Правосудие птиц

      Элиза Баркли не любила своего мужа.       Она поняла это еще в день свадьбы. Праздник отгремел, гости ушли, подарки остались в гостиной, а Баркли уже пыхтел в постели, отчаянно пытаясь что-то доказать. Он был неуклюжим и худым. Всем он казался донельзя милым, этот потомок беднеющего знатного рода, но что-то в его облике всегда настораживало Элизу.       Поместье, которое Баркли старательно ремонтировал, оказалось небольшим. За домом Элиза нашла умирающий сад и вздохнула, еще не зная, что через несколько лет это унылое место станет ее единственной отдушиной. Йорк. После Лондона он казался чересчур ярким, пряным, холодным.       Элиза Баркли не любила мужа, но прожила с ним тридцать лет. Он возмужал и потолстел, а потом постарел и согнулся, но что-то в его облике продолжало настораживать Элизу, хотя муж и пальцем ее не тронул за столько лет.       Порой ей казалось, что настораживают глаза. Иногда Баркли просыпался посреди ночи безо всякой причины и долго, равнодушно рассматривал жену. Со временем Элиза стала чувствовать на себе этот взгляд — невыносимый в своей бездушности. Ей говорили, что у Баркли лунатизм, но лишь во взглядах проявлялось это безумие. В остальном же — в делах, в беседе с гостями, в полуночных веселых празднествах — Баркли оставался собой: деловитым, слегка неуклюжим, донельзя милым, несмотря на возраст.       Элиза сомневалась.       Она рано поседела — лет в тридцать пять. Ее волосы сначала серели, а потом стали ослепительно белыми и мягкими, как пух. Поначалу Элиза прятала седину под шляпой, но к сорока годам осмелела: ей давно стало все равно. К тому же, в доме появился неожиданный гость. Его присутствие надолго убаюкало Элизу, но затем…       Она отчетливо помнила тот вечер: шел дождь, за окном пьяно ругался садовник, раздавалось далекое ржание, приглушенное шелестом мокрых листьев. Осень раздраженно билась в окна. Элиза вязала, сидя у камина. Баркли читал. Когда он переворачивал страницы, газета неприятно хрустела; Элизе вспоминался ее отец, мелкий репортеришка — он умер от переохлаждения.       Дверь распахнулась так резко, что даже огонь съежился, будто от удивления. Сначала Элиза услышала брань садовника — напившись, он становился обескураживающе наглым; потом донесся чей-то чистый, виноватый голос, и появился гость.       Он вымок настолько, что едва мог говорить. Это был мальчик лет пятнадцати. Волосы облепили почти все его лицо. В руках мальчик держал что-то, издали напоминающее саквояж, а за спиной у него болталось ружье — вот и весь скарб.       Элиза приподнялась:        — Вы… кто вы такой?        — Дядя… — выдавил мальчик, пытаясь убрать волосы с глаз. Баркли, даже не отложив газету, крякнул:        — Да.       Элиза села. Настолько странным было появление этого мальчишки, настолько сухо и равнодушно поприветствовал его Баркли, что мир начал казаться ненастоящим. Только во сне к невероятному относятся так снисходительно. Но осень шумела, огонь трещал, а с одежды гостя стекала вода. Элиза оглядела этого худого сутулого мальчика, и что-то проснулось в ней — что-то угасшее, зарытое в саду и в седине. Она поднялась и кивнула:        — Ну что, мой милый, поищем тебе сухую одежду?       Он жалобно вздохнул и внезапно так резко опустил руки, что саквояж рухнул на пол. Вслед за ним, грохоча, свалилось и ружье. Садовник давно исчез, но дверь не закрыл, и неприятная сырость просачивалась в дом; Элиза поспешила ее прогнать.        — Ты племянник Гарри, мой милый? Гарри, это сын твоей сестры? Приехал погостить?       Баркли невозмутимо перелистнул газету и бросил:        — Сын брата. Приехал жить.        — Но у тебя нет братьев…       Он, не поднимая головы, пробормотал:        — Был один.        — Тетушка, — вмешался мальчик. — Я вам позже все расскажу. Где я могу расположиться?       Он расположился на втором этаже, рядом с гардеробной Элизы. Прежде равнодушная к нарядам, она стала чаще навещать свои платья и шляпки — сначала из любопытства, потом из нежности. В первую ночь мальчик уснул, так и не назвав своего имени, и Элиза долго раздумывала. Альфред? Эбенезер? Роберт? Авель?       До рассвета она придумала с дюжину красивейших имен, но за завтраком мальчик заявил, что он — Дэниел.       «Как просто», — фыркнула тогда Элиза. Но имя быстро прижилось, и мальчик стал сначала Дэном, а после Дэнни. Он полюбил сад, легкий запах тамошних неприхотливых цветов, пудинг, тихие вечера у камина и уютную пустоту поместья. Двадцать лет Элиза чинила, латала и подкрашивала свое невзрачное существование, а Дэниел, лишь появившись, все изменил.       Тогда она почти поверила, что может быть счастлива.       Но ее муж неожиданно начал превращаться в себя истинного.       Элиза Баркли никогда не узнает, почему он так поступал. Ненавидел ее, презирал, хотел выбросить на улицу? Зачем же он тогда женился, зачем привез ее в это поместье и усадил рядом с собой?       Все началось со споров насчет школы. Отец Дэниела, скитаясь по странам, не обеспечил сына должным образованием; выяснилось, впрочем, что Дэниел знает латынь и арифметику, пишет наивные стихи (слова Гарри) и неплохо управляется с лошадьми. Вот и все достоинства. Как мало Гарри знал! Элиза к тому времени уже выучила каждую — даже мельчайшую — привычку Дэниела и гордилась этим.       Например, он терпеть не мог свежесть утра, предпочитая солнцу полумрак. Порой Элиза видела его у камина глубокой ночью: Дэниел перебирал бумаги, которые привез с собой, и глаза его светились вдохновением.       Он был особенным, этот брошенный мальчик. А Гарри собирался отправить его в обычную школу, из которой лишь один путь — в учителя. Элиза протестовала горячо, яростно, безжалостно. Муж не уступал.        — Школа Святого Петра! — бормотал он совершенно равнодушно, перелистывая свою газету. — Сколько денег нужно выложить на эту школу Святого Петра! И кем же станет твой милый Дэниел, если в нем даже сейчас нет и проблеска сознания?       Элиза ушла в Йорк, продала часть своих украшений и на следующий день вывалила перед мужем кучу помятых купюр.        — Ему нужно проучиться всего три года. Этого хватит.       Гарри хмыкнул:        — И зачем же, дорогая, ты оторвала подол платья, чтобы залатать верх?       Элиза отступила на шаг и сглотнула, понимая: украшения тоже принадлежат ему, это вложения, припрятанные на черный день; весь этот дом, платья, сад, тарелки и ложки — мистера Баркли, а у миссис Баркли есть только племянник. Которого она не смогла защитить. Она почувствовала вдруг резкую сжимающую боль в груди и выпрямилась, пытаясь не подавать виду. Но беспричинный яростный страх накрывал с головой; только через несколько минут Элизе удалось вернуться в настоящее.       Дэниел лишь усмехнулся, услышав новость о школе. Ушел в свою комнату. И вернулся с одной из многочисленных бумаг, которые хранились теперь в ящиках стола. Гарри подцепил бумагу двумя пальцами и бегло осмотрел.        — Завещание?        — В случае смерти отца, — начал Дэниел, покачиваясь с носков на пятки, — мне достается его старый дом в Лондоне, где он прожил десять лет, пока не вздумал уехать в Америку.       Элиза внимательно посмотрела на Дэниела, пытаясь понять, что же она упустила. Он казался обычным брошенным мальчиком, но теперь в его глазах таилось что-то взрослое, непривычное.        — И что же обшарпанный дом в Лондоне…        — Не волнуйтесь, дядюшка, — улыбнулся Дэниел. — Перед тем, как приехать сюда, я продал дом и взял с собой деньги.       И он выложил деньги на столик перед камином — гораздо больше, чем жалкая кучка, которую добыла Элиза. Гарри сгреб купюры одной рукой, придвинул их ближе и, поглядывая в огонь, пересчитал.        — Ну что ж, — заговорил он куда мягче, — завтра постараюсь пристроить тебя в эту школу Святого…        — Я не хочу в школу Святого Петра, — со все той же улыбкой прервал его Дэниел. — Я уже учился в школах и получил все необходимое. На эти деньги можете нанять каких-нибудь учителей.       Он слегка поклонился и медленно удалился в сад. Элиза проводила его недоуменным взглядом.        — Каков! — ухмыльнулся Гарри, в который раз пересчитывая деньги.       Был ли Дэниел основной причиной? Может, Гарри взбесила его прямолинейность? Может, он надеялся отправить племянника в город с парой фунтов в кармане и забыть о нем на долгие месяцы? Элиза сотни раз задавала себе эти вопросы, кутаясь в одеяло. Если прежде существование казалось просто унылым, то теперь оно стало невыносимо однообразным — настолько, что Элиза хотела сбежать в Йорк, укрыться тряпьем в канаве и спать, спать…       Элиза Баркли не любила своего мужа, а он ее почему-то возненавидел.

***

      Дэниел отчаянно старался уснуть. Он лег раньше, чем обычно: завтра ему исполнялся двадцать один год. Такой день не должен начинаться с головной боли и опухших век. В дождь, говорили ему, спится хорошо; но этот дождь не умолкал с вечера, а Дэниел все еще хотел вскочить, сделать что-нибудь, пройтись…       Он пригладил волосы и начал рассеянно накручивать прядь на палец. Смотреть в потолок надоело, и Дэниел уставился теперь в темный угол. Ни шороха, ни мышей, ни привидений.        — Скучно, — вздохнул Дэниел.       И тут же, будто награждая его за ожидание, распахнулась дверь.       Это была тетушка Элиза: она стояла в овале света, исходящего от керосиновой лампы, и жалобно поводила плечами. Дэниел тотчас вскочил и подбежал к ней:        — Что? Снова?       Она кивнула, трясясь. Дэниел отвел ее к кровати, усадил, осторожно приобнял. Тетушка вздрогнула, но вскоре признала его и прижалась так крепко, что Дэниелу стало неловко.       Он не любил подобные мгновения. В последнее время Дэниел стал единственным рациональным элементом в этой полубезумной семье — и это угнетало.        — Ну тише, тише… Это всего лишь небольшой припадок. Мы все чего-то боимся, тетушка… А дядя лжет, когда говорит, что сдаст тебя в лечебницу. Кто у него есть, кроме тебя?        — Не надо мне его! — всхлипнула тетя. — Никого мне не надо, кроме тебя!       Неловкость — плотная и осязаемая — собралась в животе неприятно теплым комом. Дэниел попытался отпустить тетю, но она вцепилась в его плечи и задрожала:        — Не оставляй меня, мой милый! Не надо с ним говорить, он все равно не поймет!        — Я и не пойду с ним говорить, — он медленно отодвигался. — Я просто принесу тебе воды. Понимаешь? Тебе станет легче.        — Легче? — слабо отозвалась она, поглаживая Дэниела по плечу. Он кивнул со всей уверенностью, какую только смог в себе найти.       Едва оказавшись на первом этаже, Дэниел поспешил к камину. Так и есть — дядя сидел там, вытянув ноги, и дремал над своей вечной газетой.       Дэниел годами собирал эти слова. Выстраивал речи. Готовился — когда тетя начинала биться в припадке за столом, в саду, на прогулках; когда дядя начал запирать ее в комнате и жаловаться знакомым, что Элиза Баркли стала совершенно неуправляемой. Но сейчас, стоя перед камином, он понимал: слова бессильны, в них только пустота и ненужный гнев, надо действовать иначе.       А других путей он не знал.       Молчание стало шероховатым, как старый стол. Дэниел сунул руку в карман и сжал кулак, но это не помогло: нужно было что-то сказать, как-то повлиять на дядю, а он все еще оставался тем пятнадцатилетним мальчишкой, который не хотел жить на чужие деньги.        — Надо же, — пробормотал дядя, перелистывая газету. — Как ты вырос. Твой отец был куда меньше ростом. Наверное, ты в мать пошел. Шотландская кровь, чтоб ее.       Все эти саркастичные слова он произносил совершенно равнодушно, как дешевый актер, выучивший роль до последней запятой. Воспоминания встали перед глазами живым цветастым комом: смерть матери, вечные переезды, желание отомстить — настолько острое, что мальчик-Дэниел не мог спать. В четырнадцать лет у него получилось. Ружье — последний укор — он привез с собой и оставил пылиться в углу комнаты.       Дэниел сел и посмотрел в огонь.        — У тети снова был припадок.        — Неудивительно. Она слаба духом и телом. К старости каждая женщина становится наполовину призраком, особенно если не имеет детей.       Он произнес это так, словно в бездетности четы Баркли был виноват именно Дэниел.        — Ты ведь понимаешь, дядя, что именно из-за нее не можешь от меня избавиться? Я бы завтра же уехал в Йорк. Деньги у меня есть, работа тоже. Но из-за твоего самоуправства…       Дядя усмехнулся и откинул со лба жесткие серые волосы.        — Работой он называет мытарство в местной газетенке!        — Которую ты не выпускаешь из рук вот уже шесть лет.       Дядя тотчас, будто устыдившись, положил газету на столик. Дэниел бросил на нее быстрый взгляд — и приподнялся: странный заголовок привлек его внимание. «Убита девушка, — равнодушно бормотала статья. — Тело найдено в канаве. В кулаке у девушки найдено гусиное перо».       «Плохо пишет, — бормотал внутренний голос, безжалостный начинающий редактор. — Два раза одно слово повторил. Бесцветно и глухо».        — Не волнуйся, Дэнни, — ухмыльнулся дядя. — Все равно Элизе недолго осталось жить. Скоро ты сможешь освободиться.       Дэниел покачал головой, чувствуя страшную усталость.        — Я не говорил так. Я никогда так не говорил. Я просто хотел…        — Элиза! — крикнул дядя с несвойственной ему жестокостью в тоне. — Иди сюда!       Она и впрямь спустилась через несколько минут. Значит, не осталась в комнате, а пошла за Дэниелом, проследила — седая тень в широкой ночной рубашке. Поначалу она заботилась о Дэниеле, да: помогала ему забыть хмельной дым того салуна, в котором раздался первый и последний выстрел. Но спустя всего пару лет роли поменялись.        — Твой племянник утверждает, что хочет избавиться от тебя, — заявил дядя так прямо и непринужденно, словно говорил о ценах на масло.       Тетя вздрогнула и посмотрела на Дэниела с мольбой.        — Ты доставляешь ему неудобства своими постоянными припадками, — продолжал дядя все так же беззаботно. — Юноша хочет жить, любить, гулять… Конечно, неудивительно — с таким-то отцом. Нашел себе местечко и рад. Газетой, в которой он работает не жалея сил, я растапливаю камин.       В горле запершило от острого желания вскрикнуть, прекратить это, возразить… Но Дэниел сжал подлокотник и отвернулся, не желая смотреть даже на тетю. А она стояла, должно быть, неподвижно, и слушала — как всегда.       Дядя встал и, заложив руки за спину, пошел к окну. В полумраке ночной гостиной его фигура казалась птичьей — острый нос, широкие плечи, короткие ноги… Дэниел осторожно пододвинул газету к себе и перечитал короткую статью про убитую девушку. Заметка, не более, но что-то показалось ему смутно знакомым. Перо, зажатое в кулаке жертвы — какой странный подарок оставил убийца!        — Ты больна, Элиза, — дядя завел привычную песню. — Тяжело. Не желаешь это признавать. Не желаешь лечиться.       Дэниел поднял голову:        — У слов «лечебница» и «лечение» значения противоположны.       Дядя махнул рукой, будто прогонял муху.        — У меня есть знакомый психиатр. Он пообещал найти для тебя спокойное, уединенное место. Там тебе станет намного лучше.       Дэниел резко повернулся и посмотрел на тетю. Так и есть — она слушала с величайшей покорностью, не смея даже поднять глаза. Порой ее прорывало, и тетя часами жаловалась на жестокость своего мужа, но сейчас ее будто подменили.        — От истерии еще никто не умер, дядя!       Он пожал плечами:        — Да, Элиза, ты не умираешь. Но ты отравляешь нам жизнь. Дэниел только что жаловался, что ты не позволяешь ему жить в Йорке.        — Когда? — вспылил Дэниел. — Когда, проклятье, я так говорил?!       Дядя обернулся. Дэниел мог бы поклясться, что глаза у него мертвые. Несколько минут все молчали; тетя комкала подол ночной рубашки, пристально глядя в сторону окна. Дэниелу вдруг ужасно захотелось спать, и он будто посмотрел на этот полуночный разговор со стороны — и осознал всю его бессмысленность.       Он уехал в Йорк. Глубокой ночью, один, трясясь на козлах. В темном полупустом городе Дэниел нашел грязный, зарытый в трущобы кабак и забрался в самую его глубь, где пахло подгоревшим жиром.       Светало. Сонный мир, качаясь, уплывал в сторону открытой двери. Дэниел дремал, и ему снился салун — больше, чище, светлее этого места. Техас. Пьяный штат, обсыпанный порохом: на сотни миль только выжженная земля и редкие деревья с клочковатыми кронами. Наверное, земля проглотила труп отца, перемолола его слабые кости и вырастила новые деревья — они колышутся там, как рыболовные сети.        — Эй! Приятель!       Дэниел резко поднял голову, вынырнув из дремы. Над ним стоял, беззлобно улыбаясь, светловолосый молодой человек в потертом сюртуке.        — Я… — пробормотал Дэниел, чувствуя отчаянную необходимость высказаться. — Семь лет назад я убил своего отца. То есть не совсем убил… попал только в ногу, но потом началась потасовка, и кто-то размозжил ему голову чугунным горшком.       Светловолосый незнакомец причмокнул губами и сел рядом.        — И за что ты его?       Дэниел потер лоб, прогоняя остатки сна.        — За то, что он придушил мою мать.        — Ух! Ну и семейка у тебя, приятель.        — Ну и семейка, — рассеянно повторил Дэниел. — Да… Моя мать была шотландкой. Отец привез ее из очередного путешествия, как трофей, и засунул в духоту Лондона. А спустя десять лет зачем-то придушил.       Незнакомец тихонько кивал.        — И отправился по странам, прихватив меня с собой. Я почему-то плохо его помню… Голос, запах, цвет лица, усы… Только стойкое отвращение, которое он вызывал. Но я был вынужден идти за ним. Лишь четыре года спустя мне удалось достать ружье. И я… освободился. Но тетушка! Что же делать с ней?!       Дэниел закрыл лицо руками и жалобно выдохнул. Сил не оставалось даже на то, чтобы встать.        — Не знаю, что там у тебя происходит, — незнакомец взял его за локоть, — но отсюда лучше уйти. У тебя есть деньги?       Дэниел растерянно кивнул.        — Вот потому-то я тебя и приметил. Сидишь тут как филин, а одежда не для бедных, да и лицо… ро… романтическое.       Слово явно далось ему с трудом. Дэниел заметил, что они уже вышли из кабака и несутся куда-то на север.        — Я Эдвард, — тараторил незнакомец, — но иногда меня зовут Перепелкой. Сколько там у тебя? Мне нечем платить за жилье. Выгнали на сушу! Пройдохи! Вот удача, наткнулся на балбеса… Тетушка, да? Наверняка ты придумал всю эту историю с отцом. Какой из тебя стрелок!        — Так я и не попал, — оправдывался Дэниел, оглядываясь со странным ощущением полнейшей безопасности. — Говорю же, в ногу. А убили его уже два техасских пьяницы. Один в голову горшком, другой…        — Да, да. А мой дед однажды нашел труп девушки. Рыжая такая. И в кулаке зажато перо. Вот это была история, а не твои выдумки…       Дэниел остановился так резко, что чуть не сбил Эдварда с ног. Они уже выбрались из переплетения пьяных улиц и стояли перед каким-то старым зданием с выбитым окном на первом этаже. Кто-то написал углем на стене: «Оставь надежду всяк сюда входящий».        — Кажется, мистер Эдвард, — улыбнулся Дэниел, уже полностью владея собой, — я должен задать вам пару вопросов.