Правосудие птиц

Йорк, 1865       Собрание затянулось. Под конец уже никто не слушал предводителя: каждый думал о своем будущем, о выгоде, о спасении. В основном здесь сидела молодежь — Глен заметил только двух-трех мужчин старше себя. Предводителя однажды назвали Ричардом, но больше о нем ничего не было известно; впрочем, Глен и не интересовался. Он был простым человеком с простыми желаниями, и дома его ждала жена.       Предводитель дал последние наставления и кивнул, позволяя встать. Молодежь уходила нехотя, а Глен, торопясь, едва не задел плечом самого Ричарда; он обернулся и пробормотал извинения, но предводитель будто и не заметил. Порой он смотрел так пусто и бессмысленно, что Глену становилось не по себе в крохотной комнате, набитой восторженными искателями янтаря. До недавнего времени все казалось игрой. Поиском красивых стекляшек. Но пару дней назад предводитель заявил, что яд растекается по сознаниям, и его нужно остановить, иначе всему придет конец.       Глен был плотником. Несколько лет назад он женился на красивой англичанке с ясными зелеными глазами. Жена родила ему сына и дочь. Его ждали у теплого очага, ждали с подогретым ужином и милыми улыбками: он не понимал порой, зачем остается допоздна на этих собраниях. Но после собраний, после странных речей, пропитанных надеждой и мраком, Глену часто хотелось напиться до безумия.       Домой он пришел поздно: жена и дети уже наверняка спали, угли тускло светились в умирающем очаге. Глен поворошил их и уселся рядом с огнем, потирая замерзшие колени.       — Ты снова пил?       Жена стояла в дверном проеме. За ее спиной жались дети — Глен любил сажать их на колени и рассказывать о пиратских кладах, но сейчас они смотрели испуганно, презрительно.       — Пару глотков, — Глен кашлянул и отвернулся. Жена — он чувствовал — пристально смотрела на него пару мгновений, а затем крикнула детям:       — Живо идите спать!       Сама она вышла, приблизилась к очагу. Глен заметил какие-то бумаги у нее в руках.       — Мистер Парсонс, — начала она читать, — продал Его мистеру Джонсу, скупщику старья из Ист-Энда. Мистер Джонс хранил Его пять лет, до 1838 года, прежде чем подарить жениху своей дочери, некоему Бенсону. В свою очередь, Бенсон передал Его своему сыну, Бенсону-младшему, в 1846. Бенсон-младший проиграл Его в карты в 1847 году. Далее… Ох, Глен! Далее Его след потерялся на неопределенное время. Вновь Он всплыл в 1850 году в лавке торговца диковинками…       — Хватит, — хмуро оборвал ее Глен. — Никто не знает, откуда взялась эта штуковина. Мы смогли отследить ее путь до 1833 года, но дальше никак. Сейчас главное — найти ее.       — И ты даже не объяснишь, что это?       Глен покачал головой и отобрал бумаги. Осторожно сложил их, спрятал в карман. Жена постояла с минуту, а затем яростно плюнула в очаг — и ушла спать. На этот раз Глен избавился от расспросов: даже наутро жена не стала докучать ему, а решила сурово молчать. Глен ушел в мастерскую и, вдыхая древесную пыль, слегка успокоился.       Но вечером жена снова встала у очага со сложенными на груди руками.       — Опять увильнешь? Куда ты уходишь по вечерам?       — Мистер Мур заказал у меня мебель, ты же знаешь.       Глен снова напился. Его голова была мутной и тяжелой, словно ее набили соломой. Голос жены противно звенел в ушах, а она все спрашивала и спрашивала, не удовлетворившись ответом про мистера Мура. Глену казалось, что сейчас тысячи жен в тысяче других городов так же стоят у гаснущих каминов и смотрят, смотрят в самую душу красными от злости глазами.       Он ничего не ответил тогда. И на следующий день. И через неделю. Жена не уставала спрашивать, а Глен не уставал отмалчиваться. Эта борьба — тихая, без искр и криков — могла бы закончиться примирением, но собраний становилось все больше, а к заветной «штуковине» Глен не приблизился ни на шаг.       Он возненавидел Ричарда, покорных слушателей, постоянно меняющиеся дома для собраний, бусинки янтаря на собственных шершавых ладонях… Но больше всего — Уильяма Мура, который и повел Глена на первое собрание, встретив его на улице… несколько месяцев назад? Глен уже не мог вспомнить, когда все это началось.       Ему почти ничего не объясняли. Все, что требовалось от Глена, — искать янтарь на улочках Йорка, в лавках старьевщиков, в подолах старых трактирщиц… Искать там, куда никто не догадался бы заглянуть. Глену изредка снился этот кусок янтаря: непременно огромный, наверняка ужасно дорогой, он искрился в чьей-нибудь шкатулке для безделушек.       Однажды Глен и покорные слушатели подобрались очень близко. Удалось узнать, что кусок янтаря купила некая мисс Браун; Глен выследил эту девушку — она жила с братьями и отцом в небольшом доме на окраине. Зачем им, людям небогатым, понадобился бесполезный блестящий камень — этого Глен так и не понял. Оставалось только выкрасть янтарь и отнести его Ричарду. Глен провел на той улице несколько беспокойных вечеров, но так и не смог дождаться полной тишины в доме: постоянно кто-нибудь вставал выпить воды или посидеть на крыльце. Тогда Глен решил пробраться в комнату мисс Браун через задний двор.       Так и есть — ее окно выходило в сад. Глен и двое его помощников подобрались к самой стене и затихли, выжидая. Мисс Браун вскоре задула свечу. Подождав еще немного, Глен все-таки решился взяться за оконную раму, но она вдруг громко затрещала прямо у него в руках.       Когда отец мисс Браун выбежал из дома с ружьем в руках, Глен и его помощники уже заворачивали за угол.       Искателям комаров недоставало могущества. Выкрасть янтарь не удалось, и Ричард решил действовать иначе: подослал к отцу мисс Браун одного из покорных слушателей под видом торговца. Брауны отказались продавать янтарь, ведь продавать им было нечего: мисс Браун потеряла «забавный камешек» в первый же день и совершенно об этом забыла.       Через две недели отец мисс Браун забрался на чердак и повесился там по неизвестной причине. Через месяц мисс Браун вышла замуж за какого-то заезжего джентльмена и уехала из Йорка; братья последовали за ней. Ричард, пристально следивший за судьбой этой маленькой семьи, купил их дом на окраине; и в первый же вечер покорные слушатели тщательно обыскали все спальни, все брошенные шкатулки и скрипучие шкафы. Но нашли только старые платья, письма и сломанную трость. Кусок янтаря снова исчез — похоже, бесследно.       Глен ушел с собрания раньше остальных, никому ничего не сказав. Он был простым человеком с простыми желаниями, но отлично понимал: его используют для чего-то необъяснимого. Остальные слушатели кивали с такими ясными лицами, что Глену казалось, будто все вокруг знают тайну — все, кроме него. Яд растекался по его мозгу, заполняя голову приятной, вязкой тяжестью.       В этот вечер он впервые ударил жену.       Глена поразил ее взгляд после удара — ни страха в нем не было, ни презрения, лишь глубокая тоска. Жена смотрела подобно корове, которой мало осталось жить: она лежит со связанными ногами, и ее бока опадают так устало, словно корова понимает все куда лучше людей.       — Я знаю, почему ты все это делаешь, — улыбнулась жена. Глен смотрел на нее снизу вверх — он сидел на низком табурете у огня.       — Я сам-то не знаю, откуда тебе знать?       Она кивнула, прикрыв глаза:       — Я читала твои записи, разговаривала с женами твоих друзей. Я ходила к мистеру Муру и расспрашивала его горничную. Такая милая девушка. Но мистер Мур не женится на ней, она слишком глупа.       Глен покачал головой, слабо надеясь, что ядовитая тяжесть уйдет. Стало только хуже.       — С чего бы мистеру Муру жениться на своей горничной? — бросил он, пытаясь превратить все это в обычные сплетни.       — Если бы ты действительно ходил к ним по вечерам, то заметил бы ее торчащий живот. Бедная Дженни! У нее никого нет. А мистер Мур не сможет стать хорошим отцом ее ребенку, потому что вы все, — она склонилась над Гленом и перешла на шепот, — гоняетесь за каким-то призрачным комаром и не видите того, что у вас под носом!       Глен встал. Жена отступила, но смотрела все так же снисходительно.       — Уж не знаю, зачем он вам понадобился, этот комар. Глупая затея.       Тут-то Глен ее и ударил.       Секунду спустя он осознал, что сделал, и внимательно осмотрел руку, нанесшую удар. Она слегка дрожала. Глен сжал кулаки и отступил к камину, ожидая новой вспышки, но жена… направилась в спальню. Без слез, без упреков. Даже дверь закрыла тише прежнего, словно Глен единственным ударом все ей разъяснил. Эта странная власть только прибавила тяжести в голове, и Глен, уже не в силах справиться, рухнул на табуретку.       На следующем собрании он потребовал у Ричарда ответов. Глен стоял перед этим «предводителем», расправив плечи, и яростные слова летели в пустоту комнаты — покорные слушатели еще не собрались.       — Я все тебе сказал, — отмахивался Ричард. — Неужели это недостаточно веская причина?       — Столько отчаяния, столько поисков… и ради чего? Не верю! И не уйду, пока не скажешь, что происходит на самом деле.       Глен хотел добавить, что ему пришлось избить свою жену из-за проклятых комаров в смоле, но одернул себя. Ричард пожал плечами:       — Все просто. Ничего больше нет. Если тебя что-то не устраивает, можешь оставить расписку о неразглашении и уйти куда хочешь. Только не расписывайся крестиком.       Робко заглянул первый покорный слушатель. Ричард отечески кивнул ему, приглашая. Глен огляделся — комната в зеленых тонах напоминала пещеру, заплесневевшую от сырости, — и вдруг решил никуда не уходить.       Но вечером он все рассказал жене. Они сидели у очага бок о бок, держась за руки, и Глен извинялся снова и снова, а жена не замечала этого — она смотрела в огонь застывшими глазами и редко дышала. Новость поглотила ее. Спустя несколько минут она спросила:       — И можно сделать все что угодно? И тогда тебя позовут?       Глен сотни раз проклинал себя за то, что кивнул тогда.       Он должен был объяснить как следует. Должен был сказать, что зовут далеко не всех; что на собраниях пытаются остановить этот зов, въедающийся в людские головы и грызущий изнутри. Что есть другой способ, и потому нужен комар, давным-давно утонувший в смоле. Но в голове у Глена впервые стало так пусто и легко… Его потянуло в сон, и Глен оставил жену у очага — наедине со знанием.       Ричард уехал в Лондон: он узнал, что комара видели там. Мистер Мур отказался проводить собрания, и Глен получил двухнедельный отдых. Сперва он проводил все время в мастерской, наслаждаясь работой, которой уже давно не посвящал так много часов. Дома его снова ждали ужин, теплый очаг, улыбки детей и счастливая жена. Глен успокоился; яд вырвался из его головы и ушел в неизвестность.       Но однажды Глен заметил, что сын кашляет сильнее обычного. Он спросил у жены, в чем дело; она непонимающе пожала плечами и увела детей в спальню: в последнее время Глену редко удавалось поиграть с ними. А он любил посадить сына на одно колено, а маленькую дочку на другое — и рассказывать им глупые сказки о лесных ведьмах и заколдованных странах.       — Эй, — окликнул он жену на следующий день, — что это с Джеком? Он даже не вышел к ужину.       — Бедняжка! — жена вздохнула и отвернулась. — Он болен. Лежит в постели целыми днями и не хочет вставать.       Джеку едва исполнилось пять. Глен заглянул в спальню, погладил сына по голове — лоб его был горяч, как уголек, — и вернулся к жене:       — Ты дала ему микстуру? Надо давать каждое утро по ложечке, помнишь?       Жена пронзила его взглядом и снова отвернулась:       — Это у тебя смола вместо мозгов, Глен, не у меня.       Глен снова ушел в мастерскую и не возвращался целых два дня. Слова жены, ее злобные взгляды, так непохожие на те, что она посылала ему во время помолвки, раздражали Глена. Но пыльная и холодная мастерская надоела ему, и Глен все-таки вернулся домой. Джек все еще болел. Он совсем зачах и едва мог двигаться, а предложенную еду отвергал с таким видом, словно его заставляли есть придорожную грязь.       В тот вечер шел снег. Первый в этом году. Крупные мягкие хлопья мерно сыпались за окном, и дочка смотрела завороженно, а Глен снова ссорился с женой.       — Старина Джимми дал нам запас на целых полгода! Как он мог закончиться?! Почему ты не сказала?       Жена все отворачивалась, прятала глаза. Ее трясло, но она обхватила себя за плечи и пыталась не подавать виду.       — Надо переждать эту ночь, — пробормотала она. — Если переждем, все пойдет на лад. И Джеку станет лучше, и нам.       В голове снова стало тяжело, горячо. Глен схватил жену за локти и прокричал ей в лицо:       — Это ты! Ты сама разлила микстуру! Ты все это сделала!       — Надо переждать, — повторяла жена, не обращая внимания уже ни на что. Ее некогда ясные зеленые глаза напоминали сейчас два старых болота. Дочка — слишком маленькая, чтобы испугаться неминуемого, — сидела на табурете у окна и удивленно рассматривала свои ноги.Глен подбежал к ней, подхватил, обнял. Прижался к стене, понимая, что пытается скрыться от собственной жены. Она, правда, уже ничего не замечала, кроме собственных страхов; яд поглотил ее окончательно, разделался с ней всего за пару недель, и только Глен был в этом виноват.       Ближе к утру Джек умер. Глен сидел на коленях и качался взад-вперед, мысленно перечисляя все, чего он не сделал для сына. Он мог взять больного Джека в охапку и побежать к любому аптекарю в этом заснеженном городе. Он мог кланяться и молить до тех пор, пока аптекарь не сжалился бы над ребенком. Он мог отнести Джека в больницу; пришлось бы ждать, но Джека затем положили бы на чистую белую простыню, и строгий врач постучал бы по его груди, бормоча что-то. Наконец, он мог найти комара первым, раньше Ричарда и остальных, и закопать его далеко-далеко в лесу, чтобы никто никого никуда не звал. Но Глен провел последние несколько месяцев в теплом меду. Ему постоянно хотелось спать, и сон в конце концов завладел явью.       Когда рассвело, Глен набросился на жену. Он не бил ее, нет, был слишком слаб; но кричать ему удавалось.       — С чего ты взяла, что призовут именно тебя?! Зачем ты им там нужна? Какой от тебя толк? Призывают тех, кто корпит ночами над бумажками, слышишь? Поэтов! Настоящих поэтов… У нас в голове только мед и смола, больше ничего. Мы никому не нужны. Но мы бы нашли комара! Ричард уже его нашел! И все бы решилось… и золото досталось бы всем, и мы бы разбогатели…       Жена выслушала эту рваную речь молча и почти не дыша. А потом подняла голову, слегка улыбнулась — Глена это ужаснуло — и указала на дверь.       — Уходи, мой милый. Ты должен уйти сейчас. Иначе ничего не получится.       Он сжал губы — они сильно дрожали — и лишь через пару секунд смог выдавить:       — Никуда я не уйду. Сначала я заберу свою дочь.       Глен и забрал бы, не будь его руки так слабы: крохотная девчушка показалась тяжелее мешка с мукой. Пришлось опустить ее на пол. Дочка непонимающе смотрела в окно.       — Уходи, — повторила жена громче, тверже. — Уходи, шотландец с бешеной кровью, и я прощу тебе смерть своего сына. Но если ты хочешь остаться, так и быть! Я пожалуюсь добрым жителям Йорка. Я скажу им, что ты избивал меня все эти месяцы, а потом привязал к кровати и не позволил пойти за микстурой для Джека. И они придут под твои окна, Глен! Они поверят мне. А если не поверят, так и быть! Я задушу тебя сама. Я подсыплю яд в твой ужин, брошу уголья тебе в лицо, подговорю мальчишку подпилить брусья в твоей мастерской, чтобы ты упал и распорол себе брюхо. О, клянусь, я найду нашу маленькую дочь, куда бы ты ее ни спрятал, и убью ее!       Глен смотрел на ее и чувствовал, как внутри него все каменеет от ужаса. Он едва смог подняться и сделать пару шагов в сторону двери. Жена продолжала:       — Но если ты уйдешь и не будешь преследовать нас, то я никого не трону. Я буду тихо ждать, пока меня не призовут. Буду ждать сколько угодно. И наша дочь вырастет здоровой. Выбирай.       Глен выбежал в холодное утро и упал на снег прямо у порога. Его мутило.       Он побрел в мастерскую и заночевал там, а через пару дней снова отправился домой, но уже с двумя из тех покорных слушателей, которые стали ему друзьями. Глен решил отобрать дочку во что бы то ни стало. Он приготовился выслушивать новые проклятия и даже придумал несколько язвительных ответов этой ведьме, которую по ошибке считал женой.       Но жены и дочери дома не оказалось. Соседи заявили, что видели их: жена выходила из дома с узлом за спиной, дочка брела рядом. Никто не знал, куда они направились. Никто не стал преследовать их. Еще соседи шепнули, что горничная мистера Мура сбежала невесть куда, но Глен только махнул рукой.       Глен так и не нашел свою семью. Через несколько лет он заметил в лондонской толпе знакомые зеленые глаза, но вскоре понял, что обознался. Его маленькая дочь и ведьма-жена исчезли в деревнях Англии. А может, их призвали — жену вознаградили за то тихое, вялое убийство, которое она совершила у Глена на глазах.       Глен ушел из Общества и давно не искал комара, но порой он всматривался в облака, висящие далеко на севере, и представлял себя в далеких, необъяснимых краях. Там, в сером лесу, осталась его мечтательница-дочь. В такие мгновения уже стареющий Глен чувствовал знакомую тяжесть у себя в голове — и спешил закрыть окно.

***

      Молли не хотелось идти обратно к хижине. Все путалось в ее голове: воспоминания, догадки, обрывки чьих-то восторженных речей… Она изредка вспоминала о Кэтрин и тихо жалела ее, но тут же злилась: никто не навестил Кривую Молли за все эти дни, никто не поинтересовался, почему она сперва убежала из деревни, а теперь вернулась и не выходит из дома.       Генри — так звали нового чужака — управлял Молли, как тряпичной куклой, несмотря на ранение. В тот раз Молли не смогла убежать далеко: вернулась, перевязала ему рану, притащила в деревню. Вылечила. Едва встав на ноги, Генри заявил, что ему нужно обратно — посмотреть, вылупился ли комар.       Молли все это казалось диким. Она не понимала, зачем помогает этому пугающему человеку с волосами неопределенного цвета: на солнце они казались ярко-рыжими, но в полутьме комнат чернели.       Она так и сказала:       — Не поведу я тебя к твоему комару, иди сам, если сможешь.       Но тут же представила, как Генри идет на запад мимо дома Кэтрин, мимо соседки Бет, мимо повитухи… Они поднимут крик, Генри тут же свяжут и доставят к старейшинам, а Молли получит от Могучего Билла за непослушание.       — Так я и думал, — хмыкнул Генри, заметив, как скривилось ее лицо. — Готовься, пойдем вечером.       Молли хотела возразить, что они замерзнут насмерть, но передумала. Подала Генри скудный обед и ушла в свой угол: чистить и натирать до блеска ружье — единственную защиту. Поначалу она боялась спать, думая, что Генри снова решится ее задушить; но он стал удивительно мягок и вежлив после спасения.       Вечером они тихо выскользнули из дома и, поддерживая друг друга, направились на запад. У дома Кэтрин Молли остановилась и посмотрела в пустые черные окна, будто могла увидеть там призраки былого спокойствия. Теленка отдали деревенским, корова околела почти сразу после родов, Крепыш пропал. А могилу бабушки теперь и не найти под снегом. Молли вздохнула, вспомнив своих гусей, и так крепко сжала руку Генри, что он поморщился.       — Что, милые сердцу воспоминания?       — Не понимаю я тебя, — бросила Молли обиженно. Больше они не разговаривали.       Со временем Молли перестала чувствовать холод. Только покалывало в икрах, а губами было трудно шевелить. Ее голова, тяжелая и ледяная внутри, клонилась к плечу Генри всякий раз, когда им удавалось немного передохнуть. Казалось, это Генри ведет ее через бескрайнее снежное поле — неизвестно куда и неизвестно зачем, но он-то знает, ему-то можно доверять.       — Вот так, Кэтрин, — шептала она еле слышно. — Теперь у меня есть свой чужак. Теперь у меня есть своя тайна, и ты не станешь задирать нос.       К утру они были уже у хижины. Светало. Серые крючья ветвей приветственно махали Молли и ее хмурому спутнику.       — Я уже почти не вижу, что тут красное, а что желтое, — смеясь, пожаловалась Молли. — У всех так? Ты наверняка видишь, ты тут всего с неделю… или больше. Не знаю, сколько пробыл тут Дэниел. Достаточно, чтобы начать слепнуть.       — Да-да, милая, да-да, — кивал Генри, доставая из сумки какие-то бумаги и непонятные железки. — Я уже понял, что вы тут все сошли с ума, помолчи.       Он сразу нашел место, куда в прошлый раз закопал комара. Это поразило Молли. Генри не стал рыть руками: они захватили лопатку, которой Молли иногда ковырялась в земле, пытаясь посадить лук или морковь. У нее никогда ничего не вырастало.       Генри быстро добрался до белой тряпицы и остановился. Отложил лопатку. Молли стояла над ним, устало сложив руки; почему-то ей хотелось посмотреться в зеркало — вдруг утренняя мгла делает ее особенно кривой. Генри, впрочем, ни на что не обращал внимания. Он заглянул в свои бумажки, постучал пальцем по носу, что-то вписал… и достал, наконец, тряпицу.       — Эти проклятые предки не сообщили, когда вылупляются заколдованные комары, — рассеянно пробормотал Генри. Молли пожала плечами: едва ли она могла что-то знать.       — Ладно!       Генри будто шел на сделку сам с собой. Вздохнув, он все-таки развернул тряпицу… и Молли увидела кусок янтаря с комаром внутри — никакой живности. Генри промычал какие-то ругательства и, тщательно завернув янтарь, сунул его в яму. Забросал землей.       — И все? — Молли разочарованно огляделась. Генри сердито кивнул:       — Не знаю, сколько еще нам придется ждать. Пойдем обратно.       Молли отступила к дереву и расправила плечи:       — Ты что, собираешься жить у меня еще неделю?       Генри был невозмутим:       — Или месяц. Комары не терпят торопливости. Быть может, я уже совершил страшную ошибку, откопав его раньше времени… но откуда мне знать?! Отец затолкал меня в это Общество и ничего не объяснил. Хотя, кажется, он и сам ничего не знал.       Молли не было никакого дела до предков Генри, его комаров и тех страшных тайн, которые он приволок из наружного мира. Ей вполне хватало Дэниела. Она еле вытерпела неделю с небольшим, побаиваясь Генри и слегка жалея его, но теперь…       Молли взяла ружье, собираясь окончить эту сомнительную дружбу. Но когда она приставила приклад к плечу, земля под ее ногами внезапно дрогнула, и Молли выронила оружие.       — Что…       Послышался тихий рев, будто зверь, запертый глубоко под землей, неожиданно проснулся. Молли чувствовала, как мир качается то влево, то вправо: сначала еле заметно, потом куда сильнее… Она протянула руку к дереву, но ствола не оказалось на прежнем месте; Генри, что-то восторженно крича, уплывал вбок, а сама Молли окончательно терялась в этом беспорядке.       — Это он! — доносился крик. — Он просыпается! Я и не знал, что вот так!       Молли представила, как из белой тряпицы, шелестя громадными крыльями, вылезает комар… и бросилась бежать. В этот раз она не оборачивалась, не видела, последовал ли Генри за ней. Может, он остался у дерева, и голодный после спячки комар впился железными челюстями ему в горло.       Молли поскользнулась на снегу, но удержалась, широко раскинув руки. Она слышала шелест реки, скрип старых ветвей на скудном ветру, тихое урчание уставшего от метаний подземного зверя… Мир несся на Молли яркими полосами — со всех сторон. Она бежала, подол ее платья хлопал от скорости, и внезапно Молли показалось, что она может выбраться из умирающей деревни прямо сейчас: стоит только влететь в барьер и сокрушить его.       Но Молли бежала к деревне. Она не останавливалась, пока не показались первые дома. Но и затем шагала так быстро, как только могла; сейчас Молли казалась себе удивительно красивой — тех, кто спасает, всегда любят.       В деревне тоже кричали, бегали, врезались друг в друга… Молли остановилась у дома соседки Бет и прижала руку к груди, глубоко вздыхая. К смеси звуков прибавился еще один: дребезжание стекол. Они стучали о ставни, силясь вырваться и затанцевать на снегу.       Деревенские выбежали из домов и стояли во дворах, глупо рассматривая друг друга. Длинная главная улица — до самого дома старейшин — была полна людей. Молли вошла в эту толпу уверенно, но вскоре сникла: она уже никого не могла спасти, все стояли бок о бок, и каждый знал столько же, сколько и Молли.       — Она сердится! — шамкал отец соседки Бет. Он почти все время лежал в постели, но подземный зверь разбудил и его. Молли поискала в толпе хоть что-то близкое — и чуть не вскрикнула от радости, увидев Дэниела.       Он стоял у забора Финегана и презрительно оглядывал толпу. Деревенские, прежде растерянные и перепуганные, со временем встали в каком-то порядке. Молли поняла — они ждали старейшин. Когда появится Питер, придет и Кэтрин.       — Хорошо, что тебя оставили в живых, — шепнула Молли, пробравшись к Дэниелу. Он обернулся — и презрение тотчас исчезло, уступив радости, смешанной с легкой тоской. Молли первой потянулась к Дэниелу, а он не стал отступать, и они обнялись.       — Где ты была?       — Здесь, — Молли пожала плечами и, отодвинувшись, бездумно уставилась в толпу. Земля дрожала уже не так сильно, а зверь перестал урчать, но этого никого не успокаивало. Дэниел явно хотел спросить еще что-то, растормошить Молли, но тут появились старейшины. С ними пришла и Кэтрин. Она остановилась у края толпы, растерянно оглядываясь, но вскоре нашла Дэниела– и Молли была забыта.       Деревенские расступились, образовав круг. Могучий Билл и Питер прошли в середину, встали плечом к плечу. Тому и женщинам они позволили остаться на окраине, и Кэтрин, воспользовавшись этим, пробралась к забору Финегана. Молли пришлось прикрыть влюбленных своей широкой искривленной спиной. Она слышала шепот, прерывистое дыхание и тихие поцелуи.       Тем временем Питер уже понял, в чем дело, и объяснял все глупой толпе.       — Скала сердится на нас! Мы не исполняем ее приказы так, как прежде. Мы не повинуемся ей слепо, а стоило бы! Тогда не дрожали бы наши окна, не скакали бы ложки по столу.       Толпа согласно охнула. Молли обернулась и шикнула:       — Уйди уже, Кэти!       Кэтрин махнула рукой.       — О! — выкрикнул Питер, подняв руки. — Мы восстали против скалы. А ведь она кормит нас! Мы приютили чужака и позволили ему разгуливать здесь, как ему вздумается…       — Давай, давай, — сердито пробормотал Дэниел, — вини меня, я же во всем виноват. Это я призвал землетрясение, я же бог и дьявол в одном лице.       Кэтрин хихикнула, Молли ничего не поняла.       — И теперь лишь ему подвластен барьер. Как мы это допустили? Куда мы смотрели?       Толпа согласно замычала.       Зверь совсем затих.       — Слышите? Скала прощает нас, ведь мы признали свои ошибки. Мы все поняли. Мы все исправим. Как только барьер откроется в следующий раз, мы прогоним чужака!       — Конечно! — снова сердитое бормотание вперемешку со звуками поцелуя. — Они когда-нибудь научатся использовать головы по прямому назначению?       Толчок — и с крыши старика Финегана сорвался кусок жести, который валялся там невесть зачем. Толпа вздрогнула от грохота, и все повернулись в сторону Молли. Влюбленные за ее спиной, к счастью, отбежали в разные стороны, и старейшины не увидели свою невестку в объятиях врага.       — О нет, нет! — воскликнул Питер. — Скала вовсе не этого хочет. Скала хочет заполучить чужака себе. Ведь ему куда больше двадцати, а спускаться в пещеру он не хочет, вот незадача. Но скоро у него не останется выбора, ведь мы решили вознаградить чужака за труды… и женить его на Агнес!       — Дьявол! — выкрикнул Дэниел, не удержавшись. — Стадо баранов! Зачем я вообще полез за барьер, чего мне не хватало в Йорке...       Его уже никто не слушал. Крики тонули в радостном реве толпы, которая в очередной раз думала, что нашла верное решение.