Правосудие птиц

      «Это была одна-единственная ночь. Удивительно длинная. Люди не успевали понять, куда исчезает темнота: странный зов, бьющийся в голове, не позволял думать. И они шли со всех сторон, со всех окрестных деревень, стараясь не разбудить свои семьи — никого нельзя было брать с собой. Так им шептал зов, и они повиновались. Лишь одна женщина забрала с собой сына — бедная глупая женщина…       Они пришли в проклятое место. В лес, куда никто не забредал, даже глупые овцы. В самую тихую его глубь. И остановились все разом, ведь зов исчез, и некого было больше слушаться. И они стояли — толпа из пятидесяти… может, ста человек; и женщины тут были, и мужчины. Все стояли, и я был там, я тоже смотрел в никуда и ни о чем не думал. Я был молод и глуп.       Нас вытянули из постелей, приманили чем-то и оставили в проклятом лесу. Люди оцепенели и смотрели как пьяные, и я тоже был пьян этим дурманом, и в моей голове расползалась пустота. Грязная пустота. Никто не знал, что делать дальше, но возвращаться домой… нет, об этом даже и не думали. Нас отрезало от дома чем-то куда более сильным, чем нынешний барьер.       Мы возненавидели свои дома. Деревни, в которых нет ничего, кроме похвалы богу и сбора урожая. Жен, сидящих у очага. Детей, что спят в соседней комнате. Мы возненавидели все это, и нам захотелось сжечь свои прошлые жизни, развести огромный костер из всех деревьев этого леса.       Но нам не позволили. Зов вернулся, он подсказал, что делать дальше. Он сказал — стройте дома, и мы строили. Он сказал — женитесь и плодитесь, и мы повиновались. У нас не было ни скота, ни семян, но зов показал нам места для охоты и съедобные растения, и мы жили так — просто, тихо, с боязнью. Пустота в нашей голове стала настолько густой и вязкой, что напоминала теперь смолу. Мы в ней варились, в этой смоле. И не могли выбраться, только увязали глубже; мы все были молоды и глупы, но зов состарил нас, отяжелил наши тела, и мы уже не хотели никуда бежать.       Я помню, как постоянно хотелось спать. И делали мы все как во сне. Никто не хотел построить церковь, все врут: ни у кого не хватило бы на это сил. Зов питал нас, если мы ему повиновались, а на все остальное он не давал разрешения. Он угрожал нам и ласкал нас. Мы его любили и ненавидели. Но больше всего мы его боялись. О, как мы его боялись, Артур! У меня до сих пор трясутся руки, а ведь я уже стар и совершенно слеп, да-да… Нечего мне больше бояться, все могу рассказать, до последней ниточки, ведущей в никуда. Что ты у меня отнимешь? А? Нечего больше отбирать, скоро я сам войду в пещеру и лягу там… и буду лежать там до скончания времен, и ты смиришься с этим. Я тоже стану камнем, скалой, я буду править этой проклятой деревней вместе с тобой.       О чем я говорил?.. Да, мы боялись зова. И спустя несколько месяцев, когда он немного ослаб, мы захотели уйти. Родные деревни ждали нас, и некоторые из нас — не все, далеко не все — собрались в путь. Мы прошли через тот лес, где сейчас блуждает молодежь, и направились к реке. Тогда она была мелкой, совсем мелкой… Уж не знаю, откуда в ней теперь столько воды.       Но мы не смогли уйти, Артур. Мы так хотели… Сердца наши бились громче грозовых перекатов. И мы подошли к реке, даже перешли ее вброд, но остановились ровно на середине: что-то нас не пропускало.       Это был он, тысячекратно проклятый барьер, врата в ад! Но куда слабее, чем нынешний; теперь-то его не расколоть, а в наши года он еще поддавался, если ударить топором. Он приоткрывался, бывало, но тут же захлопывался. И мы стояли там, глупо моргая; никто из нас не понимал, в чем дело. Пришлось нам вернуться в холодные дома, вырубленные наспех и оттого неуютные. Жены сидели в тяжком ожидании. И тот мальчишка, которого приволокли с собой, вдруг сказал — барьер будет, мол, повиноваться мне. Звали его Финеган. Да, тот самый…       Я уже и не вспомню многого. Может, что-то еще было до появления старейшины, но что-то неважное. Мы жили слепо, сонно. Каждый из нас просыпался с надеждой поскорее отправиться спать. И когда стало уже невмоготу, когда мы перебили почти всех зверей в округе и опустошили поля, появилась новая надежда.       Старейшину я помню отчетливо, я ведь тогда был молод и все видел… Да и в скалу никто не спускался — мы даже не знали, где она находится. Но он явился из-за барьера: совсем молодой, черноволосый, с горящими глазами. У него дрожали губы, когда он рассказывал нам о зове: мол, раздалось у него в голове гудение — такое приятное, негромкое… И он пришел к нам, чтобы править нами, потому что правитель необходим. Это зов ему так сказал.       Мы были сонными овцами и умели только кивать. Старейшина так никому и не назвал своего имени; у него, мол, было имя — и даже красивое, звучное. Но для вас я старейшина, сказал он. Только так и обращайтесь ко мне, а имя свое я забуду навсегда, чтобы наружный мир не проник сюда ни на дюйм. Вот что он сказал, Артур.       И он показал нам скалу.       Лучше бы мы никогда о ней не знали».       Дед успел рассказать только это: после он начал задыхаться, сипеть и вскоре вытянулся на желтоватой простыне. Артур потрогал его шею и вздохнул. Дед был мертв, но его глаза казались удивительно живыми сейчас, несмотря на пустоту взгляда.        — Теперь еще и мерзлую землю рыть, — зло бросил отец, заворачивая деда в простыню. Артур внимательно рассматривал свои руки и ничего не отвечал. Смерть его не тронула, нет; Артур давно был к ней готов и даже уважал за последовательность. Но дед решил открыться прямо перед смертью, да еще такими словами, от которых становилось холодно в животе. Артуру хотелось уйти. Далеко, надолго, почти навсегда.       Но уйти он мог только в трактир — пить там эль, который никогда не пьянит, и с мрачной тоской рассматривать деревенских девиц. Выбирать не из чего, их всего пять или шесть, и все смотрят на Артура со страхом. Боятся его взгляда и слов. Артуру надо жениться, продолжить дело отца — днем и ночью возиться с колодками; от таких мыслей начинала болеть голова, но то было раньше, до смерти деда. Сегодня Артуру хотелось просто уйти, и он, не обращая внимания на протесты отца, отправился в горы.       Она никогда не изменится, эта скала, никакая смерть не окрасит ее в черный цвет, никакие крики не заглушат ее негромкий гул. И сейчас скала появилась перед Артуром: спокойная, живая, близкая. Стоило только войти — и Артур снова получил бы золото; ему везло больше остальных, он всегда находил кучу монет, пока другие довольствовались парой-тройкой. В короткие мгновения триумфа скала ему нравилась, но Артур старательно прятал страх — душащий по ночам в тесной деревянной кровати, взбирающийся на плечи вечерами.       Артур еще раз посмотрел на свои руки, потом на скалу — и вдруг понял, что надо делать. Все было так просто. И он отлично знал, как подняться на скалу: обойти ее и взобраться по наклонному, но не отвесному пути. Даже корову можно было втащить на этот одинокий, непонятно как возникший утес в самом сердце леса.       И Артур лез — быстро, отбросив сонливость и страх. Как только он отчетливо понял, что делать, ему стало намного легче; скала и в этот раз подсказывала верный путь, не оставляла потомка своих рабов.       Раньше он мог поговорить со своими ровесниками — с Кевином и Коннором, с Биллом… или даже с Кэтрин. Но с тех пор, как все перевернулось из-за чужака, а спокойствие деревни унесло ураганом, Артур молчал. Теперь он только смотрел исподлобья, и некоторые девушки даже вздыхали, поймав его взгляд.       Он мог найти утешение и в молчании. Улыбнуться какой-нибудь девушке, пригласить ее домой, поцеловать в темном углу; и ее дыхание стало бы надрывным, тяжелым, а колени Артура начали бы дрожать. Так говорил отец. Но после пришлось бы жениться на этой девушке и вести ее за собой через жизнь, а на такое Артур не решался.       Он поскользнулся на обледенелых камнях и едва не упал, но ухватился за старый корень, торчащий из скалы. И тут же усмехнулся, вспомнив, зачем вообще лезет наверх. Светло-серое небо будто смеялось над Артуром, и этот смех бился о мерное гудение скалы, скатывался по ее склонам мелкими комками снега.       Артуру хотелось скорее уснуть, и он лез, уже не позволяя себе оплошностей. Наконец, он подтянулся, лег животом на плоский камень… и оказался на самом верху; отсюда было видно деревню, лес за ней, даже краешек барьера. А за спиной — первым делом Артур обернулся — не оказалось ничего, кроме облезлых деревьев, которые ступенчато ползли в горы. И там, в недостижимой близости, маячил другой край барьера.       Внезапно Артур понял, насколько все это глупо, и желание свободы вонзилось ему в сердце раскаленной иглой. Захотелось сейчас же прыгнуть на кроны деревьев, скатиться по ним на мерзлую землю и бежать, бежать на север, к возможной лазейке, к истокам… Но Артур стоял, оцепенело опустив руки.       Вскоре ему удалось очнуться и оглядеться. И Артур замер снова — на самом краю скалы возился какой-то мужчина.       Его темные волосы, длинная спина и усиленно разгребающие снег руки показались Артуру незнакомыми. В этой морозной тиши он ожидал увидеть только Дэниела — непримиримо любопытного чужака; но странный мужчина поднялся, отряхнулся и совершенно перестал походить на кого-либо из деревенских.       Мельком Артур подумал, что у странного мужчины ужасно бледное лицо — словно он годами не видел солнца.       Неужели он с севера? Неужели барьер открылся, пропустил кого-то снова? Вопросы дали надежду, и Артур приблизился к новому чужаку, осторожно ступая по льду.        — Ты что тут делаешь?       Новый чужак резко обернулся — прежде он не замечал Артура — и с неожиданным спокойствием пожал плечами.        — Закапываю комара.       Ответ был прост, но непонятен. Артур внимательно осмотрел этого гробовщика для комаров: сам с севера, а одежда здешняя.        — Все-таки странные вы существа, — усмехнулся гробовщик, в свою очередь разглядывая Артура. — Задаете глупые вопросы, а ответами удовлетворяетесь так, будто все вам понятно. Но и твоя смерть не выведет меня из деревни, так что ступай себе и будь осторожен.       И повернулся к своему комару, показывая, что знакомство на этом завершено. Артуру тоже не хотелось продолжать разговор: даже новый чужак не расшевелил его давно погибшее любопытство; но скала принадлежала только ему в этот тихий полдень. Только Артур должен был стоять здесь в торжественном одиночестве.       Можно было спрыгнуть и с другого края, но тогда Артур упал бы лицом на камни. Боли он боялся, смерти — нет.        — Уйди, — прямо попросил Артур. Гробовщик снова обернулся:        — Куда, в деревню? Нет уж, там мне скучно. Не то что в прокуренных салонах Лондона, конечно. Мой отец, бывало, такое скажет, что все эти прокопченные джентльмены хватаются за очки и протирают их, протирают… А я сижу в углу, и мне все понятно, но толку нет…       Артуру внезапно показалось, что гробовщика не существует. Так непонятно говорят только существа из удушливых летних снов. Но гробовщик не исчезал вместе с туманом, а продолжал говорить, обращаясь, конечно, не к Артуру.        — Я был для отца всем, но сыном не был. И вот я здесь… Закапываю комара уже в который раз, а он и не собирается вылупляться. А если у Бернса был вовсе не тот самый кусок янтаря, а просто красивая стекляшка? Стоило только его убивать…       Артур попятился и застыл, осознав, что за спиной только пропасть. Спускаться было бы даже тяжелее, чем подниматься; и он слушал гробовщика, пытаясь слиться с темно-бурыми камнями.        — Мой отец сошел с ума. Его друг сошел с ума. Моя мать была главной сумасшедшей — лет тридцать назад она так припустила невесть куда, что ее до сих пор найти не могут. Подозреваю, что она ютится в этой деревне. Бледный призрак любимой матушки.       Он презрительно поджал губы и стал напоминать Молли чем-то неуловимым. Может, легкой рыжиной меняющихся на свету волос. Артур медленно, шаг за шагом двигался к единственному выходу — к спуску. И слушал гробовщика уже с интересом, но дослушать не успел: вдруг камень, прежде торчавший прямо в нужном месте, сдвинулся влево.       Артур взмахнул руками, коротко вскрикнул — и увидел, как небо резко наклоняется, а прямо в лицо ему летят те самые облезлые кроны. Холод полоснул его по шее и полился в легкие; живот сжало; Артур закрыл глаза и приготовился уснуть — не так, как он предполагал, но…       Его дернули вверх, схватили за полы пальто и бросили на ледяные камни.       Сперва Артур ничего не мог сказать: он задыхался и широко открывал рот, и зубы ныли от холодного воздуха. Гробовщик сидел прямо перед ним, опершись на одно колено, и внимательно смотрел Артуру в лицо. Терпеливо ждал. Но его ноздри подрагивали, а в глазах гробовщика отчетливо проступало удивление.        — Призраки-самоубийцы? Все интереснее и интереснее. Что, девушка отказала или скала денег не дала?       Артур нашел в своем замерзшем сознании несколько слов и связал их:        — Не знаю… Хотелось… Холодно мне.       Поначалу Артуру казалось, что в ушах у него гудит кровь. Но нет — шумело все отчетливее, все выше, и вот гул стал рычанием, бормотанием, зовом. Когда появились слова, Артур уперся ладонями в лед и жалобно посмотрел на гробовщика: тот, конечно, ничего не слышал.       Скала была недовольна. Как умирающий старик, она ворчала и ворочалась на своей снежной постели. Смерть Артура едва ли могла бы ее расшевелить, а вот непонятный гробовщик со своим комаром — наверняка. И точно — вскоре скала действительно дернулась и сбросила ненавистный ей теперь камень в тишину леса.        — Снова, — прошептал гробовщик. — Снова землетрясение, как тогда…       Да, скала тряслась, это он сказал верно. Артур даже не смог подняться: толчки бросили его обратно на лед, и он прижался всем телом к камням, чтобы не соскользнуть. Гробовщик был спокоен — он переждал тряску со все тем же удивлением, только раз качнувшись влево.       Когда скала успокоилась ненадолго, гробовщик растолкал Артура и потащил его вниз. Спуститься в безопасность они не успели — встряхнуло снова, и пришлось держаться за острые камни, за корни; остановилось — и они поползли опять; тряска — покой, тряска — покой… Артур уже не помнил, сколько раз они замирали на склоне скалы, вытянувшись подобно тем самым кривым деревьям, которые торчат из ее каменного тела.       Внизу гробовщик снял пальто и, зачерпнув снега, протер лицо. Руки у него — Артур заметил только сейчас — были изранены.       Уже не обращая внимания на Артура, он принялся искать своего комара, но все было тщетно — снег, камни и старые ветки перемешались из-за тряски. Наверное, тот камень скатился в пещеру, но об этом Артур говорить не стал. Почему-то Артуру не хотелось впускать гробовщика в скалу — слишком много он знал, этот совершенно незнакомый человек, явно пришедший из наружного мира.        — Слушай, призрак-самоубийца…       Артур встрепенулся.        — Не знаю, почему Молли так выгодно держать меня подле себя, но она отказывается говорить правду.       Так он был прав: действительно Молли. На миг она появилась перед глазами Артура: почти сумасшедшая, с ружьем в худых руках, со стадом уже мертвых гусей.        — Так что скажи лучше ты, — гробовщик стряхнул с пальто снег и вновь его надел, почти став похожим на местного. — Как и когда я смогу отсюда выбраться?       Артур огляделся и пожал плечами — существование барьера он не смог бы объяснить, как не объясняют детям значение слова «мать».        — Барьер откроется… — пробормотал он и тут же добавил:        — То есть, его откроют.        — То-то же! — гробовщик явно обрадовался этим нехитрым словам. — И кто его открывает?       Еще один крайне глупый вопрос.        — Раньше был Финеган… А теперь вроде Дэниел, а вроде и Том.       Гробовщик радостно ухватился за эти имена и, подойдя к Артуру, хлопнул его по плечу; почему-то стало еще холоднее. Артур на всякий случай отошел.        — И где живут эти Дэниел с Томом? Покажешь мне?       Все же этот человек, вводящий в оцепенение, спас ему жизнь. Артур, устало поманив за собой гробовщика, направился к дому старейшин.

***

«Однажды был один уставший слон, И рыцари, что клич своих побед Не высекли на латах иль щитах, А лентой, но не шелка, не сукна, Пустили под ухмылкой женских плеч. И был еще скачок, подъем и спад. Поверили, собрали и снесли. Куда? Мне знать, увы, не суждено, Ни сколько их, ни сколько им дано».

      Дэниел захлопнул книгу и яростно протер лоб — ничего. Стихи становились все непонятнее, метафоры вились между строк ехидными змеями. Когда-то он и сам писал стихи, но то были глупые излияния в честь конечности бытия; этого автора Дэниел никак не мог понять. Сайлас Мур… Его красный шарф валялся в комоде Агнес броским пятном — Дэниел не мог не заметить. Но решил молчать, пока Агнес сама не откроет рот; в последнее время она слишком часто молчала, впрочем.       В первую ночь, еще не зная о неудавшемся спуске в скалу, она притащила из сарая лопату и положила ее — пахнущую грязным сеном — на середину кровати. Дэниел усмехнулся и предпочел не спать. Позже Агнес немного успокоилась; мужем и женой они так и не стали, хотя прошло уже две недели со свадьбы, а Дэниел вполне удачно спустился в чрево скалы — пусть и не сказал никому об этом.       В скале он видел вытаращенные красные глаза своего отца. И его руки, сомкнувшиеся на шее матери. Бессилие и ярость охватили Дэниела одновременно, и он не мог двигаться, а скала смеялась над ним, вместо ответов подсовывая воспоминания.       До ответов он должен был докопаться сам.        — Ты просто не признаешь, глупец, — хмыкнул Дэниел, — что это место давно стало твоей могилой.       Пользуясь отсутствием Агнес — наверняка она ушла на шабаш в болото — он сидел на кровати и листал сборник стихотворений Сайласа Мура. И другие книги тоже пришлось просмотреть, но там нашлись только религиозные тексты и какие-то слезливые истории о спасении душ. Некоторые истории читали чаще: страницы были запачканы чем-то липким, а кое-где даже порвались.       Книга отца Молли — явно источник вдохновения для Сайласа. Там тоже были стихи, но мрачные, совершенно неясные, написанные озлобленным языком. Дэниел не решался их перечитывать. Большинство он уже знал: скала и барьер, зашифрованные в сплетении метафор. Но оставалось что-то еще.       Оставалась причина. И к ней Дэниел все еще не мог притронуться.       Вошел Том. У него в руках были новые наброски — почти каждый день он что-нибудь вспоминал и рисовал, рисовал… Дэниел взял рисунки, благодарно кивнув, и быстро просмотрел: снова фигуры людей, смазанные тени в углу пещеры, какие-то монеты.        — Послушай, Дэниел, — Том топтался в дверях. — У меня сильно болит голова. Барьер открывается.       Дэниел мельком взглянул на него, увлеченный рассматриванием монеты на рисунке. Профиль королевы, полустертая надпись под ее плечами: VIGO. Победа.       «И рыцари, что клич своих побед…»       Дэниел схватил книгу и, пролистав до нужного стихотворения, перечитал. Точно: это отгадка. Ничтожная, если сосчитать все стихи и все метафоры, но радость заставила Дэниела поднять брови и усмехнуться.       Том ждал ответа.        — Чего ты от меня-то хочешь?        — Ну пойдем же со мной! — взмолился вдруг Том, оказавшись уже возле кровати. Дэниел поднял голову и оглядел его с недоумением:        — А твоя семейка?        — Никому не скажем. Возьмем с собой Кэтрин и ее собаку, если уж так надо. И, наверное, Молли. И выберемся, Дэн!       Странно — всего за пару недель Том успел привязаться к Дэниелу так, словно нашел в нем утешение. Его обычно пустые глаза теперь смотрели иначе: открыв свою великую тайну, Том смягчился, перестал быть похожим на Питера. Надежда теплилась в нем.       Но Дэниел отлично знал, что скала их никогда не отпустит. Даже во внешнем мире. Ее гулкий неясный зов будет терзать беженцев, пока они не решат вернуться в серое существование — чтобы найти себе, наконец, могилу. И Дэниел слышит его теперь, благодаря своему безрассудству.       А может, Дэниел всегда слышал зов.       Стало жаль Тома, и Дэниел все же поднялся, собрал книги.        — Муравей не может сбежать из муравейника, — он взял Тома за плечо, и они вышли в пустой коридор. Семья старейшин пропадала неизвестно где, а Кэтрин шила в своей комнате, и дом был почти спокоен.       Том непонимающе пожал плечами. Дэниел посмотрел в его глаза и вдруг почувствовал себя старым, согбенным, чересчур мудрым: открывать Тому правду уже не хотелось.       Они уже собирались стучаться к Кэтрин, когда снаружи раздались крики. Мужские и женские. Кэтрин тоже услышала, выбежала на шум и столкнулась с Дэниелом в дверях; на несколько мгновений их руки соприкоснулись. Жар тотчас бросился Дэниелу в лицо, растекся по шее, и ему захотелось прямо сейчас прижать Кэтрин к себе; но большее им не позволялось.       Кричала, как выяснилось, Молли. Ее приволокли во двор и бросили рядом с будкой Крепыша; платье порвалось, руки ее были исцарапаны. Могучий Билл держал Молли за волосы, не позволяя шевельнуться. За ним бесновалась толпа.       И Агнес, и Питер были там; так вот зачем они исчезли с самого утра. Устранили Дэниела и перешли на другую угрозу. Кэтрин рванулась к Молли, но Том удержал ее, и все трое застыли на пороге в бессильном отчаянии.        — Потаскуха! — ревел Могучий Билл, встряхивая Молли. — Хватит тебе резвиться на воле!       Молли не плакала и не кричала теперь: только дрожала почти конвульсивно, напоминая этим Финегана. Крепыш выл в своей будке. В рваном узоре туч была насмешка.       Могучий Билл выпустил волосы Молли, и она сразу повалилась на землю, распласталась подобно умирающей птице. Кэтрин подбежала к ней, осознав, что гроза миновала; Том и Дэниел все еще не двигались.        — Подготовьте ее, — бросил Могучий Билл уже с безразличием. — Завтра поженимся. Погуляла и хватит.       Молли резко подняла голову, подобралась — и плюнула Биллу в лицо. Это заставило толпу замолчать, а Питера — взбеситься; он подхватил Молли и, крепко сжав ее локоть, потащил к дому.       Но Дэниел и Том встали в дверях плечом к плечу.       Злобу, которая вспыхнула в глазах Питера, Дэниел не смог бы сравнить ни с чем. Она вскипала все эти недели и месяцы и наконец вырывалась огненным паром; Питер сжал кулаки и прорычал:        — Дорогу!       У Тома задрожал подбородок, но он не сдвинулся с места. Кэтрин стояла у будки, Могучий Билл чуть поодаль, а толпа так и копошилась в воротах, не рассыпаясь на мыслящих людей.       И в толпе, кажется, мелькнуло незнакомое лицо.        — Не за той ведьмой гоняешься, Билл! — выкрикнул Дэниел. Последовало злобное молчание. Молли слабо вырывалась, но Питер не отпускал, до покраснения сжимая ее руку.        — Человек, убивший твою младшую дочь, не умер, ведь так?       Сайласа помнили все — даже бессловесная толпа. Незнакомец, наконец, показался отчетливо: мужчина лет тридцати, высокий и крепкий, держащий под локоть одного из деревенских парней. Дэниел ловил пристальный взгляд этого незнакомца и продолжал говорить.        — Пройди в нашу комнату и осмотри комод, в котором Агнес хранит свою одежду. Там ты найдешь красный шарф. О, этот шарф! Однажды меня им чуть не задушили…       От изумления Питер выпустил Молли, и стало ясно — Агнес провернула все это в одиночку. Могучий Билл медленно подошел к крыльцу и заложил руки за спину в попытке показаться не то солиднее, не то увереннее в себе.        — Вы настолько глупы, — презрительно усмехнулся Дэниел, — что ваша дочка даже не стала прятать улики.       Агнес выглядела чересчур спокойной, но медленно двигалась к выходу: ошеломленные деревенские не останавливали ее. И вскоре Агнес выскользнула из ворот. Все же кто-то заметил это, крикнул, и старейшины тоже всполошились: Питер спрыгнул с крыльца, забыв о Молли, Могучий Билл заметался…       Кэтрин подлетела к Молли и крепко ее обняла, не позволяя упасть.       На поясе незнакомца блеснул револьвер.       Все остальное смешалось в кучу, и двор наполнился треском, криками удивления и ужаса, запахом крови. Незнакомец выстрелил в Могучего Билла со спины и попал ему прямо в затылок. Питер бешено огляделся в поисках ружья, но не нашел и застыл посреди двора с широко расставленными руками; незнакомец быстро спрятал револьвер и нырнул в толпу; Том что-то выкрикнул; Кэтрин и Молли, прижавшись друг к другу, осели на крыльцо…       И только спустя несколько минут, слившихся в вечность, Могучий Билл тяжело повалился на снег.       Деревенский парень, прежде стоявший рядом с незнакомцем, теперь отчаянно оглядывался. Его глубоко посаженные глаза были полны злобы; кажется, звали его Артур.       Питер все еще не оттаял; только руки его слабо подрагивали, а широко открытые глаза начинали слезиться. Дэниел прошел мимо него к будке, медленно отвязал Крепыша и кивнул остальным:        — Пойдемте. Скоро здесь будет ад.       Их провожали угасающие толчки очередного землетрясения.