубольной Джим мог побить двоих крепких парней, даже если это его сыновья. Они пошли на страшный обман, чтобы заполучить золото; неужели запертые двери сарая их теперь остановят?       Почему-то она теперь страстно желала, чтобы Кевин с Коннором сбежали. Деревня в последнее время не переставала трястись от удивления: одним обмороком больше, одним меньше… А осознание того, что даже скалу можно перехитрить, подбадривало.        — На самом деле я хотела… — Кэтрин сделала вид, что ужасно смущена, — спросить о другом. Вы же повитуха… Вы должны знать.        — О! — выдохнула мать Кевина и Коннора, тут же бросая белье. От тяжелого мыльного пара подташнивало, и Кэтрин этим воспользовалась: прижала руку ко рту и помотала головой.        — О-о!       Ее схватили за руки и увели в спальню. Кэтрин села на кровать, покачивая головой, и слабо улыбнулась:        — Еще совсем рано, поэтому я не сказала Питеру.       Она поразилась тому, как умела притворяться: даже это ненавистное имя выскользнуло легко, свободно, словно Кэтрин действительно любила и боялась мужа. Мать Кевина и Коннора, эта суетливая, суеверная женщина, имя которой деревня позабыла очень давно, закатала рукава и принялась за дело.        — Кажется, хвори снова стали вашим делом.        — Ой, — она махнула рукой, — и не спрашивай, милая. Этот лекарь уже несколько дней носу из дома не кажет. Лежат там с Финеганом. Пьянствуют, наверное.       Кэтрин передернуло. Мать Кевина и Коннора истолковала это по-своему — хлопнула ее по колену, успокаивая.        — Ничего, милая, все мы рожали. Сначала думаешь, что тебя на части разрывает, а потом так хорошо, так хорошо!       На миг Кэтрин показалось, что она действительно может быть беременна, и безысходность прошлась по ее груди, тяжело надавливая железными сапогами. Ребенок Питера! Кэтрин потеряет имя, прошлое, надежду — и станет женой, матерью, прачкой, кухаркой…       Но нет: через некоторое время мать Кевина и Коннора выпрямилась и вздохнула.        — Ну что же ты меня запутываешь, милая? Нет у тебя никакого ребенка. А если крови давно нет — то это ты к своему лекарю обратись.       Она нахмурилась и стала похожа на старую тощую курицу. Кэтрин вспомнила, что уже очень давно не сравнивала ничего — и ее снова затошнило; дом Питера убивал в ней все.       Нужно было выбраться. Это желание так выросло, что не умещалось уже в иссохшем теле Кэтрин: оно пульсировало («пуль-си-ро-вать»), заполняя собой всю комнату, весь мир. И Кэтрин, поддаваясь ему, использовала последнее оружие.        — Сара!       Мать Кевина и Коннора замерла у самой двери. Наверное, ее уже давно никто не называл по имени. «Женщина!» — бросал муж, усаживаясь вечером за стол. «Мама!» — канючили дети. «Эй!» — весело или равнодушно окликали ее, согбенную, постаревшую, подруги. А имя стало неясным воспоминанием, олицетворением юности, которое прячут в пыльной шкатулке где-нибудь в углу.        — Помогите мне, — Кэтрин встала. — Пожалуйста, помогите мне.       Сара колебалась. Борьбу можно было проследить до последней мелкой битвы — ее лицо то разглаживалось в решимости, то хмурилось опять; в глазах мерцали сомнения, руки порывались подняться, ноги — уйти, но сама Сара не шевелилась. Поглощенная собой, она смотрела в сторону окна и будто вспоминала что-то невероятно далекое, почти неземное.        — Я задыхаюсь тут, — не унималась Кэтрин, — я тут словно в клетке. Меня не выпускают даже во двор. Только сегодня мне дозволено говорить с вами всеми, помогать… А Питер!       Теперь она могла выплюнуть злосчастное имя, словно застрявший в горле кусок.        — Он не любит меня. Он меня мучает каждый день… После смерти Бетси он сам не свой. И я думала, что если есть ребенок… Может, он бы повеселел. Но мне надо выйти отсюда, понимаете? Я умру, если не выйду.       Сара слабо качала головой, все глядя в окно. Кэтрин приблизилась. Она вспомнила, как Дэниел исповедовался в комнате с часами — и голос ее стал тверд, грозен.        — Клянусь всем на свете, я найду нож и перережу себе горло. Я буду лежать вот тут, на этой проклятой кровати, и простыни будут ярко-красными, а кровь — черной, совсем черной. И она будет выливаться. Толчок, толчок, толчок. Понимаете? Пока не вытечет вся. Представляете, что случится потом?        — Не надо! — Сара выбросила руки вперед, словно защищаясь. — Я знаю, что бывает потом.       Кэтрин замолчала и застыла, быстро придав своему лицу глуповатое выражение. Последние слова звучали так, будто их выдернули из наружного мира; деревенские так не говорят, не чувствуют так…       Сара протяжно выдохнула и потерла ладони друг о друга, как замерзший человек.        — И я знаю, что делать.

***

       — Эй, дружок, плесни вина! Плесни вина, мой друг…       Эта песня — бессмысленно короткая — висела в воздухе уже много часов. С самого утра Финеган горланил подобно петуху в ненастный день, хоть и был совершенно трезв. Дэниел начинал задыхаться в отсыревшем темном доме. Он пытался разговорить Финегана силой, хитростью, обещаниями, но все было тщетно: каракули оставались каракулями. Все эти дни Финеган зачем-то ходил на задний двор; изредка оттуда доносился скрежет. А потом Дэниел увидел, что старик в припадке безумия наточил старую кочергу, и сдался.       Сегодня он решил просто смотреть в огонь, который совершенно не согревал, несмотря на веселый треск. Грязно-серые стены, лоскуты одеяла, которое Финеган разорвал утром, и тот тяжелый запах, какой бывает лишь в умирающих домах — все это давило прямо на сердце. Дэниел кутался в старый рваный сюртук и вздыхал, чувствуя себя бесполезным.       Он многое понял, но толку было мало. Барьер отказывался открываться. Кэтрин полезла в скалу, пережила там много ужасных минут — но чертова стеклянная стена стояла на том же месте. Смотрела с издевкой. Дэниел чувствовал, что препоной может быть он сам, но не хотел это принимать.       Что же еще скала может ему рассказать?        — Эй, дружок, стучат к нам в дверь…        — Что ты там лопочешь, старик? — лениво отозвался Дэниел.       Но через мгновение действительно раздался стук, и Дэниел чуть не подскочил.       На пороге стояли две женщины. Одна в потрепанном пальто, в шали, похожая на старую курицу — так же нахохлилась. Вторая старательно прятала лицо в воротнике.        — Слушай, лекарь, — первая женщина взяла Дэниела за локоть и мягко оттолкнула, просачиваясь в дом. Дэниел удивленно отступил.        — Вот эта девушка очень больна. Даже не знаем, что с ней. Погляди-ка и ты.       «Нужно было притворяться моряком. Все равно здешние ничего не слышали о кораблях».       Дэниел вымученно улыбнулся и пожал плечами:        — Уж не знаю, достоин ли я теперь кого-нибудь лечить.        — Ой! — женщина-курица махнула рукой, и тут Дэниел заметил, что у нее знакомое лицо. Вроде он когда-то видел эти смиренные глаза в пестрых толпах.        — Точно! — почти вскрикнул он, вспомнив. — Вы же повитуха!        — Пару дней дома посидел и уже всех позабыл? — тихо рассмеялась она. — Ну, погляди на нее. Я посижу тут с твоим стариком.       Финеган косо оглядел всех и, прищурившись, снова затянул свою песню. Мир, казалось, стал ему совершенно безразличен.       Дэниел вздохнул и взял девушку за плечо, указал ей на боковую дверь. Она скрылась в спальне Финегана. Дэниел же умылся, с неохотой открыл свой ящик, достал пузырьки… Он совершенно не представлял, как будет осматривать незнакомую девушку и какой диагноз ей поставит. На всякий случай Дэниел припомнил наиболее витиеватые названия болезней — все равно здесь никто не разбирается в медицине.       «Если они вообще хоть в чем-нибудь разбираются».       Когда он вошел, девушка уже снимала верхнюю одежду. Пока Дэниел возился с инструментами, она размотала шаль, бросила пальто на кровать, сняла платок, которым прикрывала лицо…        — Посмотри на меня.       Дэниел выронил пузырек и обернулся.        — Дьявол, — пробормотал он, оглядывая Кэтрин. — Как ты выбралась?!       Но тут Кэтрин бросилась ему на шею, и Дэниел подумал, что эта сцена так напоминает встречи из популярных романов… Еще он подумал, что в Лондоне или Йорке никакая девушка не позволила бы себе вот так обнимать молодого человека.       Но здесь все казалось другим. Почти неземным. Выпавшим из времени.       И появились другие вопросы. Не связанные ни с тайной, ни с Питером, ни с этой дьявольски серой деревней.        — Сколько у нас времени?        — Полчаса.        — Вечность, — выдохнул Дэниел, усаживая Кэтрин на кровать.       Она смотрела чуть жалобно, но уверенно. Они не виделись почти неделю; наверное, Кэтрин успела понять, что такое любовь, и разобраться в себе.       Не нужно было вступлений, для слов не оставалось времени. Дэниел положил ладонь на скулу Кэтрин и легко поцеловал ее дрогнувшие от предвкушения губы. Вдохнул. Протяжно, горячо выдохнул. Поцеловал еще и еще. И она отвечала — поначалу осторожно, несмело приоткрывая рот, а потом с таким рвением, что Дэниел чуть не рассмеялся.       Становилось жарко, тесно, удушливо, но хорошо. Дэниелу казалось, что губы у Кэтрин раскалены, как при болезни; он хотел отодвинуться на миг, проверить ее лоб, но поцелуй не позволял. А потом все забылось — остались только переплетенные руки, дрожь ресниц, торопливые вздохи. Дэниел старался не закрывать глаза; стоило их закрыть, как появлялась скала. Из ее разинутой пасти торчал скелет оленя. И казалось, что надо войти, тогда все разрешится, тогда будет много таких поцелуев; Дэниел сможет увезти Кэтрин в Йорк, к тетушке, и там…       А порой Дэниелу казалось, что Кэтрин и есть скала. Она хитра, изворотлива, ни за что не упустит добычу; явилась в любимом образе, чтобы завлечь. И нельзя продолжать поцелуй, он опьянит и усыпит, а проснется Дэниел уже в этой черной пасти, опустошенный и совсем другой.       Он чуть не оттолкнул Кэтрин в этот непростой миг, но сдержался.       Поцелуй прервался сам собой, как угасает детская дружба. Отголоски его остались в нежном поглаживании щек, в прикосновениях.       Можно было поговорить.        — Хочешь узнать, почему я на самом деле приехал сюда?        — Ты уже говорил о расследовании, — скучающе отозвалась Кэтрин.        — Но не о его причине.       Она пожала плечами, играя с пуговицей его жилета. Дэниел не видел в ней прежнего интереса, но все же решился рассказать.        — Шестьдесят два года назад в Лондоне прогремела серия странных убийств. Только девушки, молодые и рыжие. Убивали по-разному: кого задушат, кого зарежут. Но у жертв было два сходства: посмертные переломы и перо, зажатое в кулаке.       Услышав о перьях, Кэтрин встрепенулась, посмотрела живее.        — Мало кто догадывался, что убийцей мог быть один человек. Когда убийства прекратились, все замолчали на много лет, и лишь четыре года назад объявился некий последователь. Он тоже убивал молодых и рыжих. Тоже давал им в руки перо. Но если первый расправился с четырнадцатью девицами, этот успел убить всего пять. И с настолько большими перерывами, что сходства между этими жертвами даже не заметили.        — Надо же! — хмыкнула Кэтрин.        — Последователь тоже пропал. Когда я взялся за это дело, оно было полно суеверий, ложных показаний и домыслов. Газета газете рознь, Кэтрин, а я работал в уважающем себя месте и не мог высасывать статью из сплетен. Пришлось копать. И я докопался до такого… Оказывается, люди вовсе не спали целых шестьдесят лет. Я добрался до других заинтересованных. Один из них, Перепелка, стал мне другом. Вместе мы нашли доктора Бернса с его злосчастным комаром. Этот доктор оказался настолько ярым любителем сказок про девушек и перья, что на его спине мы доехали до самого барьера.       К этому отрезку рассказа Кэтрин не проявила особого интереса. Наружный мир с его капитализмом, шумом поездов и витиеватым языком все еще был ей чужд. Но Дэниел решил идти до конца.        — Вскоре мы вырыли статейку про поселение призраков в Йоркшире. Мол, оно то появляется, то исчезает. И тогда я начал понимать, что между двумя этими странностями должна быть связь. В Йоркшире мы узнали, что для пересечения черты необходимо совершить преступление… и я попал в вашу деревню. Но я совершенно не понимал, что делать дальше.        — Подожди, — Кэтрин схватила Дэниела за руку, внимательно посмотрела ему в лицо. — Ты и правда… убил тех шестерых? И Перепелку?       Он хотел было отмахнуться, но вдруг осознал, насколько это важно для Кэтрин. Поэтому Дэниел склонился над ней, коротко поцеловал и прошептал:        — Конечно, нет.       По облегчению на ее лице Дэниел понял, что Кэтрин до дрожи боялась другого ответа.        — Но здесь я связал все воедино. Наконец-то мне это удалось. Сначала странное поведение Сайласа, недоверие Финегана, секреты Питера и его семейки… А потом — скала. Ее магическая непоколебимость. То, как она манит и отталкивает. Сайлас наверняка тот самый последователь: он убивал девушек, потом привязывал к их спине крылья и сбрасывал с высоких зданий или скал. А потом он сбежал сюда, за барьер, как и его учитель. Может, барьер появился из-за этих преступников: чтобы наказать их или защитить. Вот почему для его пересечения нужна чужая кровь. А скала все здесь контролирует, она ваш бог и дьявол, и вы все ей поклоняетесь, приносите в жертву себя…       Дэниел протер глаза и вздохнул.        — Но есть множество вещей, которые не укладываются в эту теорию. Допустим, семья старейшин происходит от первого убийцы. Но откуда взялся Финеган? Он им не родич. И почему его женят только сейчас, на склоне лет? На чьей стороне скала? Может, ее создали призраки убитых девушек? Я рационалист, но…        — Ра-ци-о-на-лист, — восхищенно пробормотала Кэтрин, улыбаясь новому слову. Но тут же приподнялась:        — Ты прав. Слишком много вопросов. Я тоже всегда спрашивала себя — почему птицы летят так странно? Неужели барьер их пропускает?        — И отец Молли. Он стоит совершенно обособленно. Создал книгу с шифром — но почему не передал другим, почему оставил единственный ключ внутри дома? А отсутствие церкви! А ваши странные молитвы… Я начинаю думать, что общество по оживлению комаров не зря облюбовало это место.       Кэтрин непонимающе пожимала плечами. Разгадка, свалившаяся ей на голову, наверняка была тяжелее тайны. И Дэниел удрученно понимал — нужно копать и копать, рыться в этой непроходимой грязи, ведь ключ-то найден, а замок еще далеко.       Но он с ужасом ловил себя на том, что больше всего ему хочется уехать.        — Скорее!       Это была повитуха. Она стояла в дверях, растрепанная и напуганная. Дэниел вскочил:        — Что?..       Она с непонятной усталостью махнула рукой и отвернулась. Дэниел и Кэтрин выбежали и замерли, держась за руки: зрелище, на которое их зазывала Сара, оказалось ужасным в своей почти детской простоте.       Умирающий старик.       Финеган сидел на полу и слабо улыбался. Все его тело мелко подрагивало, словно он только что оттанцевал джигу с красоткой и не мог прийти в себя. Несмотря на холод, он разделся до пояса.       А из его живота — дряблого и синего — торчала кочерга. Она еще не успела остыть и оставалась красноватой, а Финеган все тыкал и тыкал в нее указательным пальцем, словно не понимая, для чего вообще нужна кочерга.        — Дьявол! — Дэниел бросился к нему, сжал его плечи, но Финеган необратимо угасал. В последний раз он огляделся, будто перед смертью ему вернули зрение, и выдохнул тяжело, по-звериному.        — Куда ты смотрела, повитуха?!       Она все отворачивалась, тоже мелко подрагивая и сутулясь. Кэтрин так и не сдвинулась с места.       Дэниел встал. Финегану он уже не мог помочь. Внезапно сквозь треск огня и легкий ветер послышался низкий гул — зов скалы, ее вечная тревожная песнь. Дэниел съежился, отчаянно скомкал в кармане каракули Финегана и в который раз уверил себя, что скала только притворяется всесильной.       Но барьер существует. Он не нуждается в адвокатах. Барьер уже был здесь, он проник сквозь стены, дунул на угли и водрузился в умирающем доме подобно новому хозяину. Стеклянные обручи, казалось, сдавливали сердце Дэниела. Он резко вдохнул, помотал головой, вдохнул еще и еще — и почувствовал, что падает.        — Ты не заставишь меня! — вскрикнул он, хватая подбежавшую Кэтрин за руки и пугая ее этим безумием. — Ни за что… Никогда… Даже если сгнию здесь! Даже если мы все тут сгнием!       Но Дэниел уже знал, что эти слова ничего не значат.