Правосудие птиц

      Лондон, 1830       Бенджамин Райли проснулся от неприятного звука — кто-то тяжело, надрывно дышал рядом. У самого уха. Пришлось медленно открыть глаза и повернуться влево: так и есть.       Безымянный слуга, которого он не показывал родителям, сидел у кровати; его дыхание обдувало Бенджамину лицо.        — Что с тобой такое? Зачем ты пришел сюда посреди ночи?       Слуга пожал плечами. Он принес с собой свечу, но оставил ее на пороге: тени расползались по стенам и потолку. Громадные руки и головы в полуночной пляске. Бенджамин потряс головой, отгоняя остатки сна, и махнул слуге:        — Подай мне одежду. Уж не знаю, что тебе понадобилось.       Впотьмах Бенджамин запутался и сунул руку не в тот рукав; слуга тихо рассмеялся. Все же халат удалось надеть; Бенджамин со вздохом поправил колпак, взял свечу и последовал за слугой неизвестно куда.       Они миновали коридоры, вышли во двор, оттуда — к конюшням… Слуга чувствовал себя гораздо увереннее: несмотря на темноту и ветер, он отлично знал, куда вести растерянного Бенджамина.       Стойло: с тех пор, как умер любимый конь Бенджамина, оно пустовало. Он был бешеным и свободным, этот конь; упал с обрыва, не сумев остановиться.       Слуга провел Бенджамина к дальней стене и ткнул носком башмака в странный куль, лежащий там.        — И что это?       Ответить слуга не мог, а странные знаки, которые он показывал на пальцах, Бенджамин все еще не научился переводить. Пришлось склониться над кулем и потрогать. Через пару мгновений Бенджамин выпрямился:        — Перья? Зачем же ты, глупец, приволок их сюда?       Слуга пожал плечами с привычной ухмылкой деревенского дурня. Его свалявшиеся черные волосы, бессмысленный взгляд, подрагивающие руки — все раздражало Бенджамина.       Но про слугу говорили, что он способный. Очень способный. И молчаливый.       Тащить куль наружу Бенджамин не собирался. В это стойло мало кто заглядывал; родители не обратили бы внимания, а конюхам можно закрыть рты. Бенджамин ушел спать, отмахнувшись от слуги. Как бы там ни было, крылья уже найдены; оставалось отыскать владелицу.       Найти девушку оказалось проще, чем в прошлый раз. Бенджамин просто наткнулся на нее, когда гулял по берегу Темзы; она шла в стайке подруг и поправляла жидкие рыжие волосы. Ее круглое лицо, щедро посыпанное веснушками, не было красивым; но Бенджамин засмотрелся.       «Слишком молода», — подумал он тогда. Подростковая мягкость еще не сошла с ее лица и пухлых рук, а в глазах не светилась женственность. Мэри Джейн Фокс — имя он узнал позже — было от силы восемнадцать лет.       Но она подходила куда лучше других.       Пансион, как и все подобные заведения, тщательно охранялся от вторжения молодых джентльменов. Но слуг туда могли впустить, и даже охотно. Передать записку держательнице пансиона, вынести грязное белье, выполнить поручение… Немой дурень с пустотой в глазах — никто не стал бы его допрашивать.       И Бенджамин решил, как всегда, довериться ему. Они должны были встретиться в привычном месте: Ист-Энд, у кладбища, заброшенный домик с заколоченными окнами. Слуга появился позже, чем обычно, но с мешком за плечами.        — Когда мы закончим с ней, отнесешь тело на берег Темзы, — Бенджамин кое-как втащил мешок в дом и махнул слуге: мол, войди.       Понял ли он, что надо сделать? Если они не успеют до рассвета… Бенджамину не хотелось об этом думать. Родители спят, слуги подкуплены и будут молчать, и единственным свидетелем станет луна, что одноглазо подмигивает из-за рваных туч.       Вытаскивая Мэри из мешка, слуга прикоснулся к ее шее и оставил там грязный отпечаток. Бенджамин оттолкнул его:        — Я сам! Проклятье, ты запачкал ее!       Он снял шейный платок и вытер пятно, но грязь не исчезала; в тусклом свете единственной лампы она расползалась по всему телу Мэри. Бенджамин протер глаза. Видение пропало.        — Стой за дверью! — рявкнул он слуге, и тот повиновался со странной ухмылкой. Иногда Бенджамину казалось, что слуга молчит не из-за пустоты в голове, а по другой, устрашающей причине. Он думал об этом по вечерам, читая у камина, пока родители дремали рядом.       Мэри была в ночной рубашке: похоже, слуга выкрал ее прямо из кровати. А значит, он прикасался к ней и раньше — этими почерневшими от грязной работы руками; к плечам, к груди… Платок бессилен, пятна не стереть. Отпечатки низменности на ее белой коже. Осознание того, что жертву могут не принять, ледяным колом пронзило мозг Бенджамина; он подхватил Мэри… и тут она очнулась.       Нет, Бенджамин не собирался убивать ее сейчас. Не так быстро. Не одним судорожным ударом о каменный пол; брызги крови на его пальцах; мигание лампы и короткий вскрик ночной птицы на кладбище.       Но Мэри была мертва. Ее тело даже не сопротивлялось, не дергалось в последней попытке выжить. Зато крови оказалось больше, чем Бенджамин смог бы вытереть своим платком; она растеклась тягучей лужей, добралась до перьев, запачкала все… Стены, пол, тело Мэри, руки Бенджамина — все стало необратимо красным.        — Эй! — вскрикнул Бенджамин. — Войди! Войди и управься с ней, я не могу, не смогу…       Слуга вошел. Бенджамин прижался к стене, пытаясь не касаться лужи, но она ползла во все стороны.        — Давай же! Крылья там, девушка тут, все просто… Я тебя учил, помнишь? Как надо привязывать… Как надо душить… У нее немного повредилась голова, но это ничего, это пройдет. Смой кровь, вот и все.       Слуга бережно приподнял Мэри и, не глядя на Бенджамина, рукавом протер ей лоб. Теперь крови стало еще больше — она размазалась по лицу Мэри, пятнами осела на потрепанной одежде слуги… Несмываемая. Проникающая под кожу. Бенджамин двинулся к выходу: ритуал его уже не волновал.       Вывалившись из дома, он лег на траву и судорожно вдохнул сырой земляной запах. Луны уже не было. Рваные тучи — прямо как та лужа крови — растеклись по всему небу. Бенджамин считал до ста, а потом еще раз до ста, а потом еще раз; вскоре числа слились в одно пульсирующее ничто, и Бенджамина поглотил тяжелый сон.       Он очнулся от чьего-то теплого дыхания на своем лице. Открыл глаза, но в темноте не сумел ничего рассмотреть. Бенджамин приподнялся, и в лоб ему ткнулся холодный влажный нос: собака.        — Проклятые бродячие псы, — фыркнул Бенджамин, пытаясь встать. Он наверняка измазал одежду в зелени и земле; Бенджамин представил, как проникает в прачечную посреди ночи, и усмехнулся. Родители ничего не поймут. Они спят в своих раздражающе теплых постелях.       Шаги. Хруст подсушенных стеблей. Ветер со стороны кладбища. Это был слуга; он сел рядом с Бенджамином, и лампа покачивалась в его руках, грязных от крови и земли.        — Закончил?       Кивок.        — Туда, куда я сказал?       Снова кивок.        — Перо в кулаке?       Кивок.       Бенджамин поднялся и хлопнул слугу по спине, не найдя нужных слов для похвалы.        — А они…       Надежда была слишком слабой. Он нарушил ритуал, убил Мэри преждевременно, испугался. Неповиновение карается — возможно, придется начать все заново, с первых шагов.        — Они не шевелились?       Слуга покачал головой. Мэри была четырнадцатой; тринадцать других тоже ни на что не годились. Их бесполезные тела валялись в этом домике совершенно одинаково — раскинутые руки, открытые глаза, красные кольца на белых шеях. И крылья. Неподвижные всякий раз.       Бенджамин что-то упустил в рукописи, не уловил какую-то метафору, не разгадал игру слов. Мысль о том, что враги могли быть правы, заставила его вздрогнуть.        — Нет, — он протер лицо и тут же брезгливо потряс руками: ко лбу прилипла мертвая мошка. — Нужно искать. Нужно двигаться.       Мэри было восемнадцать. Предыдущим — больше двадцати.        — Последняя девушка, — прошептал Бенджамин, взяв слугу за плечо. — Младше этой. Чище. Невинней. Красивее.       Слуга поднял лампу к самому лицу Бенджамина, и вдруг стало ясно, что он вовсе не глуп: глаза его светились искренней злобой. Он не хотел искать новых жертв. Не хотел раз за разом тащить их на кладбище в туго завязанных мешках. Не хотел прикасаться к ним испачканными в саже или крови руками.       Но другого помощника у Бенджамина не было.       — Это будет последняя, — заговорил он мягче, тише, настойчивей. — Обещаю. Она будет последней, но лучшей. Мы будем искать ее долго. Может, месяц. Год. Больше года. Но найдем. И мы привяжем крылья к ее спине, и эти крылья зашелестят, покажут нам путь. И тогда мы услышим зов — тот самый, да-да, он достанет нас и в ночи, и в полдень; он погонит нас в лучший мир. И я возьму тебя с собой.       Последних слов слуга не ожидал. Он пристально посмотрел на Бенджамина, и его сердитое лицо вдруг разгладилось.

***

      У них было преимущество в три-четыре шага — так сказал Дэниел. В деревне никто не знает про барьер, никто не умеет его чувствовать; но скоро Питер разберется с трупом своего отца, и некуда будет скрыться. Всего несколько мест — горы, лес, холмы и снова лес; внутри барьера невозможно спрятаться так, чтобы искали долго.       Поэтому нужно было выйти.       Молли не понимала сперва, куда ее тащат. Она обессилела и едва не падала всякий раз, когда Дэниел останавливался: он придерживал Молли за локоть. Том и Кэтрин бежали рядом, тоже держась за руки. Крепыш не лаял, словно чувствуя, как важно сейчас молчать; лес подслушивал каждый их шепот и повторял его криком.       Оказалось, они бежали к барьеру. К его нерушимому спокойствию, к холоду его подножия. Молли покачала головой, проваливаясь в подобие беспамятства; Дэниел встряхнул ее:        — Нет другого выхода. Они тебя убьют.       «Да что же ты так печешься обо мне?» — хотелось ей спросить.       Они остановились у реки. Погони еще не было, лес молчал, и можно было успокоиться на пару мгновений. Кэтрин зачерпнула снега и, скомкав его, приложила к лицу Молли, к ее синякам; холод пронзил голову, словно копье.        — Давай, Том!       Том беспомощно пожал плечами:        — Я правда не помню заклинание, Дэн.        — Да неси всякую чушь, он все равно откроется!       Кэтрин не обратила на это внимания, а Том уставился на Дэниела с полнейшим непониманием. Дэниел устало махнул рукой, не собираясь ничего объяснять:       — Все это бред. Эта скала, барьер, наша жизнь… Просто говори! Что придет в голову. Сам увидишь.       У Тома не оставалось выхода — он повиновался. Молли наблюдала за ним, время от времени зажмуриваясь, чтобы разомкнуть тяжелые веки. Том встал перед барьером, прошептал что-то, готовясь… и забормотал.       Молли слышала какие-то отрывки, но не могла различить, о чем Том говорит. Может, он рассказывал о своей пустой и бессмысленной жизни в стеклянном котле, где все они медленно, медленно варятся к ужину великана. Может, о сестре, которая умерла и была забыта, как забывают тут всех. Может, о Питере — о неуемной ярости, что зловеще блестит в его глазах всякий раз, когда Питер смотрит на Дэниела.       Молли рассказала бы барьеру о своей матери. Но барьеру не хотелось слушать Кривую Молли; пыль ее историй давно разлетелась по равнодушной деревне.       Она внезапно вспомнила о Генри и приподнялась так резко, что Дэниел рывком усадил ее обратно:        — Не трать силы раньше времени.        — Да что же ты так печешься обо мне? — выпалила Молли, но тут же умолкла: Том прервался на мгновение.       Барьер, послушно колыхавшийся под переливы его речи, снова начал твердеть; но Том продолжил. Снова понеслось бормотание, снова заволновалась река, и барьер мало-помалу начал сдаваться. Он засыпал, словно убаюканный младенец, а Том говорил то громче, то тише, то быстрее, то медленней — он точно знал, как управлять барьером. Он откуда-то все это знал.       Барьер в последний раз навис над Томом — и рухнул в реку тысячами стеклянных лезвий. Путь был открыт.        — Мы не строили тебе церквей… — Том сел на снег и тяжело выдохнул. — Мы не читали тебе молитв…        — Почему бы вам просто не выучить слово «бог»? И проще, и короче, — похоже, Дэниел окончательно успокоился. Но он продрог в легкой одежде, как и все остальные.       Молли же едва чувствовала холод. Ей хотелось спать, только и всего. Но ее снова подняли и поволокли к реке, брызнули ей в лицо водой, заставили очнуться.       Она огляделась. Все молчали и смотрели на ту сторону, на совершенно такой же лес. Тот же снег лежал под деревьями. Молли вдруг поняла, чего именно от нее хотят, и покачала головой гораздо увереннее:        — Нет уж!        — Ты должна уйти, — и Кэтрин была на стороне Дэниела. А ведь бежали они недолго, даже не успели поговорить… Молли перехватила только пару взглядов, мелькнувших между возлюбленными, но не поняла их истинного значения.       Она отступила и с трудом сжала кулаки. Вспомнились руки Билла, которые вцепились в ее шею с таким рвением, будто ждали этого мгновения сотни лет. Билл всегда хотел объездить ее, как непокорную лошадь. Сомкнуть руки на ее запястьях, связать, не отпускать.       Молли крепко запомнила звук, с которым пуля вонзилась в квадратную голову Билла. Генри выстрелил ради нее. А потом исчез, словно сам дьявол явился из наружного мира и ненадолго принял облик убийцы.        — Скоро сюда доберутся Питер и его рабы, — Дэниел протянул к ней руку, но Молли не пошевелилась. — Могучему Биллу пришел конец. Король умер, да здравствует король!       Последние слова Дэниел выкрикнул сердито, отчаянно. Кэтрин успокаивающе погладила его по щеке:        — Молли, послушай его. Послушай нас. Иди.        — Вам легко… — выдавила Молли, — легко вам… А я? Что я буду там делать?       Она обернулась: мост и река угрюмо поджидали ее, окрашенные в самые безрадостные цвета, какие только можно найти в этом пропавшем мире. И лес был того же цвета. Туман стелился и там, а стволы мелькали в пугающем беспорядке — что толку, если Молли заблудится в наружном мире? Ее замерзшее тело будет валяться на чужой земле, вот и все.        — Идемте со мной, — она двинулась к Кэтрин, морщась от того, что мокрое и грязное платье прилипало к телу.       Кэтрин повернулась к Дэниелу и уверенно покачала головой, а он вдруг выпустил ее руку.        — Что? — Кэтрин посмотрела на Тома, на Молли. — Что?..       Она вдруг стала похожей на свою бабушку — так же слепо и непонимающе спрашивала у леса неизвестно о чем. Дэниел ответил ей, впрочем:        — Может, ты тоже?..       Кэтрин отступила к дереву и выставила руки перед собой, будто защищаясь:        — Я не уйду. Не вздумай!       Губы пересохли. Молли мельком взглянула на снег, но не решилась: холод и без того проник в самое нутро.       Она ждала ссоры и примирения, объятий, улыбок… Влюбленные могли забыть о Кривой Молли, и тогда она сбежала бы на запад, к привычной хижине. К своему одиночеству. Или к человеку, который ее спас; Кривой Молли нечего делать в наружном мире, ей суждено умереть в скале. Ей суждено иссохнуть так же, как и матери.       Но Дэниел даже не стал перечить. Он поднял руки и усмехнулся:        — Ладно, ладно. Я просто предложил. Мы теряем время.        — Я не поплыву, — слабо шепнула Молли: сил у нее и впрямь не оставалось.       Том с Дэниелом подвели ее к мосту, и Том отступил, боясь прикоснуться к наружному миру. Он хотел уйти — Молли видела отчаяние и тоску в его глазах — но не мог пошевелиться. Барьер, пусть невидимый сейчас, сковывал его трясущиеся руки.       Кэтрин оставалась на берегу. Она смотрела на деревья так, будто видела их впервые: с нескрываемым удивлением. Запах наружного мира долетал до ее ноздрей, и Кэтрин время от времени закрывала глаза, пытаясь хотя бы в дремоте перенестись на ту сторону.       Скала не отпускала и ее.       Дэниел остановился на середине моста: дальше начинался наружный мир. Молли подняла голову и слегка улыбнулась; мысль о том, что придется жить на чужой земле, уже не тревожила ее. Жить наверняка не придется, если Молли упадет в двух шагах от моста и провалится в теплую темноту.        — Не знаю, какой совет тебе дать, — Дэниел потер лоб. — Мир огромен, в нем нет точных правил…       Молли махнула рукой и, обняв Дэниела напоследок, сделала шаг вперед. Невидимые руки барьера сжали ее шею, но тут же отпустили, понимая, что не удержать; и чужие запахи, цвета и звуки поглотили Молли.

***

      Беатрис никогда прежде так не мерзла.       И ведь была оттепель, снег таял на поваленных деревьях, а жители городка перестали кутаться в шали; но Беатрис не могла согреться. После отъезда Эдварда она только и делала, что сидела у камина.        — Не надо было тебе выходить замуж, — хмыкали младшие братья. — Ты вся высохла, как чучело стала.       Беатрис пожимала плечами и прогоняла братьев в мастерскую. Порой она слышала призрачный голос отца, зовущий из соседней комнаты; а порой этот голос обрастал другими зовами, и сотни шепчущих мертвецов терзали несчастную душу Беатрис.       Она была грешна, но не настолько.       Сколько же прошло времени? Неделя, две? А может, целый месяц? Нет, тогда зиме полагалось бы отступить окончательно, а Беатрис все еще стучала зубами и растирала немеющие руки.       Она не забыла о поручении Эдварда, но не могла даже выйти из дома: холод тут же превращал Беатрис в деревянную статую. Младшие братья недоуменно смеялись в такие мгновения.       И однажды Беатрис поняла, что не выдержит. Это произошло утром, когда она готовила завтрак; жар очага не долетал до ее лица. Руки, прикасавшиеся к раскаленному котелку, ничего не чувствовали. Беатрис отступила, растерянно протерла лоб… и решила пойти в лес. Ее внезапно потянуло туда, к сереющей поляне с непонятными ловушками за каждым стволом; к людям, которых Эдвард так и не смог найти.       Братья вскоре ушли в мастерскую, и Беатрис осталась одна. Холод почти обездвижил ее; она едва смогла добраться до шкафа и закутаться в пальто. Стало немного легче. Но смерть подбиралась к Беатрис, хватала за плечи острыми пальцами, впивалась в тело тысячами льдинок. Может, это был ее зов.       Тот, о котором иногда говорил отец.       Раздобыть лошадь удалось быстро, а сесть на нее оказалось гораздо труднее, чем Беатрис ожидала. Ей помогли. На миг она представила, что помогает Сайлас; но нет, это был обыкновенный житель городка, живой, с крепкими теплыми руками. Сайлас исчез после дуэли. Остались только его речи, буравящие мозг своей безнадежностью.       Беатрис добралась до той самой поляны и остановилась в растерянности. Мерзлые стволы не подсказывали ей, куда двигаться. Она испугалась вдруг, что лес начнет кружить, убаюкивать; и несчастная Беатрис потеряется в его глубине, как не раз терялся Эдвард.       Но лес был молчалив и даже угрюм. Беатрис слезла с лошади и замерла: на этой поляне, стоя в снегу, она внезапно почувствовала долгожданное тепло. Нужно было двигаться к теплу, и Беатрис пошла наугад, изредка сворачивая, если становилось холоднее. Лошадь следовала за ней, похрапывая.       Вскоре Беатрис набрела и на сам огонь.       Она резко остановилась, увидев распластанную на снегу женщину с рыжими волосами. Незнакомка тяжело дышала. Ее рваное грязное платье едва прикрывало расцарапанные колени и красные от ссадин руки.        — Что с вами? — окончательно оттаяв, Беатрис бросилась к незнакомке, перевернула ее. — Вы заблудились?       Незнакомка открыла рот, но лишь выдохнула. Широко открытыми, почти обезумевшими глазами она смотрела на кроны, что колыхались под ледяным небом. Беатрис помогла ей подняться, сесть. Незнакомка была кривой на один бок.        — Пойдемте со мной. Пойдемте.       Они поднялись — с большим трудом — и побрели к лошади. Беатрис держала незнакомку за руку и едва не задыхалась от холода, которым от нее веяло. Бледное лицо, остекленевшие глаза, неуверенная поступь человека, который недавно вышел из могилы. Эта женщина была призраком. Она пришла из той самой деревни, чьи жители начали стекаться в городок, когда подземный бог перестал их жаловать.       Беатрис внезапно вспомнила о поручении Эдварда.        — Послушайте, — она не знала, как обращаться к призрачной женщине, — вы… вы не видели там у себя… книгу? Я не знаю, какая она из себя и все такое прочее, но, может быть…        — Была у меня одна книга, — хрипло бросила призрачная женщина; она уже сидела на лошади, склонив голову к гриве. — Была, но ее забрал Дэниел. А потом они выгнали меня.       Беатрис ухватилась за имя:        — Дэниел?! Баркли?       Ответом ей был недоуменный взгляд. Похоже, в деревне призраков ничего не знали о фамилиях.       С севера потянуло теплом. Беатрис обернулась. Ее вдруг охватило нестерпимое желание пойти дальше. В городке снова станет холодно, снова придется сидеть у камина в трех шалях; но там, за таинственной поляной, что-то есть. Что-то обжигающее.        — Всего миля на юг, — Беатрис успокаивающе погладила призрачную женщину по руке. — Всего миля, и вы будете в моем городке. Там вам помогут.       И стегнула лошадь, боясь передумать.       И повернулась на север, и теплый ветер бросился ей в лицо, наконец-то согрел окаменевшее тело. Беатрис шла медленно, но ветер удалялся, убегал от нее, и пришлось ускорить шаг.       Лес летел на Беатрис, танцевал вокруг нее, сжимал и разжимал объятия. Лес радовался — так сильно, что стволы начали гудеть, а снег перестал замедлять движение; нет, теперь он сам подталкивал Беатрис к разгадке. И она уже смеялась на бегу.       Она представляла, что на севере ждет Эдвард.       И там действительно кто-то был.       Когда Беатрис выбежала к реке, звуки призрачного мира обрушились на нее одной волной. Шум воды, скрип снега под сапогами, разговоры, крики вдали, лай собак, гудение — не то стволов, не то чего-то подземного… Беатрис замерла на берегу. Ее сердце билось так сильно, что Беатрис тошнило.       Река с серыми волнами, бурый от времени мост, деревья на том берегу. И — люди. Много суровых, задумчивых людей. Они разделились на небольшие кучки и что-то обсуждали; трое стояли вдали от остальных. Один постоянно плевал в снег и сердито теребил свое ружье. Беатрис узнала его.       И тут же отступила к деревьям, но тут знакомый призрак поднял голову и ахнул:        — Там кто-то есть!       Треснул выстрел. Беатрис закричала и бросилась за стволы, прижалась спиной к одному из них. Зашептала молитву. Теплый ветер покинул ее в этот непонятный миг.       Все-таки она решилась выглянуть. Призраки столпились у моста, но никто не решался перейти реку и поймать Беатрис. Кажется, они бросали жребий; тот, что заметил Беатрис, приказывал скрипучим злобным голосом. Идти выпало какому-то рыжеволосому пареньку; лицо его Беатрис уже где-то видела.       «Коннор! Нет… Кевин!»        — Я поймаю ее! — заверил Кевин, делая шаг к противоположному берегу. Остальные отступили. Некоторые сошли с моста и ждали, тревожно сжимая кулаки; Беатрис же не смела даже дышать.       У них были ружья. Их руки были холоднее самого льда, а смотрели они так, будто собирались утащить Беатрис под землю, в спокойствие гроба; она никогда не смогла бы им противостоять. И вмиг вместо холода ее ослабшее сердце сжал страх.       Кевин уже должен был подойти сзади, схватить Беатрис за плечи и бросить ее к ногам своих друзей. Но он все не подходил. Прошла минута, две, протащилась, возможно, вечность. Лес ждал вместе с Беатрис, отсчитывая биение ее сердца тихим треском ветвей.       И вдруг послышался крик.       Беатрис выглянула, не удержавшись. Некоторое время она не могла понять, почему люди на том берегу так перепугались, почему они вскинули ружья и целятся в воздух.       А потом ухо Кевина, отрезанное невидимым лезвием, упало на мост. Он с недоумением посмотрел на свои руки, и Беатрис сползла по стволу: ужасное зрелище поджидало ее, но закрыть глаза она не могла.        — Он возвращается!        — Мы не строили тебе…        — Замолчите!        — Кевин, уходи оттуда!        — Скорее!       Крики заполнили мир. Они звенели в ушах Беатрис громадными колоколами. А она все смотрела и смотрела на Кевина, пока он медленно отступал к своему берегу, все еще ничего не понимая.       Боли он еще не чувствовал, как и Беатрис. Лишь когда река снова разделила их, Кевин рухнул в объятия своих друзей и вскрикнул; тут же разрыдалась и Беатрис.       Лезвие сверкнуло в единственном луче бледного солнца и скрылось опять. И вновь воздух над рекой был чист, а мягкое гудение манило и призраков, и людей.