Правосудие птиц

      Он очнулся в лесу.       Первым, что он увидел, была сетка крон над головой, заслоняющая небо. С ветвей осыпался снег. Все оказалось черно-белым, и только яркое красное пятно неподалеку — пятно крови — выделялось.       Приподнявшись, он огляделся. Пятно крови, деревья, деревья, снова деревья… Чернота их скрипящих от холода стволов. Холодно — а на нем только помятая рубашка и штаны, которые явно велики.        — Эй! Эй, кто-нибудь! Есть кто-нибудь?!       Никто не откликнулся. Слова утонули в снегу. Он с трудом встал — пришлось ухватиться за свисающую ветку — и выпрямился, отряхнулся. Чуть полегчало: в голове перестало жужжать.        — Кто-нибудь? — повторил он жалобнее, тише. Пустота и в этот раз. Казалось, лес простирался на много миль и везде был так же однообразен, скучен и сер.       Отсутствие воспоминаний показалось ему любопытным. Поначалу он растерялся и представил, что все это — плохой сон; но лесной пейзаж становился все ближе и ближе, пока, наконец, не свалился на него во всей красе своей правдивости. Да, лес существует. Он — тоже. Но кто он?       Простой вопрос показался диким. Он огляделся снова, отчаянно ища зацепку. Но те, кто вывалил его сюда, были невежественны и забыли приколоть к его рубашке жизнеописание. Лес будто насмехался над пустотой в его голове. Пустота эта вызывала странное ощущение: словно прямо в середине мозга появился колодец, в который проваливаются все мысли. И на дне колодца бурлит вчерашний ужас — то, что произошло с ним на самом деле. То, что заставило забыть.       Он ощупал себя, обшарил все, но тщетно. В штанах даже не было карманов, а под рубахой ничего не спрятать.       Он посмотрел на пятно крови и вдруг понял — это его кровь, из носа, недаром там саднило с самого пробуждения. Он принялся щупать свое лицо, и переносица отозвалась резкой болью: значит, чей-то кулак. Оставалось только понять, кто, за что, зачем и когда…       Обнаружилось еще кое-что. Его тело — от левого плеча до пояса — перехватывала широкая плотная повязка, а под ней…       Мгновение он медлил, а потом решился прижать ладонь к повязке… и чуть не вскрикнул от боли, пронзившей сердце. Резко вдохнув, он раскрыл рот, стараясь захватить больше воздуха, а деревья поплыли в сторону, медленно качаясь на снегу.       Боль не утихала еще долго, но вскоре к ней удалось привыкнуть. Он был ранен, причем изрядно. Наверное, стреляли спереди, и пуля не проткнула тело, а лишь задела: иначе он бы не смог даже стоять на ногах. Мгновение спустя он удивился собственным знаниям — прежде мир казался ему сплошным серым пятном, но теперь начало проступать настоящее. Он ничего не помнил, но кое-что знал.       Например, ему вдруг подумалось, что на юге должны быть люди. Деревня, городок… На поляне не оказалось следов, снег здесь был чист и мягок, но вскоре показалась тропа — подтверждение.       И он зашагал на юг, все еще ничего не понимая.       Действительно: первый дымок он увидел еще за сотни шагов. Показались крыши, и лес поредел, превращаясь сначала в рощу, а потом в отдельные жалкие деревья, убежавшие слишком далеко. Ноги больше не тонули в снегу, а шлепали по камням. Он остановился на первой улице, судорожно оглядываясь и трясясь от холода, и крикнул:        — Кто-нибудь!       К нему подбежали люди: женщина в старом платке и с корзиной, двое пожилых мужчин, дети… Эта небольшая толпа поволокла его куда-то вглубь города, облепив, обняв со всех сторон и будто пытаясь согреть.       Он пришел в себя в трактире, за кружкой горячего, неприятного на вкус напитка. Ему кивнули:        — Пей, согреешься!       И он пил, доверяя этим незнакомцам.        — Как тебя зовут? — спрашивали они. — Откуда ты взялся? Босой, оборванный… Заблудился, что ли?       И он кивал, искренне жалея, что нечего ответить. Голова его начала гудеть от пустоты, от назойливости спасителей, от духоты тесного, пропахшего непонятно чем трактира.       А потом он спал на чем-то мягком, уже совершенно не принимая ни в чем участия, и слабо отталкивал чьи-то настырные руки, которые пытались его обыскать.       Туман, как ему казалось, витал над кроватью не более суток, но сутки эти растянулись на века. Он метался, открывал и закрывал глаза, отбивался от призраков прошлого — и пытался ухватиться за воспоминания, но они уплывали, уплывали… И все было таким горячим: лоб, свои и чужие руки, комната, мир… А под повязкой, казалось, тело гнило, и сердце жалко билось в недрах умирающей плоти.       Однажды он проснулся и увидел солнце. Свет мягко струился по комнате, падая на маленький стол в углу, на развешанные платья, на подол девушки, сидящей у кровати.        — Кто… Что…       Девушка пригляделась, лицо ее разгладилось не то от радости, не то от удивления.        — Эдвард! — крикнула она в сторону двери. — Он проснулся!       Вбежал мужчина. Он, похоже, умывался: полотенце осталось висеть у него на плече, рукава были засучены. Лицо мужчины оказалось молодым и веселым.        — Надо же! — присвистнул этот веселый мужчина, целуя девушку в голову и тряся жесткими, как солома, волосами. — Вот и вылетела птичка из золотого гнезда. Ну что, чужак? Чего же ты смотришь на меня так невинно?       Чужак! Прозвище ничего не пробудило в нем, но желание присвоить его оказалось слишком сильным.       Эдвард уселся на край кровати и улыбнулся:        — Вот что, чужак, ты должен нам все рассказать. Для того, пожалуй, мы тебя сюда и притащили. Верно, Беатрис?       Девушка кивнула, пристраиваясь к Эдварду под бок. В отношениях этих незнакомцев было что-то теплое, но приевшееся, словно они любили друг друга, но не гордились этим. «Женаты!» — решил чужак, смутно пожалев, что он сам никогда не был женат. Чье-то лицо всплыло в горячей от сна и болезни голове: милое, но далекое лицо.        — Бет! — послышался мужской голос. — Бет, Эдвард, помогите же мне!        — Старик опять не может встать, — вздохнул Эдвард, и Беатрис посмотрела на него как-то жалобно, словно извиняясь.       Они вышли из комнаты, ненадолго оставив чужака одного. Он успел только оглядеть комнату и понять, что с такой слабостью сбегать не стоит; вскоре любопытная пара вернулась.        — Простите нас, — раскланялся Эдвард. Он был крепким, смуглым и более всего напоминал моряка — даже, может, пирата. Руки, привыкшие вязать узлы, перетаскивать бочонки или стрелять, сейчас покоились на талии Беатрис. Цепкие глаза изучали чужака — каждый уголок его ослабшего тела.        — Пару лет назад, — начала Беатрис, — я видела вас у задней двери с теми… лесными. У вас на шее был красный шарф. И вы были каким-то другим, не как ваши спутники. Крепко я вас запомнила, вот откуда я вас знаю.       Похоже, даже эти слова дались ей с трудом: Беатрис посматривала на мужа, ища одобрения, и успокаивалась, лишь поймав его мягкий взгляд.       Чужак покачал головой:        — Я бы рад, мисс, но я ничего не помню. Ни о себе, ни о тех лесных. Ни о чем.       Это даже не удивило Эдварда. Он посмотрел на чужака с легким презрением, словно и не ожидал другого исхода. Они снова вышли, и чужак остался один в комнате, пропитанной бесполезным светом.

***

      Беатрис никак не могла привыкнуть к тихому мраку лечебницы. Эдвард часто водил ее туда — к двум старикам-докторам, засевшим в холодных кабинетах; Беатрис пробовала гулять в саду, но лохматые деревья внушали только скуку. Сад был настолько сер, что напоминал ту поляну в лесу, полную непонятного ужаса.       В лечебнице осталось мало пациентов. В основном это были старые, совершенно немощные больные; их нужно было подкармливать — об остальном заботилась подступающая смерть. Беатрис иногда заглядывала к старикам, но ей часто становилось душно от жалости. Она много раз уговаривала Эдварда не ходить туда, не раскапывать больше ничего, не думать о комарах и странных убийствах, но друг для него был важнее жены.       Баркли остался за барьером. С тех пор, как он скрылся в лесу, прошло уже несколько месяцев. Протащилась осень, пришла сырая зима, а лес все молчал, и попытки найти барьер оканчивались только головокружением. Но вот появился призрак с красным шарфом — и Эдвард повеселел впервые за много недель. Он ехал в лечебницу с радостью, а Беатрис — с тихим раздражением.       Она вспоминала свою свадьбу, короткие мгновения счастья, болезнь отца, монеты в руках Эдварда — и понимала, что многое делала совершенно зря. Эдвард был похож на мустанга, которого надо постоянно укрощать, а Беатрис уже смертельно устала бегать за ним.       Ворота были открыты. Лечебница будто заранее знала, кто навестит ее в туманный зимний день. Спрыгнув с телеги, Эдвард потер руки:        — Холодно, Бет! И снега так много…        — Мы поженились, чтобы говорить о погоде?       Он обернулся и непонимающе пожал плечами.        — Ты стала такой ворчливой, милая.       Беатрис открыла было рот, приготовив язвительный ответ, но Эдвард внезапно застыл и уставился ей за спину.       За воротами стоял какой-то экипаж. Лошади напряженно фыркали, очевидно, ожидая хозяина. Неподалеку, на обломке мраморной статуи, отдыхал молодой человек; он курил папиросу и постоянно стряхивал пепел со своего темно-зеленого пальто. Необычайная мрачность его лица удивила Беатрис. Так мог бы выглядеть человек, в один день потерявший всю семью.        — Он добрался сюда…        — Кто?       Эдвард взял Беатрис за руку и уволок ее за каменное ограждение. Там, отчаянно мотая головой, зашептал:        — Он не должен меня видеть… Те четверо вернулись ни с чем, я думал, он успокоится… Но как он узнал? Десятки миль до твоей деревни, сотни миль до города… За комаром? Или за мной?        — Что ты несешь?!       Эдвард огляделся, облизал губы и вдруг крепко поцеловал Беатрис в лоб.        — Бет, милая… Ты должна все разузнать. Сам я не могу. Тебе легче… Просто подойди к нему и заведи разговор.       Прежде чем Беатрис успела опомниться, Эдвард вытолкал ее из-за ограждения и спрятался. Пришлось одернуть платье и пойти к странному молодому человеку; а он тем временем уже успел встать с обломка и теперь бесцельно бродил по двору с тем же мрачным выражением лица.        — А вы тоже пришли навестить кого-то?       Он резко обернулся и оглядел Беатрис с легким прищуром. И тут же исчезла вся мрачность: незнакомец заулыбался, поклонился и ответил весело:        — Нет, к счастью. Я всего лишь провожатый мистера Баркли.       «Баркли!»       Беатрис незаметно бросила взгляд вбок, надеясь увидеть Эдварда неподалеку, но ее неукротимый муж снова куда-то делся.        — А у меня тут бабушка, — продолжала Беатрис, приближаясь к своему странному собеседнику. Он слушал вежливо, но без интереса. И хорошо — значит, ничего не заподозрил.        — Она меня, конечно, не помнит, но я все равно хожу сюда.       Она помолчала немного, надеясь, что незнакомец представится. Он тоже молчал и носком сапога выводил букву «Б» на твердом снегу.       Поняв, что называть свое имя незнакомец не собирается, Беатрис отчаянно опустила голову. Заговорить с мужчиной — уже верх неприличия, а представиться первой… Нет, ее воспитывали умной и благочестивой девушкой, и странный гость лечебницы, несмотря на заманчивую мрачность своего образа, не может это изменить.       Эдвард втягивал ее в совершенно непристойные дела.       Из лечебницы вышел, растерянно озираясь, тучный мужчина средних лет. Он был одет опрятно и богато, но что-то в его наружности показалось Беатрис таким же мрачным. Быть может, красные от напряжения глаза… Или сухость поджатого рта, или безжизненно повисшие руки, или совершенно седые — хотя лицо казалось сравнительно молодым — волосы.        — Вот и мистер Баркли, — кашлянул молодой незнакомец, поворачиваясь не в сторону хозяина экипажа, а к воротам. Будто чуял, что там прячется Эдвард.        — Мисс, — Баркли кивнул и тут же полез в карету. Беатрис начала чувствовать себя чужой, совершенно лишней в этой непонятной сцене.        — Мисс, — провожатый тоже кивнул, но взбираться на козлы не торопился. Беатрис вдруг представила, что Баркли мог провести в лечебнице сколько угодно времени — час, два; провожатый мог обойти весь сад, осмотреть укромные уголки и тайные ходы…        — Ну же, Бредбери! Мы едем?       Это имя совершенно не подходило провожатому, но он откликнулся:        — Сейчас, мистер Баркли. Телега этой леди загородила нам путь.       Беатрис оглянулась: телега стояла поодаль и совершенно никому не мешала. Но взгляд провожатого подсказал ей, что надо делать; она медленно пошла к воротам, крепко сжимая тряпичный мешочек с леденцами для больных.       Она отлично понимала, что оборачиваться не стоит.       Но обернулась.       И в тот же миг, словно наказывая Беатрис за непослушание, раздался выстрел. Он был поразительно громким — никогда в жизни Беатрис не слышала такого грохота — и невидимым. Ничего не изменилось в странной картине у дверей лечебницы: Баркли все так же сидел в карете, выставив правую ногу вперед; провожатый застыл в небрежной позе, и лишь скользнувшая к ремню рука выдавала его; как и прежде, летали в мутном воздухе остатки снежинок.       Провожатый посмотрел на Беатрис и слегка улыбнулся, извиняясь. Рука его уже тянулась к пистолету, но тут Беатрис потащило вбок, и она очнулась, закричала, забарахталась…       Это был Эдвард. Он прижал Беатрис к стене и начал копаться в нагрудном кармане, ища револьвер.        — Его зовут не Бредбери, — выдавила Беатрис совершенно невпопад. — Точно не так…        — Стой здесь! — Эдвард уже шел к воротам. — Не двигайся, поняла?!       Беатрис покачала головой, вытряхивая никчемные догадки, и побежала за мужем.       Мистер Баркли был убит выстрелом в грудь. Его голова повисла так безвольно, словно Баркли превратился в тряпичную куклу. Беатрис поискала в нем сходство с другом Эдварда — и не нашла ничего, кроме вечно усталых глаз, которые наконец смогли закрыться.       Из лечебницы доносились крики. В них Беатрис услышала даже не страх, а вековое отчаяние.       Она судорожно открыла мешочек, нащупала небольшой круглый леденец и сунула его в рот. Захрустела. Это не успокаивало. Беатрис казалось, что она плывет в этом мутном воздухе, в вечном море зимы и страха, а Эдвард слишком далек и свободен, чтобы держать ее за руку.       Они вбежали в лечебницу. Сразу же их настигла темнота — порой здесь вообще не раскрывали занавески: больные разучились любить свет. Беатрис налетела на Эдварда, а он даже не заметил ее, поглощенный поисками. На первом этаже было удивительно тихо, словно и не кричали здесь пару мгновений назад; но со второго донеслись гулкие шаги.       Беатрис, спотыкаясь, следовала за Эдвардом и совершенно не понимала, что делает. Лестницы, коридоры, темнота, снова коридоры, чьи-то руки, больная в длинном платье… Шаги вели их к кабинету Бернса. Эдвард остановился у знакомой двери и отступил; Беатрис снова на него налетела и на этот раз была замечена.        — Проклятье! — даже у шепота было эхо в этом опустевшем пристанище. — Сказал я тебе — стой там!        — Сам стой!       В кабинете тоже поселилась напряженная тишина. Эдвард не осмеливался постучать или войти; он держал Беатрис на расстоянии вытянутой руки, не позволяя ей приблизиться к двери.       Беатрис понимала, что они ждут выстрела. И не хотела ждать — надо ворваться, закричать так громко, чтобы перепугались все, надо спасти хоть кого-нибудь… Какая-то ее часть уже была в этом кабинете, но сама Беатрис — ее жалкое боязливое тело — стояла за спиной мужа и жевала леденец.        — Пошел вон! — донеслось из-за двери.       В то же мгновение Эдвард вбежал в кабинет, уже таща Беатрис за собой.       Доктор Бернс стоял у окна, прижимая к груди какие-то бумаги. Провожатый, на удивление, не угрожал ему пистолетом, а совершенно спокойно копался в ящиках стола. Теперь лицо его повеселело, а двигался он бесшумно и ловко, как искусный вор.        — Ну где? — спрашивал он каким-то капризным, почти женским голосом. — Где же, где? Уж не проглотил ли ты его, старый нечестивец?        — Это я-то нечестивец? — трясся Бернс. Эти месяцы вымотали его, некогда прилизанного и благообразного; он похудел, лицо его вытянулось, редкие волосы свалялись на макушке.       Беатрис замерла у двери и выпустила руку Эдварда. Провожатый заметил их.        — А, почтенный член общества! Проходи, садись. Сейчас я найду своего комара и пристрелю эту собаку на сене, а вы двое можете быть спокойны. Все-таки здесь леди. Больно не будет.       Все это он произнес так обыденно и просто, что Беатрис даже не осознала сперва, о чем идет речь.        — Твой комар! — Бернс двинулся к столу, но провожатый бросил на него многозначительный взгляд, вынуждая отступить к спасительному подоконнику. — Я храню его столько лет!       За спиной Беатрис послышался шорох. Кто-то приблизился к двери, но застыл там, не решаясь войти. Беатрис не могла обернуться, но почувствовала — это не больной; походка не была бы столь неуверенной. Провожатый вскинулся и легонько взял пистолет.       Что-то просвистело у самого уха Беатрис — так громко, что она едва не отшатнулась. И неизвестный посетитель упал, так и не успев помешать преступнику; Беатрис на мгновение показалось, что пахнет гнилью — такой запах доносился порой из садов, где валялись на траве переспевшие фрукты.       Она быстро обернулась и вскрикнула, узнав Хиггинса.       Провожатый невозмутимо продолжал поиски. В столе комара не оказалось. Тогда провожатый двинулся к шкафам — и, судя по дрожи Бернса, пошел по верному пути.       Комар нашелся быстро. Он лежал в неприметной деревянной шкатулке на верхней полке. Рядом со шкатулкой стоял пожелтевший беззубый череп. Провожатый щелкнул пальцем по лобной кости и рассмеялся:        — Вот и все!       Бернс шевельнулся со слабой надеждой, но провожатый, даже не оборачиваясь, выстрелил — и уже мертвое тело легко повалилось на пол; бумаги разлетелись по комнате подобно юрким белым птицам.       Провожатый засунул комара в нагрудный карман, хлопнул себя по бокам и улыбнулся Беатрис:        — Ну что, леди, теперь черед вашего мужа.       До этого мгновения Беатрис даже не вспоминала об Эдварде. Но теперь она огляделась, ища его — и увидела, как Эдвард зачем-то крадется к шкафу, к его непонятным недрам с черепами, комарами и прочей чертовщиной. Сейчас он стоял у провожатого за спиной, но это преимущество оказалось ничтожным; вскоре щелкнули затворы, и два револьвера посмотрели друг на друга.       И раздались два сухих щелчка.       Беатрис, словно оглушенная этим жалким звуком, сползла на пол и широко открыла рот.       Провожатый не стал ждать второй осечки — он улыбнулся на прощание, встал Бернсу на грудь, взобрался на подоконник… и выпрыгнул из окна.       Беатрис слышала грохот, предсмертные стоны Хиггинса; видела, как кружатся по комнате залетевшие в окно снежинки, как Эдвард носится бесцельно… Ее трясли, поднимали, тащили куда-то; ее окружали больные и здоровые, а лечебница оставалась равнодушной и темной, как сотни лет назад. В гуле сотен голосов Беатрис различила лишь один — отчаянный полушепот Эдварда:        — Он побежал к барьеру, он точно побежал к барьеру! Надо успеть…       Но Беатрис качала головой, махала руками, отбивалась от настигших ее темных тайн, в которые она теперь не хотела верить. И совершенно некстати она осознавала, что может быть — нет, совершенно точно — беременна.