Правосудие птиц

      — Я их задержу! — Том бросился вслед за лошадьми, словно только и ждал этого момента. Он даже не стал открывать ворота, а ловко перемахнул через забор, и Дэниел с Кэтрин не успели его остановить.       Сейчас их это, впрочем, не волновало.       Настежь открытая дверь конюшни уже не могла скрыть пленника. Слегка подсвеченный луной, он лежал у одного из стойл и пытался что-то сказать; Дэниел, увлекая Кэтрин за собой, подошел ближе. В темноте нельзя было разобрать лица, но пленник — явно не Питер; он казался выше, тоньше, беспомощней.        — Развяжите меня, — прошептал он. Дэниел наощупь пробрался к стойлу, а Кэтрин подоспела следом — и вдвоем они кое-как распутали крепко стянутую веревку, освободили руки пленника. Ноги он, приподнявшись, развязал сам.       Когда пленника выволокли наружу, луна посмотрела ему прямо в лицо, и Дэниел отшатнулся. Это был тот самый странный незнакомец, который застрелил Могучего Билла и скрылся потом — неизвестно куда. Дэниел ясно запомнил дым от его револьвера и равнодушный взгляд, который незнакомец бросил на свою жертву. Он стрелял не из мести, а от скуки.       Кэтрин отошла, чтобы успокоить Крепыша: его резкий визгливый лай наверняка перебудил всю деревню, если кто-то еще мог спать после судного дня. И лошади… Дэниел не видел, как они вырвались: только страшный топот, который оторвал их с Томом от поисков и вытащил во двор.        — Четыре всадника, — пробормотал Дэниел.        — Россказни богословов, — неожиданно отозвался пленник: он уже встал и, несмотря на слабость, собирался куда-то идти. Дэниел остановил его, взяв за плечо:        — Ты упадешь в обморок. Они морили тебя голодом?       Пленник усмехнулся:        — Пока допрашивали — нет. Монашка дала мне какой-то отвар… Никак не вспомню, из каких цветов она его сделала. А сегодня днем они заперли меня в конюшне, а потом эти проклятые лошади…       Он вытер лоб. Крепыш все не успокаивался, и Кэтрин внезапно выпрямилась, оставив попытки его утихомирить. Она смотрела на юг, в сторону реки и барьера, и молчала; но Дэниел понял, почему все вдруг стихло. Так бывает в последнее мгновение, когда природа дает человеку послушать, посмотреть, вздохнуть.        — Надо идти, — кивнул он пленнику. — Там что-то произойдет.       Они молчали почти всю дорогу. Пленник даже не назвал своего имени, не сказал, что привело его в поселение призраков: а ведь у каждого была история, пусть и выдуманная. Они приходили сюда, касались барьера и каялись, обязательно каялись, и скала прощала им все. Они приходили сюда, потому что не помещались больше в настоящем мире — мертвые тела, которые они оставляли за собой, тянулись за будущими призраками по всему лесу. Дэниел видел эти тела в согбенных кустах, в кривизне зимних деревьев; скрип снега превращался в тихий зов неживых. Скала молчала сегодня, и в этом ее бездействии была насмешка.       Кэтрин держала Дэниела за руку, но смотрела только вперед.И так холодно было в вынужденной тишине, что Дэниел обрадовался, когда пленник все-таки ее нарушил.        — Они в скале. Монашка и Питер.        — Что они там делают? — спросил Дэниел, совершенно не интересуясь ответом. Но пленник сумел его удивить:        — Таскают золото. Я показал им тайник, и они страшно обрадовались. Когда золото закончится, они соберут пожитки и сбегут в Англию.       Услышав слово «Англия», Кэтрин обернулась, но не стала ничего спрашивать. В последнее время она говорила так мало, что Дэниел начинал беспокоиться: скала могла отравить ее доверчивое сознание, захватить там все. «Нет, — успокаивал его внутренний голос, — она будет бороться. Вспомни, какой смелой и сильной она была в лесу. Кроны над головой вернут Кэтрин веру, и она будет бороться».       Дэниел уже не знал, что они получат в результате этой борьбы.        — Старейшины отказались от насиженного гнезда? Ни за что не поверю.       Пленник хмыкнул:        — Мне-то откуда знать ваши тайны? Живете тут как мыши, ни вздоха свободного, ни взгляда.       Эти резкие саркастичные слова напомнили Перепелку. Он, бывало, с той же снисходительностью говорил Дэниелу о том, что их поиски обречены, а сами они давно уже в капкане неведомых сил. Перепелка распутал бы все эти клубки в два счета.       По крайней мере, он отменно стрелял. Дэниел представил смеющееся смуглое лицо своего единственного друга — и ему вновь стало холодно; он догнал Кэтрин и обнял ее за плечи.       Идти быстрее не получалось. Лошади вспахали это белое поле, и снег стал неровным, и можно было провалиться в неожиданно появившуюся яму. Но и догнать Тома они не смогли — он исчез так же быстро и необъяснимо, как и лошади.       На полпути Дэниел услышал нарастающий скрип. Может, то были ветки, уставшие молчать в морозную ночь; но скрип раздавался сзади, и звук приближался — медленно, яростно. Вскоре скрип разделился на отдельные шаги, и Дэниел обернулся, не выдержав.       За ними шла толпа. Когда она присоединилась — неизвестно; ни факелов, ни ламп, только упорные шаги и отрывистое дыхание. Пленник остановился, будто пораженный этой молчаливой медленной погоней, и неизвестно зачем шепнул Дэниелу:        — Интересно, почему это я не чувствую холода?       Дэниел почти никого не мог узнать. Широкоплечий парень в расстегнутом пальто — наверное, Кевин; он первым прошел мимо, а за ним устремились женщины с мокрыми от снега подолами, угрюмые мужчины, сонные дети… Вся деревня. Что-то вырвало их из постелей, поставило на ноги в зимнюю ночь и отправило в лес — догонять тех, кто уже не принадлежал этому миру.        — Дьявол… — пробормотал Дэниел, пытаясь унять дрожь в руках и коленях. Он испугался вдруг, что Кэтрин присоединится к шествию сомнамбулов — вырвет руку, убежит вместе с ними и больше не узнает Дэниела, не вспомнит их разговоры и поцелуи.       Но Кэтрин стояла рядом. Она не шевелилась до тех пор, пока последний из пленников скалы не ушел, а потом сжала руку Дэниела и увлекла его — растерянного — к барьеру.       А там уже собрались все, кого скала разбудила посреди ночи. Деревенские остановились у самой реки — волны едва не касались их пят: сутулые старики, уже окончательно проснувшиеся дети, кучка безразличных ко всему мужчин… Теперь можно было узнать и Кевина, и Дугласа, и Билли-кузнеца, и даже сапожника, который приютил беглецов на долгие дни. Дряхлые старики, едва волочившие ноги в былые дни, стояли прямо и смирно — будто зов скалы неожиданно омолодил их.       Не было только лошадей. Они пронеслись по всему лесу — их сокрушительная мощь растоптала снег, взрыла холодную землю, сломала клонившиеся книзу ветки… Может, эта волна увлекла за собой и других: лошади вырвались из стойл, разбили замки ударами копыт и поскакали к источнику, что питает их безумие. Может, вся деревня лишилась лошадей в одну ночь, и оттого на лицах деревенских такая растерянность.       Дэниел посмотрел вверх, боясь и надеясь, что там десятки лошадиных трупов, которые барьер нанизал на свои невидимые лезвия. Но и там было пусто — лишь перевернутый колодец ночного неба.        — Не могу найти Тома, — Кэтрин тоже судорожно оглядывалась. Ни один из деревенских не откликался: они застыли, объединившись в этом новом безумстве, которое Дэниел отказывался понимать.       Пленник пытался их растормошить, Кэтрин все звала и звала Тома, а Дэниел собирал произошедшее по кускам — голова гудела от догадок, что переполняли ее. И когда все почти стало ясно, появился Том; он стоял на мосту и, дрожа всем телом, что-то отчаянно выкрикивал.Шум незамерзающей реки уносил его слова на восток.       Пленник первым бросился к Тому. Ему никто ничего не объяснил, но пленник будто знал, что здесь творится — не то знал с самого начала, не то докопался до секретов гораздо быстрее Дэниела.        — Что, что? — донесся его взволнованный крик. — Открылся? Ты его открыл?       Дэниел и Кэтрин тоже подбежали к мосту. Том не двигался. Он трясся так, что его рваные движения походили на странный танец. Дэниел поднялся на мост, взял Тома за плечи и едва не отшатнулся: одежда насквозь промокла, словно Том только что искупался в реке.        — Простите меня! — выдавил он. — Я не хотел ничего плохого. Я просто хотел отсюда выбраться. Простите меня!       Кэтрин принесла сухое пальто.        — Сорвала с одного из них. Им все равно.       Дэниел кивнул, и они переодели Тома — с трудом, потому что он продолжал конвульсивно трястись и невольно сопротивлялся. Пленник наблюдал за этим будто бы равнодушно, но порой он рвался к противоположной стороне моста и быстро отступал, когда это замечали.        — Проклятье! — Дэниел оглядел безмолвную толпу. — Что им надо?       Их нелепые позы, вытянутые по бокам руки, обращенные к павшему барьеру лица — все начинало пугать. Артур, сын сапожника, пересказал историю своего деда: первый зов скалы был настолько сильным, что люди бросили свои дома и оказались в этой гиблой местности. И они наверняка стояли так же.       То, что барьер давно пал, уже было ясно — лошади унеслись в наружный мир. Том все еще ничего не объяснил: он не мог совладать с дрожью.        — Зачем ты вообще полез в реку? — рассердился Дэниел.       Слабость не позволяла Тому ответить. Пленник склонился над ним и задал другой вопрос — безжалостный и верный:        — Так можно выходить?       Том покачал головой: на этот раз вопрос показался ему слишком важным.        — Там снова лезвия… я не смог удержать… они выросли снова.       Дэниел посмотрел на толпу — и ледяные пальцы ужаса обхватили его плечи; лица были обращены в сторону моста. Люди медленно поворачивались, как тряпичные куклы с деревянными головами, и столь же медленно двигались к тем, кто еще не сошел с ума. Они почувствовали Тома, как он сам чувствовал барьер. Они знали, кто поможет им выбраться — и жаждали теперь свободы, будто и не сидели тут взаперти по собственной воле.        — Том! — Дэниел рывком поднял его на ноги и обхватил за пояс, не позволяя упасть. — Ты должен снова открыть барьер. Что тут произошло — неважно, но эти безумцы разорвут тебя на части, если ты будешь молчать.       Том затрясся еще сильнее. Крепкий деревенский малый, он казался совсем щуплым сейчас, будто вернулся в детство. Дэниел понял — еще немного, и остатки разума истлеют, и Том превратится в такого же сомнамбула, какие осаждали мост.       Они остановились в паре шагов и смотрели. Совершенно равнодушно, но Дэниел старался не возвращать эти взгляды.       Кэтрин приткнулась к Тому с другой стороны и некоторое время просто смотрела на него, а потом заговорила тихо и вкрадчиво:        — В наружном мире есть поезда.       «Странное начало», — подумал Дэниел отрешенно. И вдруг спустился с моста и встал перед толпой, а те внезапно повернулись к нему, привлеченные неизвестно чем. Мягкое убеждение Кэтрин и громкая, полупрезрительная речь Дэниела начались не одновременно, но вскоре слились — и слова полетели над рекой. Светлые и желчные слова.        — Вы не строили ему церквей! — крикнул Дэниел. — Не строили, потому что было незачем. Он не заглядывал к вам — кем бы ни было это существо, которое воспели в сотне книг! Скала не была им создана. Она появилась сама по себе, и вы тотчас ей подчинились, и ваши отцы, и ваши деды… — он посмотрел на детей, а они ответили ледяными взглядами. — И вы сидели тут как куры, как стадо безмолвных свиней, пока скала упивалась вашей кровью. И вот перед вами последний барьер, но его не разрушить, пока не поймете вы — да гореть вам в аду, если он есть! — что скалу питали только ваш страх и повиновение, что рухнула бы она в одночасье, не будь вас!       Ночной морозный ветер бросился ему в лицо. Дэниел вспомнил, как такими же ночами писал бессмысленные стихи, которые казались ему прекрасными; как услышал однажды страшный шум и спустился, чтобы обнаружить на полу убитую мать; как несколько лет спустя отомстил за нее — да, черт побери, отомстил!       И ему стало невероятно легко в этой тюрьме. И слова полились сами по себе, их уже было не сдержать. Едва ли толпа что-то понимала, но слушали все не дыша, не моргая, не двигаясь.        — Я не знаю, кто привел вас сюда, я не был знаком с вашим пастухом. Но я узнал многое, о да, очень многое! Вы сами открылись мне. Вы сами все рассказали, а еще ваши книги, разбросанные по всему дому старейшин. Ваша Библия, которую вы никогда не читали. Стихи! Метафоры — оружие теперь… Теперь я знаю, кто их писал; это не Р.Р., не призрачный отец Молли — иначе зачем бы он оставил книгу здесь, вот тот вопрос, который не позволял шестеренкам крутиться… Это Маргарет!       Кэтрин замолчала на мгновение, наверняка пораженная, но тут же вернулась к своим едва слышным напевам. Том уже не дрожал.        — Все — там, — Дэниел махнул рукой в сторону моста. — За барьером. За лесом и рекой. Вторая половина загадки осталась там, откуда я так старался сбежать, и теперь нам надо вернуться… Здесь нам больше нечего делать.       Он прервал речь всего на пару секунд, но тут же опомнился: сомнамбулы начали отворачиваться, их снова привлекал мост, они снова двигались к Тому.        — Всадники! — крикнул Дэниел, внезапно вспомнив о пленнике: он куда-то пропал. — Четыре всадника! Один ехал на белом коне, и был он статен, и нес он только смерть и разорение, ведь имя ему было — Чума. Второй ехал на рыжем коне, и шерсть его коня была подобна волосам тех, кого убивали ради вашей проклятой скалы, и имя ему… Война!       Не имело значения: скала или всадники апокалипсиса, несуществующий бог этих мест или боги реальные, давно перемолотые в книгах. Деревенские слушали его голос — громкие звуки успокаивали их, заставляли стоять на одном месте; и Дэниел говорил. До тех пор, пока холод не разодрал ему горло окончательно, пока не закончились воспоминания.       Но тут раздался шепот Тома. Как только полились первые едва слышные слова, толпа оставила Дэниела в покое. Они благоговейно смотрели на своего освободителя, а Том крепко стоял на ногах и, повернувшись к барьеру уже без страха, повторял заклинание.       Дэниел бросился к Кэтрин, и объятие немного успокоило их.       Нельзя было понять, поддается барьер или нет: лунный свет не играл на лезвиях подобно лучам солнца, а стелился мягкой призрачной мглой. Деревенские ждали. Невыносимо долго тянулось заклинание, хотя Дэниел знал — там всего четыре строки.        — Что ты ему рассказала?        — Милые сказки, — усмехнулась Кэтрин. — Об угле и бумаге, которые не заканчиваются. О поездах, которые можно нарисовать.       Внезапно барьер содрогнулся так сильно, что деревенские очнулись: их мертвые лица просветлели, безвольно висевшие руки потянулись к реке; и в это мгновение Том выкрикнул последние слова… и барьер пал. Волны подхватили остатки его мощи — лезвия — и унесли их на дно.       Толпа ринулась к мосту. Ни песня, ни речь не сдержали бы ее теперь. Десятки рук обняли Тома, схватили Кэтрин и Дэниела за воротники… и потащили их на ту сторону, к свободе, к холоду настоящей зимы.        — Крепыш! — звала Кэтрин. — Крепыш, где ты?!       Он не отзывался.       Вскоре и мост, и река остались позади. Деревенские недоуменно оглядывались: воздух наружного мира ударил им в голову. Растерянные, они никак не могли отпустить Тома, и он отчаянно барахтался в сердце окончательно проснувшейся толпы.        — Крепыш!       Ответом был приглушенный лай. Кэтрин подбежала к мосту и вгляделась — но не из леса доносился звук, а словно из-под земли.       Не только деревья встречали их в наружном мире: из-за дальних стволов показались смазанные фигуры, и они двигались к реке. Дэниел отшатнулся, и мысль о возвращении мелькнула в его голове; правда, ее тут же прогнала тревога — настоящее было так близко, в паре шагов, но пошевелиться Дэниел уже не мог.       Фигуры приближались. Одна длинная и будто скрюченная, а остальные две меньше, приземистей; и длинная внезапно пошла быстрее. Ее широкие прыгучие шаги настораживали. Когда фигура вышла на свет, стало ясно — это старик, высокий бледный старик с котелком на голове. Он остановился рядом с толпой и бросил на реку совершенно бессмысленный взгляд.        — Мистер Райли! — донесся знакомый голос. Из тьмы леса вынырнула женщина в длинном платье и с ружьем, а за ней еще одна — она ступала медленней и покачивалась из стороны в сторону. Дэниел узнал в первой Молли, а во второй свою тетушку, Элизу Баркли.        — Крепыш! — повторяла Кэтрин, не обращая внимания на эту странную процессию.       Старик затрясся всем телом и, прижав ладони к ушам, расплакался. Деревенские обернулись на звук его рыданий — и забыли о своей неопределенной судьбе; один за другим они подходили к старику и просто стояли рядом с ним, оглядывая реку.        — Мистер Райли! — крикнула Молли, не решаясь подойти. Старик оглянулся и кивнул ей:        — Она умерла. Оказывается, она умерла. Она не зовет меня.       Дэниел терялся в этом гомоне, в обилии знакомых лиц, в чьих-то ласковых руках — тетя, Кэтрин, Молли? Его повели прочь от реки, от барьера, и он повиновался: сил не оставалось уже ни на что. Он слышал, как лает Крепыш, и теперь звук действительно доносился из леса.       Дэниел замер и увидел, что ласковые руки принадлежали Элизе. Тетушка мягко уводила его в настоящий мир, в сонное спокойствие Йоркширского сада… но у реки ждали, плакали и недоумевали бывшие призраки. Дэниел повернулся к ним. Посмотрел через их головы — и заметил Крепыша на той стороне, в руках той самой монашки, которую презрительно и восхищенно описывал пленник.       Агнес.        — Иди сюда, Кэт! — прокаркала она. — Забери свою собаку!       Деревенские испуганно отступили, бросив старика наедине с его неясным горем. Он так и стоял, покачиваясь, когда Кэтрин пронеслась мимо него… и упала на доски моста вместе с Дэниелом. Она забилась, как рыба в неводе, и судорожно выкрикнула что-то… и Дэниел вот-вот отпустил бы ее, не справившись.       Но грохнул выстрел.       Наверняка стреляла Молли — только у нее во всей этой толпе было ружье. И она не промахнулась: Агнес упала на колени, машинально выпустив Крепыша, а он бросился к мосту.       Барьер уже начал закрываться, когда Дэниел, подхватив Крепыша и Кэтрин, отбежал к безопасному берегу. Лезвия показались на мгновение, а потом застыли под углом, недоступным человеческому глазу; а потом барьер отряхнулся, как громадный мокрый зверь, и в одно мгновение выстроил сам себя из воды и лунного света.       Противоположный берег растаял. Мост продолжался, река шумела все так же, виднелся лес; но не было там ни Агнес, ни пленника, ни деревни. Барьер выпустил призраков и спрятался от них навсегда.

***

      Уильям Мур с досадой отложил трубку — там не осталось табака — и уставился в окно. Два его нехитрых развлечения: покурить и поглядеть во двор, где бегают собаки. Неугомонные. Молодые. Совсем как он когда-то.        — Эй, там!       Он никак не мог запомнить имя новой горничной. Последний десяток лет они сменялись как цветы весной — не успеет первая сделать ошибку, как на ее место тут же становится вторая. И не отличить их друг от друга: сплошь городские девчонки с мышиными хвостами вместо кос, с любопытством в усталых глазах.       Горничная появилась. Она оглядела Уильяма так снисходительно, что он нахмурился:        — Принеси-ка мне выпить!        — Вам нельзя пить в такой час, — бесстрастно отозвалась горничная. Уильяма раздражали ее впалые щеки и волосы, зачесанные назад так тщательно, что не выпадала ни одна прядь. И эта девушка, только вчера просившая взять ее на работу, уже командовала!       Все они думали, что могут вертеть Уильямом как захотят. Когда он был моложе — обольщали и ласкались; а старика недолго и обмануть.        — Какой такой час?!       Горничная кивнула на окно — собак там уже не было. Их прогнала в дом вечерняя полутьма.        — Неси, — проворчал Уильям, с трудом разгибая и сгибая в колене правую ногу. Стреляющая боль не позволяла ему двигаться как следует. Горничная не понимала: выпив, он забыл бы о многом, он снова стал бы здоровым и крепким.       Горничные никогда ничего не понимают.       Все же она куда-то ушла. Уильям был уверен, что выпить ему уже не удастся: проклятая девчонка уйдет на кухню и просидит там до тех пор, пока он не уснет в кресле. Оттого и болят колени, что Уильям уже несколько недель проводит ночи у камина.        — Не понять! — бросил он вслед горничной и, устало вздохнув, начал теперь глядеть в огонь.       Мягкую коричневую полутьму вечера сменила жесткая ночь. Уильям просидел у камина уже много часов, но сон все не приходил. Все так же трещал огонь, все так же гуляли по углам вытянутые кошмарные тени, все так же выли вдалеке опечаленные чем-то собаки. Уильям поежился: ему вдруг показалось, что в камине горят чьи-то волосы.       Рыжие. Жаркие, как летнее солнце, и мягкие, как лебяжий пух.       Он спрятался в старом поместье своих родителей. Сбежал из Йорка, из Лондона, из всех больших городов: там рыщет полиция, там легко найти виновного. Но в поместье уже давно не заглядывали ни Скотланд-Ярд, ни дьявол.       Бессменным гостем было только прошлое. Оно приходило в тот непонятный час, когда вечер еще не отступил окончательно, а ночь не захватила все поместье; а если горничная забывала принести свечи, прошлое и вовсе отказывалось прятаться в углу.       Оно нагло усаживалось напротив Уильяма. Не призрак, не плоть и кровь, а нечто иное — может, даже зов, которого Уильям так долго ждал. С прошлым не удавалось поговорить: обычно оно уходило так же быстро и бесстрастно, оставив только смутные видения. Уильям не понимал, чего хочет этот странный гость, чего требуют ночная тишина и вспыхивающие в камине воспоминания.       Может, все они требовали покаяния.       Уильям протер глаза, выдергивая себя из дремоты, и поворошил угли. Халат не согревал: поместье было слишком большим и холодным. Уильям вспомнил маленький теплый дом в Йорке, смех Маргарет, разбросанные по столу осколки янтаря… И поспешил закашляться, чтобы привлечь внимание горничной, наверняка заснувшей где-нибудь на кухне.       Она появилась на удивление быстро.        — Господин, — тоже кашлянула зачем-то, — к вам тут… пришли.       Уильям резко поднял голову. Сестра давным-давно сбежала невесть куда, ее муж сошел с ума и спрятался в лондонской копоти, от Дженни не было вестей уже много лет…        — Кто?..       Горничная пожала плечами. Свеча, которую она держала с какой-то опаской, выхватывала из темноты лицо горничной — испуганное маленькое лицо.       Уильям махнул рукой, откидываясь на спинку кресла:        — Ладно, введи его!       Он уже знал, кем окажется неожиданный посетитель. Скотланд-Ярд годами ворошил дело об убийствах и, наверное, выкопал где-то стоящие улики. И в прихожей сейчас какой-нибудь щуплый констебль, посланный с бумажками и чернилами: старик слаб и болен, старик тут же подпишет признание, и двадцать дел будут раскрыты в одно мгновение.       Уильям сжал кочергу и приготовился.       Горничная что-то говорила этому констеблю тихим умоляющим голосом. А шаги приближались — уверенные, редкие, гулкие в тишине поместья. Вскоре горничная замолкла, а ночь за окном стала густой и холодной, как пудинг наутро после праздника; и в гостиную ворвался запах снега.       Хруст подмороженной одежды. Вздох. И щелчок револьвера.       Уильям приподнялся. Почему-то гость не принес ни бумажек, ни чернил. Только револьвер, тускло блестящий в полутьме, и скудно освещенное лицо, и рыжина знакомых волос, и знакомая же мягкая ухмылка.        — Сайлас!        — Ну здравствуй, отец.