Правосудие птиц

      Лондон, четыре года назад       Эмили торопилась. Ей нужно было отнести белье, взять деньги, вернуться домой, отдать выручку, переодеться и в девять вечера стоять у старого еврейского кладбища. Там ее встретит человек, которому нечего делать в Ист-Энде; но все же он пришел, познакомился с Эмили… и предложил ей неплохую работу.       По крайней мере, он так сказал. Неплохая работа в теплом тихом месте. Эмили жила с пьяницей-отцом и четырьмя младшими сестрами, одна из которых по ночам вырывала себе волосы. Неважно, где это теплое тихое место: Эмили должна была туда поехать.       Она решила не раздумывать о том, почему незнакомец выбрал именно ее из тысячи таких же бедных девушек. В Эмили не было ничего примечательного, кроме ярко-рыжих волос, которые она обвязывала шарфом такого же пламенного цвета; труд выгнул ее пальцы и состарил кожу, а глаза давно перестали блестеть.       — Я уезжаю, — бросила она сестрам вечером. Те уставились на Эмили с глуповатым удивлением:       — Куда?       — Откуда мне знать?       Эмили оглядела сестер с раздражением — единственное чувство, которое они у нее вызывали — и, прихватив шарф, вышла из дома.       Незнакомец действительно ждал ее у кладбища. Он принес с собой фонарь. Луч скользил по могильным плитам, выхватывая незнакомые знаки, мох, трещины. Эмили пожала плечами: смерть ее тоже устраивала. В последнее время она перестала осторожничать при стирке и смотреть по сторонам, когда перебегает дорогу, но начала язвить отцу. А он был куда опасней, когда трезвел.       Эмили не любила петь за работой. Может, ей следовало научиться. Других это как-то спасало.       Но незнакомец не собирался ее убивать. Он поднес фонарь к своему лицу, и Эмили вдруг осознала, насколько он молод — даже младше нее. Такие юноши обычно учатся в университете или умирают во время восстаний.       — Ты передумала?       Эмили оглядела себя и поняла, с чего незнакомец это взял: у нее не было ни саквояжа, ни даже узла с парой платьев.       — Нет, я поеду с вами. Мне нечего брать с собой.       — Тем лучше, — кивнул незнакомец. — Пойдем.       Эмили не стала спрашивать, куда.       Но вскоре она поняла, что едут они в далекие края: незнакомец подвел ее к экипажу. У лошади, которая стояла ближе, не было одного уха. Почему-то это поразило Эмили настолько, что она не переставала думать о лошади всю дорогу — а путь действительно оказался неблизким.       Все же они остановились не в таинственном лесу, а в той части Лондона, куда Эмили предпочитала не заглядывать. Вокзал. Полночная тишина. Эмили хотела было выбраться, но незнакомец объяснил, что ночевать им придется в карете: поезд отправлялся ранним утром.       — В Йорк, — добавил он небрежно, словно это не имело значения.       Эмили не могла уснуть. Она лежала на боку, глядя на бледную луну, и думала о сестрах. Младшей исполнилось восемь в этом году. Эмили связала ей чулки, но сестренка порвала их в первый же день во время беготни по улицам. Никто никогда не благодарил Эмили. Она медленно варилась в черном от копоти котле под названием Ист-Энд, словно старая жесткая курица. Внезапно Эмили показалось, что она выдумала это ночное приключение: нет никакого кладбища, кареты, незнакомца из университета… Она лежит в кровати, обняв сестер, и уныло грезит в ожидании отца.       Незнакомец заворочался во сне и пробормотал:       — Много работы… Слишком много работы… Пришивать и сдирать…       Это успокоило Эмили, и к рассвету она все-таки задремала.       Путешествие на поезде она запомнила смутно. Несколько часов беспрерывного грохота, стука, приглушенных разговоров… Сперва незнакомец косился на Эмили, явно ожидая расспросов, но Эмили просто отвернулась к окну и ничего не собиралась узнавать. Ощущение дороги, ведущей в никуда, поглотило ее.       Дорога продолжилась и в Йорке. Эмили шла по прямым и извилистым улицам, мимо старых и новых домов, мимо уличных мальчишек и развешанного белья, мимо ветхого здания, которое некогда было плотницкой мастерской… Она заметила какие-то башни, которые копьями тянулись в небо, и спросила об этом незнакомца. И снова небрежный ответ:       — Собор святого Петра.       И Эмили решила, что ей незачем разглядывать башни и церкви.       Наконец, незнакомец остановился у двухэтажного деревянного дома. Позвонил. Открыл, видимо, сам хозяин — пожилой мужчина с клочками рыжих волос на висках. Он пристально посмотрел на Эмили, и она опустила голову.       — Сайлас, зачем ты приволок ее сюда днем?       Незнакомец отошел от Эмили и шепнул:       — Впусти нас! Кто-нибудь увидит.       Хозяин приоткрыл дверь, и Эмили протиснулась внутрь. В доме пахло как-то странно — не то перебродившее вино, не то гнилые фрукты… Сладковатый, но неприятный запах. Эмили поморщилась: скорее всего, ей придется смотреть за этим негостеприимным стариком — подавать ему чай с сухарями и наблюдать, как он читает газеты.       У окна, выходящего на задний двор, стояло пианино. Крышка была открыта, кто-то положил ноты; Эмили боком подошла, нажала на одну из клавиш — и услышала резкое дребезжание. Пианино явно забросили много лет назад.       Старик и Сайлас ругались в коридоре, не обращая внимания на Эмили. Она поискала что-нибудь, чем можно было бы подкрутить струны, но не нашла. И тут же отчитала себя за это желание — с чего Эмили взяла, что может настроить пианино этого джентльмена? Она и музыку-то слышала всего пару раз в жизни.       — Ты все это начал! — доносился голос из коридора. — Ты и закончишь. Я доставляю, ты делаешь всю работу, таков уговор. Я не согласен на большее.       — Я устал, — отвечал старик. — Не могу больше. Всего один раз… в последний раз. Тебе это не повредит.       Эмили сняла шарф и положила его на подоконник — стало жарко. Она села перед пианино и начала тихо перебирать клавиши, прислушиваясь к странному разговору, который перестал казаться неважным.       — Я могу уйти прямо сейчас, понимаешь, отец? Я могу доложить обо всем. О тебе. Об этих проклятых перьях на втором этаже. О том, что газеты приписывали все не тому человеку. Я расскажу все, что знаю, и смогу избавиться от тебя.       Эмили застыла. Дребезжание расстроенного пианино разлетелось по комнате и вскоре растаяло. Сайлас и хозяин дома, похоже, не слышали ничего. А может, они говорили для Эмили, отлично зная, что она сидит в гостиной — совсем рядом; может, они хотели, чтобы Эмили услышала эти тревожные слова.       — Тебе это не повредит, — повторил старик. — Меня не призвали. Но я старался! Как я старался! Все эти годы… Но тебя призовут.       Сайлас замолчал. И вскоре они со стариком появились в гостиной. Эмили вгляделась — они были удивительно похожи, хоть она и не заметила сразу. Те же тоскливые полубезумные глаза, мягко очерченные скулы, высокий лоб… Волосы Сайласа на полуденном свету стали почти рыжими. Эмили встала и тут же отступила к подоконнику, взяла свой шарф:       — Мистер Сайлас, объясните мне, что за работу я должна выполнять.       — Мистер Сайлас уже выполнил свою часть работы, — улыбнулся старик. — Теперь дело за мной. Пойдем.       Эмили вцепилась в подоконник и покачала головой. Странные перешептывания, старик, пристально смотрящий на нее, колебания Сайласа… Она уже поняла, для чего ее привезли в далекий непонятный Йорк. Вот только почему именно ее? Неужели в самом Йорке не нашлось девушки, которая согласилась бы за деньги пару раз ублажить старика?       Сайлас нажимал одну из клавиш — дребезжащую громче всех — снова и снова. Старик протянул Эмили руку:       — Ну же, пойдем. Тебе не будет больно. Ты даже не узнаешь, что с тобой произойдет.       Он полуобернулся и бросил Сайласу:       — Почему ты не дал ей чего-нибудь в поезде? Прежние не упирались.       Ответа не последовало. Сайлас уже играл что-то грустное правой рукой, держа левую в кармане. Он смотрел не на клавиши, не на Эмили, а в пустоту, и со лба его стекала капля пота. Все это казалось Эмили каким-то ненастоящим, словно она и вправду лежит в постели с сестрами и ждет, когда раздастся привычный полночный стук.       Эмили посмотрела старику прямо в глаза — и отпустила подоконник, ставший чем-то вроде защиты. Она не искала счастья, когда уезжала из Лондона. Из одного закопченного котла в другой: какая разница? Тревога, сжимавшая ее горло, отступила; Эмили потерла лоб, чувствуя легкость и полное безразличие к тому, что произойдет сейчас.       Уходя со стариком на второй этаж, она видела, как Сайлас разглядывает ее шарф с непонятной тоской.

***

      Йоркшир       Отец Беатрис умер так тихо, что до самого утра никто — ни сама Беатрис, ни Эдвард, ни мальчики — не заметили присутствие смерти. Лишь на рассвете из спальни отца донесся крик Дональда, младшего из братьев, и началась суматоха. Но даже в ней было что-то равнодушное. Зима обрушилась на Йоркшир — серо-белая, влажная — и теперь целыми днями хотелось спать, но Беатрис не удавалось отдохнуть.       Отец Беатрис умер по причине, отлично понятной всем в этом доме. Он слишком долго хранил тайны призраков. В последние недели жизни он почти ничего не говорил, только просил воды или еды; Беатрис никогда не была близка к отцу, но перед смертью он стал совершенно другим человеком. Усталым. Высохшим, как старый гриб. И он не различал цвета — это Беатрис запомнила крепко.       Она больше не ходила в лес. Воспоминания о поляне, внезапно потерявшей цвета весны, мучили Беатрис по вечерам. Призраки наказывали ее за любовь к Эдварду, за ребенка, который рос в ее животе, за предательство. Она видела ужасные сны, в которых захлебывалась смолой, а ее сын рождался слепым — с черными провалами вместо глаз.       Эдвард возвращался поздно и долго отмывал с ладоней лесную грязь. Он блуждал по полянам, стараясь найти вход, выход, окно — хоть что-нибудь; он сидел в пустой комнате, где некогда жил отец Беатрис, и раздумывал о чем-то непостижимом.       — Я не должен был его отпускать, — отвечал он на расспросы Беатрис. — Я должен был пойти вместе с ним. Предводитель не оставит их в покое.       Только ночью Беатрис могла его успокоить. Но она понимала, что стоит Дэниелу Баркли вернуться — и Эдвард уедет с ним куда угодно, оставив свою беременную жену.       Порой она раздумывала о причинах этого расследования. Почему Дэниел и Эдвард — репортер и моряк — выбрали жизнь скитальцев и очутились в странном лесу, бегая за разгадками, которых не достичь? Было и в них какое-то безумие. После смерти отца Беатрис хотела уехать из этих краев, перебраться к морю или на юг, но не посмела предложить это Эдварду. Лес привязал его к себе невидимой веревкой. Эдвард медленно сходил с ума — совсем как отец — и Беатрис ничего не могла сделать.       С тех пор, как чужак вспомнил свое имя, с ним стало легче говорить. «Сайлас! –окликала его Беатрис. — Отведи мальчиков в мастерскую». И он отводил с улыбкой, найдя в этом тихом существовании подобие покоя. Эдвард больше не расспрашивал его: Сайлас рассказал все, что знал. О жителях деревни, о старейшинах, о девушке по имени Бетси, которую он сбросил со скалы. О том, как трудно приходится там Дэниелу — он слишком чужд серой деревне и ее нравам. Лишь одно Сайлас не мог вспомнить: кто спас его после выстрела, кто отправил в наружный мир.       Он считал, что прошел путь искупления. «Деревня была моим адом, — говорил Сайлас, когда они с Беатрис кормили лошадей на заднем дворе. — Я прошел все его круги. Меня никто не помнил, но все знали, меня никто не трогал, но все тихо ненавидели. Может, деревни и не было, Бет. Может, мы все придумали ее, чтобы заглушить голоса в голове».       Беатрис не могла долго слушать такие слова — она начинала сомневаться в существовании этого городка, Эдварда, самой себя. Она вспоминала пристальный взгляд на той поляне и ужас, сковавший ее тогда еще наивное сердце, и уходила плакать на кухню. Нужно было уехать. В страну, где есть солнце. Она тоже медленно сходила с ума; и только по ночам, крепко прижавшись к Эдварду, целуя его холодные губы, Беатрис могла успокоиться.       Через две недели после смерти отца в городке появился новый чужак.       Его заметили в трактире. Младший брат Беатрис принес эту весть с восторгом — мол, какой-то мужчина платит золотыми за постой. Никто не обратил бы внимания, не плати он гинеями, которых в этом городке уже давно не видели.       Призраки платили так же. Отец отправлялся в другой город, чтобы обменять все монеты на шиллинги. Иногда попадалась редкая монета, за которыми в последнее время охотились чудаки-собиратели, и отец радостно потирал руки. Беатрис никогда не спрашивала, откуда у призраков золото: она представляла их такими же людьми, только живущими в далеком лесу, и отгоняла все мрачные мысли.       Она рассказала об этом Эдварду. Добавила:       — Может, у него просто наследство… Или в сундуке залежались монеты…       Но Эдвард уже не слушал — он мигом собрался и, прихватив Сайласа, отправился в трактир. Беатрис тихо последовала за ними.       Чужака они заметили сразу. Он оказался молодым, с рыжими волосами, с поникшими от усталости плечами. Он мог прийти откуда угодно — хоть из Шотландии; но едва завидев чужака, Сайлас выкрикнул:       — Кевин!       И все стало ясно.       Правда, чужака звали Коннор. Он выдавил это и снова уставился в свою уже опустевшую тарелку. Сайлас и Беатрис сели, Эдвард встал над Коннором и положил руки ему на плечи:       — Ну что, расскажешь сам? Или спросить?       Коннор дернулся, высвобождаясь, и покачал головой:       — Ничего я не знаю. Оставьте меня в покое.       Он бросил на Сайласа взгляд, непонятный Беатрис — не то презрение, не то злоба — и отвернулся.       — Знаешь! — Эдвард склонился и схватил Коннора за воротник. — Явился из своего мирка, платишь тут гинеями, которые вы достаете невесть откуда, и решил клоунаду устроить? Не та наживка! Рассказывай!       Все смотрели на них с любопытством. Беатрис дернула Эдварда за рукав, но ему было все равно.       — Покажи-ка свои монеты. Откуда ты их взял? Откуда вы их берете?       Коннор несколько секунд тяжело дышал, сжав губы, но все-таки сдался. Он достал из кармана пару гиней и швырнул их на стол, глядя с непомерной злобой. Эдвард мгновенно подобрал монеты и тщательно их рассмотрел.       — Ну что, Сайлас, ваши или не ваши?       — Наши, — пробормотал Сайлас растерянно. Коннор уже пыхтел, не в силах сдержать гнев.       — Гинеи, — впервые за много дней в голосе Эдварда звучала радость. — Их давно перестали чеканить, но не это главное! Эти гинеи настоящие. Я-то думал, что золото в этой деревне тоже призрачное, какие-нибудь монеты без королей, но нет… Настоящие английские гинеи… Откуда они у призраков?       Беатрис кивнула, не отрываясь от странного представления, которое разыгрывалось между Сайласом и Коннором. Они пристально смотрели друг на друга; первый пытался отодвинуться, уйти, отвести взгляд, но второй не позволял. Коннор дышал тяжело, почти яростно, как лошадь после скачки.       — Я не понимал, зачем скала послала меня сюда, — начал он. — Я долго блуждал и не мог найти путь. Я страшно устал и ничего не понимал. Ничего. Но вот! Ты здесь. Потому-то меня и выпустили! Чтобы наказать тебя!       Сайлас покачал головой. Он побледнел и все порывался встать.       — Пойдем стреляться!       Те немногие, кто сидел в трактире в скучный зимний полдень, оживились. Никто не понимал, откуда взялись Сайлас и Коннор и почему им надо убить друг друга именно сегодня, но у стола уже собралась толпа.       — Дайте мне оружие! — взревел Коннор, поднимаясь. В гневе он был настолько убедителен, что ему тут же сунули револьвер. И Коннор пошел к выходу, переваливаясь; плечи у него были слегка кривые, а волосы вились от влажной духоты, которая всегда стояла в трактире. И он пришел из краев настолько далеких, что туда невозможно добраться на четверке лошадей. Беатрис оглядела Коннора и Сайласа — и вдруг поняла, насколько они чужие, насколько странными они кажутся в веселой толпе настоящих, живых людей. У нее задрожали руки; Беатрис схватила Эдварда за плечо и, прижавшись к нему, поднялась.       Эдвард обнимал ее, но смотрел на монету и думал о Дэниеле Баркли, который наверняка уже умер — ведь деревни нет, есть только голоса в голове и пятна перед глазами. Беатрис снова захотелось плакать, но она сдержалась.       Сайласу не дали оружия. Никто не смотрел на него — всех поглотил необъяснимый гнев Коннора. Он встал в десяти шагах от Сайласа, прицелился, сбился, прицелился снова… Все это время Сайлас ждал, не поднимая головы, словно полностью принимал свою вину и готовился уйти в настоящий ад.       — Останови его, — попросила Беатрис, слабея. — Сайласа нельзя убивать… Он ведь еще не все нам рассказал.       Эдвард только махнул рукой — может, он и не видел дуэль, не слышал скрип снега под сапогами Коннора, не понимал, чем все это закончится.       Все закончилось неожиданно: вместо выстрела раздался щелчок. Совсем как в лечебнице. Беатрис открыла глаза — Сайлас все еще не шевелился, но его лицо, ужасно бледное, сливалось с белизной зимнего полудня.       — Он не заряжен! — рассмеялся кто-то из толпы. Коннор, не поверив, щелкал револьвером снова и снова, а Сайлас медленно отступал. Шаги его становились шире, лицо снова обретало цвет; и вскоре Сайлас, растерянно оглядев толпу, побежал.       Коннор топтался на месте, провожая его бессмысленным взглядом.       — Пойдем домой, — Беатрис обняла Эдварда за шею. — Пожалуйста, уйдем отсюда.       Эдвард впервые за много недель посмотрел на нее серьезно, без грусти или притворного веселья.       — Кажется, я понимаю, в чем дело. У меня есть догадка… очень интересная догадка.       Беатрис устало покачала головой и поцеловала Эдварда в скулу:       — Хватит, Эд. Летом у нас родится ребенок. Хватит.       Он смотрел все так же серьезно, даже немного сурово.       — До лета мы должны разобраться со всем этим. Я возьму эти монеты и поеду в Лондон, а ты останешься здесь и…       Она резко оторвалась. Внезапно стало холодно — влажный мороз пробрался под пальто и побежал к плечам, к открытой шее. Беатрис поежилась и оглядела толпу, уже ничего не понимая.       — А ты останешься здесь и добудешь ту книгу, о которой рассказывал Сайлас.

***

      Дэниел терялся в гомоне, который окружал его, не оставляя надежды на спасение. Со всех сторон — лица, лица… Руки, крепко держащие его. Голоса, кричащие о будущем. Он не понимал значения этой свадьбы, простой и сложной одновременно. Кому они давали клятвы, эти усталые полулюди, запертые в пугающем лесу? Перед кем Дэниел будет отвечать, когда уйдет, оставив Агнес?       Кажется, с землетрясения прошла неделя. Время расплывалось здесь — часы использовали редко; их гул напоминал о существовании наружного мира, который скала недолюбливала. Дэниел держался за ориентиры — зима, снег, солнечный день, пасмурный день… Но мало-помалу померкли и они.       Он был слишком неосторожен. Не предполагал, что деревенские смогут снова взять верх. Недооценивал эти свадьбы — одни из немногих праздников, которые скала позволяла проводить. После брачной ночи Дэниел перестанет быть чужаком, и деревня наконец-то примет его в свои душные объятия. Сожмет так крепко, что он потеряет последние воспоминания.       Неделю он прожил в тумане. Все проносилось мимо косыми, смазанными образами — Кэтрин, уговоры Молли сбежать куда-нибудь всем вместе, рассказы о каком-то новом чужаке… А потом началась свадьба. Начались песни, танцы; опьяневшие призраки тащили Дэниела неизвестно куда и неизвестно зачем. Агнес шла рядом, но Дэниел никак не мог разглядеть ее лицо.       Он долго раздумывал о том, зачем явился сюда. Причина терялась среди догадок о скале и любовных перешептываний с Кэтрин. Расследование поглотило его настолько, что Дэниел не мог теперь уйти — а ведь барьер начал повиноваться. Иногда Дэниелу хотелось пойти к реке, прикоснуться к барьеру и узнать, сможет ли он вернуться в свой мир; но это желание быстро угасало.       Он понимал, что доказательств много. Все перепуталось, нити вели то в скалу, то за барьер… Теории разбивались о стеклянные лица этих притворно веселых людей. Дэниел устал.       И когда Агнес стала его женой, Дэниел решил сдаться.       Скала поджидала. Только Дэниел и старейшины дошли до нее. Кэтрин затерялась где-то в толпе; всю эту неделю она не разговаривала с Дэниелом.       Питер смотрел на Дэниела уже совершенно беззлобно и даже подмигнул, обвязывая его веревкой.       — Агнес, конечно, старовата, но ты можешь закрыть глаза и представлять мою жену. Сегодня тебе все дозволяется.       Могучий Билл рассмеялся и хлопнул Питера по спине. Том молчал. Изредка он посматривал на Дэниела из-за плеча своего отца, сочувственно кивая.       — Что-то ты молчаливый стал, — не унимался Питер. — Раньше, бывало, не закроешь тебе рот… Все обвинял нас то в смерти Финегана, то еще в чем…       — Вы не виноваты, — пробормотал Дэниел, глядя в пасть скалы. — Я во всем виноват.       Ответ понравился Питеру: он улыбнулся, выдавливая из себя остатки дружелюбия, и отошел.       Дэниелу дали только легкую рубашку, но холода он не чувствовал. Какой-то зверь оставил следы на снегу перед пастью скалы. В расщелине торчал клок шерсти — волк или собака… Дэниел прикоснулся к «губам» этого ненасытного черного рта и вздрогнул: казалось, скала отвечала ему легкой дрожью.       Скала так долго его ждала. Именно его.       Дэниел закрыл глаза и полез в пасть.       Но пришлось осмотреться — желоб сужался. Если в конце нет пещеры, то придется остаться здесь, под тяжестью тысячелетнего камня; Дэниел с удивлением осознал, что нисколько не боится заточения. Ему даже понравилась эта мрачная мысль. Вдали от старейшин, пугающе близко к разгадке: здесь ему и стоило находиться, для этого он и пришел.       Становилось душно. Дэниел потер шею и обнаружил, что вспотел, пока пробирался в неизвестность. Внезапно появился склон, и ползти стало легче; вскоре Дэниел нащупал небольшой обрыв и осторожно спустился.       Клочок света — выход — постоянно исчезал: старейшины, должно быть, заглядывали в скалу, ждали, предвкушали… Дэниел отряхнулся и протер глаза, но темнота не уступала призрачному свечению, как показывал Том на рисунках.       Кто-то заскулил. Дэниел застыл, вытянув руки в стороны, и медленно выдохнул. Зверь не собирался подходить к нему, но продолжал тихо скулить, лежа неподалеку.       — Эй! — крикнул Дэниел. — Тут какая-то собака!       Сперва они молчали, а потом послышался недоуменный вопрос:       — Ты нас видишь?       — Нет, вы заслоняете мне свет!       Снова молчание. Дэниел присвистнул, надеясь подозвать собаку, но она не откликалась. Туман в его голове слегка рассеялся, и пришли воспоминания — улыбки Кэтрин, ее старый дом, бабушка в кресле…       — Крепыш?!       Она тихо залаяла, и донесся шорох. Дэниел наощупь пробрался к собаке и погладил ее по спине; шерсть ее свалялась, а от прикосновения к одной из лап она дернулась.       Дэниел подхватил Крепыша и встал.       — Вытащите меня!       Старейшины отказались нести Крепыша, и Дэниелу пришлось брести далеко позади. Похоже, Крепыш забрался в скалу, чтобы укрыться от снега, но сломал лапу.       — Ладно, — вздохнул Питер. — Отдохни денек, а завтра попробуешь снова.       Дэниел усмехнулся и покачал головой:       — Я больше не полезу туда. Вы хотели, чтобы я побывал в этой вашей проклятой скале — и я там побывал.       — Это все происки Кэт, — Питер сплюнул и снова превратился в обледенелый камень. — Она засунула собаку в скалу, точно она! Дайте мне только вернуться домой…       Что-то произошло. Что-то неожиданное. Вместо тумана в голову Дэниела проникло пламя, и он, опустив Крепыша на снег, схватил Питера за горло. Все будто просыпалось в нем заново; Дэниел впервые за эти недели понял, что он выше Питера… и сильнее.       — Не смей, — выдохнул Дэниел, прижав его к ближайшему стволу. — Не смей трогать ее! Если сегодня ночью с Кэтрин хоть что-нибудь случится…       Питер сглотнул и насмешливо оглядел Дэниела.       — И что же ты сделаешь? Отец, погляди на него! Что же ты сделаешь?       Дэниел резко отпустил Питера и отступил на пару шагов. Оглядел поникшего Тома, смеющегося Билла, Крепыша, который лежал на снегу и смотрел в пустоту. И заговорил тише, тверже.       — Я обрушу этот барьер вам на голову. Вы никогда не сможете выбраться отсюда, и сотни лет спустя найдут только ваши кости. Вы не знаете меня. Не знаете краев, из которых я прибыл. Да! — он рассмеялся. — И вы не знаете, сколько в тех краях безумных людей. Вы не знаете, что за зверь сидит у вас под носом и сосет у вас кровь.       Старейшины переглянулись. Питер сплюнул в очередной раз — уже со злобой проигравшего.       — Том, возьми собаку! — бросил Дэниел, уже направляясь к деревне.       И Том повиновался. Его брат и отец некоторое время стояли безмолвно, но вскоре Дэниел услышал за спиной шаги троих человек. Они медленно спустились и побрели к дому старейшин, и все это время Дэниел шел впереди, но никто не собирался его обгонять.