Правосудие птиц

      Йоркшир, четыре года назад.       Была весна, и во дворе набралось грязи — хоть вычерпывай. Маргарет подобрала юбки одной рукой, но подол все равно запачкался; впрочем, домашние никогда не замечали, во что она одета. Она уже постарела: колени сгибались с трудом, а изящная когда-то талия расплылась и окрепла. Воспоминания тревожили ее — особенно после смерти Дженни, которая прошла стороной для всех, кроме Маргарет.       Старейшины похоронили Дженни в горах, как и всех, кто умирал в этой маленькой серой тюрьме. Не нашлось цветов в лесу — стояла поздняя зима — и пятнадцатилетняя Молли воткнула в холмик веточки, перевязанные лентой. Эта выцветшая грязная лента долго снилась Маргарет, пока лицо Дженни не стерлось, как страница забытой книги.       Все здесь проходило мимо сознания, плыло неясными тенями — это Маргарет заметила давно, еще в первые годы. Тогда она никак не могла привыкнуть к серости вокруг, к тяжелому труду в холодном доме, к детям… Растопив камин и уложив Агнес с Питером, Маргарет падала на кровать и ждала снов — прекрасных снов о прошлом; но по ночам ее мучила лишь духота. Те смазанные видения, которые приходили в предутренние часы, не могли утешить Маргарет.       В первые годы ее утешала Дженни. Но она умерла, когда отец Молли перестал появляться у барьера; вместе с Дженни умерла и надежда. Маргарет больше не ходила к старой хижине, что пряталась далеко на западе. Деревня окружила ее безликими домами, блеянием овец по вечерам и детскими слезами; Маргарет тонула, старела, сгибалась.       Но в тот день ей стало немного легче.       Первой причиной тому была весна — ее легкие ветра разогнали серые тени, и деревня вдохнула свежесть, вскинулась, будто помолодев.       А вторая причина стояла за распахнутыми воротами, в объятиях Тома и Питера. Это был юноша — совсем молодой, почти мальчик. Увидев его, Маргарет выронила дрова, которые выбирала из поленницы: волосы чужака горели знакомым огнем, а на шее у него полыхал красный шарф. Да, чужак: деревня не потерпела бы такого пламени.        — Где вы его нашли? — спросила она, когда Том и Питер волокли чужака в дом. Питер ничего не ответил: он почти не разговаривал с женщинами, когда бывал дома; а Том повернулся и бросил на Маргарет ласковый взгляд:        — В лесу, матушка. Мы всегда находим их в лесу.       Сам чужак тоже молчал. Он судорожно вдохнул, когда его втащили на крыльцо, и отступил; но Питер рывком раскрыл дверь, и все трое исчезли в темноте дома. Маргарет не стала бежать за ними — выждала несколько минут, собрала дрова, поправила юбки. И лишь затем зашла в дом, прижимая свободную руку к сердцу, чтобы немного унять его безумный стук.       Агнес утром ушла в лес — собирать какие-то травы; а Бетси выскочила из своей комнатки, чтобы посмотреть на нового гостя.        — Кого это вы привели? Кого?..       Ни братья, ни мать не отвечали ей, но Бетси продолжала тараторить:        — Ой, красивый какой! А он что, не умеет говорить? Как его зовут?       Ей было всего пятнадцать лет. Она отвлекала Маргарет и от работы, и от ночного завывания скалы, и от мыслей о давно забытой жизни; но отец и братья недолюбливали Бетси за шальные слова и любопытный взгляд. Маргарет оставила дрова у камина и отвела дочку в сторону, шепнула ей:        — Молчи! Я расскажу тебе все, но не сейчас.       Бетси вздохнула:        — Но я хочу посмотреть, как его будут допрашивать.        — Не на что там смотреть, — Маргарет повысила голос и сжала локоть дочери. — Иди к себе и вышивай, не подобает тебе выскакивать наружу всякий раз, как завидишь мужчину.       Бетси никогда не огорчали такие слова: ночами, когда никто не слышал, Маргарет тихо пела ей песни наружного мира — искренние и грустные песни. И Бетси спала крепко: скала не пробиралась к ней в голову, как к здешним испуганным детям.       И сейчас она ушла к себе. Маргарет покрепче заперла дверь ее комнатки и последовала за сыновьями: они отвели чужака туда, где Могучий Билл и горстка других стариков допрашивали прибежавших из-за барьера глупцов.       Маргарет знала, что призвало их в нарисованную во снах деревню; но порой ей хотелось взять метлу и прогнать этих красивых, настоящих, живых людей в такой же настоящий мир. «Не место вам здесь! — хотелось ей кричать осипшим голосом, сыпать словами, которые она прежде стыдилась бы произнести. — Иссохнете! Исчезнете! Уходите…»       Но Маргарет молчала. Обычно она стояла у дверного косяка, сложив огрубевшие руки на животе, и подслеповато оглядывала прибывших, а они с ужасом оглядывали ее.       И в этот раз она встала у дверного косяка, но Могучий Билл, проходя в комнату, толкнул Маргарет плечом:        — Что тебе? Подслушивать пришла?        — Послушать, — Маргарет отступила на пару шагов, но далеко не ушла. Билла это разозлило, и он, пожалуй, прогнал бы ее кулаками; но тут юный чужак поднял голову:        — Да кто вы такие?!       Они склонились над ним — старая женщина и трое озлобленных мужчин с одинаковыми лицами, будто высеченными из серого камня. Щелкнули языками. Время остановилось ненадолго: остались только бессмысленные взгляды, дрожь рук, неясный шепот чужака. Маргарет смотрела ему в лицо, но не видела еще ужаса — только непонимание и растерянность, а еще ему холодно, очень холодно в нетопленом доме, среди мертвых тел; она незаметно прошла к столу и протянула руку к чужаку, стараясь коснуться его плеча. Он заметил это движение и вздрогнул, будто и Маргарет была неживой.       Когда старые часы пробили полдень, чужак подскочил, и Могучий Билл очнулся. Он не стал гнать Маргарет, но бросил на нее свирепый взгляд, приказывая хотя бы отойти.        — Ну! — гаркнул Питер. Ему было всего двадцать пять, но грубость лица, вечная ярость в прозрачно-серых глазах и тяжелый голос превращали Питера в тень Могучего Билла.       Чужак не понял, чего от него хотят. Он казался Маргарет совсем юным, беспомощным… и чертовски знакомым, особенно когда жмурился и сжимал кулаки.        — Что ты помнишь? — вмешался Билл. Он гудел, словно столетний колокол, но чужак доверчиво потянулся к нему:        — Ничего!.. Ничего, кроме имени. Меня зовут Сайлас.       Деревенские не знали никаких имен, кроме Джона, Билла, Тома да Кевина; если кого-то и называли иначе, то не звучало в именах ничего — только блеяние овец и крики сов в далеких болотах. Нездешнее имя порадовало Маргарет, и она спрятала улыбку, опустив голову.        — Нездешнее имя-то, — вздохнул Билл, повторяя ее мысли. И посмотрел на Питера, с которым всегда советовался, будто у них на двоих была одна голова. Маргарет испугалась вдруг, что это пламенное дитя назовут по-другому, и вставила:        — Нехитрое! И запомнить легко.       Старейшины переглянулись и кивнули, позволяя Сайласу остаться собой. А он впервые посмотрел Маргарет в глаза — не то с благодарностью, не то с мольбой. Она давно разучилась понимать истинные взгляды: не те косые и мимолетные, какие бросали на нее жители деревни.        — И зачем же скала впустила тебя? — спросил Билл. Сайлас пожал плечами:        — Я и правда ничего не помню. Очнулся в лесу… Меня подобрали ваши сыновья.        — Что-то ты должен был запомнить, — подхватил Питер. Он сидел рядом с Сайласом, держа того за рукав, и смотрел с тупой злостью — Маргарет не понимала, когда же Питер сумел так измениться. В детстве у него были печальные глаза и понимающая улыбка, а сейчас…        — У меня есть кое-что, — Сайлас расстегнул пальто, в котором его наверняка и нашли в лесу; приподнял рубашку до ребер. Мужчины с презрительной улыбкой оглядели его худое юношеское тело. Сайлас достал сокровище, которое все это время хранил у самого сердца — темно-зеленую книгу с золотыми буквами на обложке.       Маргарет сразу узнала ее. Эта книга восемь лет пролежала у нее под подушкой, а затем еще два года — у супружеской кровати Райли. Девичий дневник, который она получила в подарок много лет назад, но оставила нетронутым. Маргарет нравилось думать, что однажды она напишет что-нибудь в дневник — когда произойдет что-то прекрасное, неожиданное… Но, уходя в неизвестность, Маргарет оставила дневник рядом с кроваткой Генри.       Все вернулось к ней, оглушило, как большая мягкая волна — руки брата над клавишами пианино, пение, старухи в черной одежде на улицах Йорка, развалины городской стены, взмахи подола в лестничных пролетах и юность, юность… Маргарет схватилась за плечо Тома, чтобы не упасть, а он поддержал ее уже огрубевшей рукой.        — Книга… — разочарованно протянул Питер. Они с отцом осторожно погладили обложку, обвели пальцами золотые буквы и вздохнули. Маргарет выпрямилась и посмотрела на них с торжеством — никто в этой деревне не умел читать.       Билл уступил первым. Он протянул Маргарет книгу и откинулся на спинку стула так, будто проиграл в карты; Питер хмуро оглядывал часы.       Маргарет раскрыла дневник и застыла. «Моему другу, дорогому Р.Р», — вывел кто-то на первой странице, а на второй уже были стихи, и на всех остальных — тоже. Тайные и непонятные, полные злобного торжества и колючего страха. Маргарет прочитала пару строк и тут же, ошеломленная, захлопнула книгу.        — Это Библия, — бросила она как можно небрежней. Питер хмыкнул:        — Все они тащат с собой эти книжонки про бога…       И мгновенно замолчал, поймав гневный и недоуменный взгляд отца — детям вообще не полагалось знать слово «бог». Маргарет поспешила выскользнуть из комнаты, крикнув:        — Я брошу ее в камин!       В гостиной она разворошила угли, подкинула дров в камин и, оглядевшись, побежала в подвал. Книга вдруг показалась холодной и твердой, будто Сайлас высек ее из скалы — той самой, что зовет и не отпускает. Строчки прыгали перед глазами, и Маргарет не могла понять, рада она или испугана.       Она положила книгу в бочонок из-под джина и прикрыла тряпьем.       Теперь Маргарет точно знала, кто будет утешать ее долгими пустыми вечерами; кому известны истины наружного мира; кто пришел — совершенно точно — чтобы найти ее и спасти.              

***

      Лондон, полтора года назад.       Когда за последним юнцом захлопнулась ветхая дверь, Генри закрыл лицо руками и покачал головой:        — Проклятье, все не то!       Бусины в углах, ломберные столики — на зеленом сукне хорошо виден мел; зеленый же сюртук в прихожей… Это место давно стало могилой, на которой вырос ирландский мох. И Генри закапывал себя все глубже, все яростней, и вот уже звонили по нему — а он и не хотел слышать.        — Это был чужой, — сказало отражение, выглянув из зеркала. Генри усмехнулся — конечно, чужой. Генри уже давно вел собрания и знал каждого участника в лицо: все юнцы, самому старшему лет двадцать семь; и все прилично одеты, тщательно выбриты. Ни у одного из искателей комара не было таких дерзких глаз.       Они боялись необъяснимого. Новоприбывший смотрел равнодушно и почти зло — он обнимал юнцов и сжимал кулаки в нужный момент, но все-таки не сумел солгать. И Генри смотрел прямо на него, пока говорил, а он даже не заметил, весь поглощенный презрением к джентльменам.       После ухода всех гостей в комнатах стало холодно. Генри не хотелось больше ждать — он мог выбежать сразу, схватить чужого в первом же переулке и выбить из него истину. Но тогда исчез бы комар. И Генри выждал целых восемь минут, все время поглядывая в окно. Чужой не должен знать, что за ним следят. Нет, он должен оглядеться, увидеть только пустоту, завернуть за угол, а потом еще несколько раз — и оказаться у себя дома. Чужой не должен смотреть в окно, как Генри; ночная погоня спугнет комара.       Но выйти все-таки пришлось, иначе Генри упустил бы человека.       Сперва он шел медленно и крадучись, а потом посмотрел вверх и понял — на улице нет никого, кроме луны. Не зря Генри выбрал такое место для собраний: приходилось скрываться от властей, а сюда не захаживали даже констебли. Ни поздней веселой толпы, ни перепуганной женщины, что бежит от какого-нибудь убийцы… Генри пошел на север и не пожалел: вскоре прямая улица изогнулась, разорвала себя надвое и утонула в куче домов. В одном из таких мог прятаться и комар.       Генри свернул за угол, а потом еще несколько раз. Улицы уже не осталось, только тропинки меж домами; над головой — развешанное белье, под ногами — брошенные кем-то игральные карты, вытесанные из дерева игрушки, снова белье. Генри подобрал чью-то рубаху и положил ее на крыльцо. Никто не поблагодарил его; в домах было так темно и тихо, что даже луна не смотрела в окна.       Но нет — в одном из домов горела свеча. На втором этаже: Генри поднял голову и вгляделся. Он не собирался догонять и тем более требовать истины; но чужой сам пришел к нему, сам оказался единственным, кто зажег свечу в темноте.       Генри встал под окном и долго рассматривал силуэт этого чужого. Тот писал, но недолго; вскоре свеча переместилась вглубь, и силуэт пропал вместе с ней. Генри усмехнулся — если это письмо владельцу комара, то завтра все станет ясно. Почтальона легко разговорить, а десятки или сотни миль не имеют значения: Генри проберется куда угодно, если будет знать, что там его ждет обломок янтаря с сокровищем внутри.        — Эй! — донеслось вдруг сверху. Генри вздрогнул, но сразу же отступил, не поднимая головы. Чужой высунулся из окна и разглядывал улицу:        — Эй, покажись! Какой черт принес тебя под мои окна?        — И не черт вовсе, — пробормотал Генри, все еще не глядя вверх. Так и не показав лица, он начал отступать — и вскоре завернул за угол, а чужой кричал ему вслед какие-то ругательства.       Генри так и не вернулся домой в тот вечер. Он долго бродил по улицам, под мертвым светом луны, и бессмысленность жизни душила его до неприятно горячих слез. А утром он перехватил письмо и узнал, что чужого зовут Эдвард «Перепелка» Бейкер, а писал он в лечебницу «Потерянные души». На север Йоркшира. Туда, где спрятался драгоценный комар.       Через несколько дней, уезжая в Йорк, Генри отправил в холодный черный дом близ Гайд-парка два письма. Одно — короткое и сухое — для отца. А второе для Энни: длинное и полное сомнений. Генри никогда не тянуло к людям, но простая девушка с любопытными глазами успела стать ему другом за месяцы службы. «Быть может, я неблагодарный сын: ведь жду встречи не с отцом, а с тобой», — так он закончил письмо.       Генри и сам не знал, насколько искренни эти слова.       

***

      Кэтрин все еще смутно понимала, где они находятся и куда должны идти, но шла вслед за всеми, будто ее снова призывала скала. Быть может, в наружном мире есть собственные скалы — и зов здесь гораздо громче, и не скрыться от него.       Ей оставалось только думать. Она пыталась найти сравнение, но не получалось: наружный мир не был похож ни на что. Уханье сов далеко на западе, летящие над барьером птицы, запах от рубашки Дэниела — Кэтрин собирала эти крошки в подол и думала когда-то, что поймет наружный мир сразу же, ведь она в нем родилась.       Но ее обманули все. Питер говорил, что здесь холодно и сыро, а над головой вьются мухи — переносчицы безумия; и лишь крепкие, привыкшие к вылазкам старейшины выдерживают эту пытку. Кэтрин не видела мух, а холод, сковавший ее тело, оказался обычным. Даже приятным: наконец-то она что-то чувствовала.       Дэниел говорил о поездах, о цветах в Йоркширском саду, о громадной дымной Англии (и еще много-много имен и названий, которые Кэтрин не запомнила). В те недолгие мгновения, которые им удавалось провести вместе, Кэтрин просила рассказать что-нибудь — и нет, ей не хотелось узнать о наружном мире. Ей хотелось послушать голос Дэниела, его тихий и певучий голос.       Но здесь не было дыма и цветов. Кэтрин видела маленькие дома — и несколько больших, из крепкого темного дерева; удивленные лица в окнах; запоздалое веселье на площади возле трактира, которое заинтересовало деревенских; редких собак, что мерзли у крылец и лаяли вслед Крепышу. Молли назвала это место «городком». Она была единственной, кто прижился в наружном мире — незнакомые старик и старуха оглядывались так же боязливо, как и деревенские.        — Нет уж! — заявила Молли, когда они прибыли к домику с покосившимся забором. — Вся деревня сюда не поместится.       Деревенских не интересовал ночлег. Они остановились у забора и оглядывали дом, двор, светлеющий горизонт и санки у крыльца. Фонарь выхватывал из предутренней тьмы то испуганно поджатый рот, то сложенные в молитве руки, то дрожащий подбородок… Кэтрин поискала глазами Дэниела и нашла его в сердце толпы, с той незнакомой старушкой. Она обнимала Дэниела за плечи и заглядывала ему в лицо.        — В час ужасный… — забормотал кто-то.        — Проклятье! — оборвали его из толпы. — Закрой рот, Дуглас! Скала вышвырнула нас!       Это был Кевин. Он очнулся первым — и место, куда они попали по собственной глупости, ему явно не понравилось.       Городок мало-помалу просыпался, и вот уже люди выходили из домов, опирались о прутья заборов, оглядывали странную толпу. Кевин замолчал, увидев хозяев этого места. А они просто смотрели — без осуждения или гнева, но и без радости.        — Что, решили не по одному бегать, а всей деревней? — раздалось откуда-то сбоку. Ответить никто не успел — посыпались другие восклицания, вопросы:        — И много же там рыжих! Сначала парни, потом эта с ружьем…        — Откуда вы все взялись?        — Из леса… Из того самого леса, откуда приходили к отцу Беатрис.       Кэтрин заметила, что никто не смеет шевельнуться. Все ждали чего-то — не то одобрения, не то криков и факелов. Молли растерянно открыла калитку и впустила Крепыша, а вслед за ним вошли Кэтрин, Дэниел с незнакомыми стариками, обессилевший Том. Остальные все еще ждали.       Дом оказался небольшим и холодным. У камина стояла ель с опущенными ветками, на которых висели бумажные шары. Опрокинутый табурет, обеденный стол с неубранной посудой, брошенная посреди комнаты коробка с какой-то надписью — вот и все. Когда зажгли свечи, стало немного уютнее, но Кэтрин не могла избавиться от мысли, что из этого дома бежали впотьмах и в ужасе.       Прежние хозяева тоже ушли в наружный мир. Но что же было их барьером?       Стариков усадили у камина, который Молли кое-как растопила. Кэтрин встала у окна и смотрела теперь на горизонт, надеясь поймать рассветные лучи. Прежде она чувствовала холод, и это подбадривало ее; согревшись, Кэтрин перестала ощущать себя человеком.       Она словно укрылась сотней одеял, и разговор Молли и Дэниела долетал гулкими обрывками.        — Это не мое дело, — твердила Молли, бросая в камин полено за поленом. Дэниел стоял рядом и подавал ей дрова:        — И не мое, но чье же?        — Их собственное! — а теперь Молли копошилась у стола, стряхивая остатки ужина с тарелок. И Дэниел снова был рядом:        — У них никого здесь нет…        — У меня тоже никого не было! — выкрикнула Молли так яростно и звонко, что пузырь, в котором Кэтрин дремала, неожиданно лопнул.       Она явственно слышала каждое слово — каждое из этих едких грубых слов.        — Да будь она проклята, эта деревня! — кричала Молли, протирая тарелки и глядя Дэниелу в лицо. — Они сломали мне спину, сломали всю мою жизнь! Их старейшина измывался надо мной, как над коровой, а они молчали… Я забрала их золото, да-да, я натаскала много золота в свою нору, только вот сюда утащить не смогла… Но ничего! Я убежала оттуда и не вернусь больше. А они пусть замерзают насмерть, не мое это дело, Кривая Молли им не помощник!       Кэтрин только сейчас заметила, как Молли изменилась в наружном мире. Ее вечно серое лицо порозовело, руки так и порхали над разложенной посудой, а искривленная спина будто и не болела вовсе. Стоящее в углу ружье, камин, дверь, которую деревенские уже не смели открыть без стука… Молли нашла здесь дом и не собиралась от него отказываться.        — Я пошла туда за тобой, — Молли кивнула Кэтрин, — и за Дэниелом. Откуда мне было знать, что увяжутся все эти безбожники!       Она застыла, будто вспомнив что-то, и лицо ее вмиг побледнело, а руки опустились. Кэтрин подошла к столу и взяла Молли за плечо:        — Что случилось?       Молли молча бросила тряпку, вытерла руки о подол и покачала головой:        — Он не выбрался?..       Кэтрин поняла, о ком она говорит: о странном пришельце, который стрелял в Могучего Билла уверенно и с пугающим безразличием. Безымянный и юркий, он первым оказался у реки, но барьер его не выпустил. Его не было в толпе, которая растерянно брела по лесу наружного мира.        — Мы не знаем, — Дэниел опередил Кэтрин. — Он всегда исчезает.       Молли снова покачала головой и, зачем-то схватив ружье, выскользнула в зимнее утро. Дэниел и Кэтрин не стали ее останавливать.       Дэниел и Кэтрин теперь смотрели друг на друга. Уже окончательно рассвело, и Кэтрин видела тени под его глазами, устало опущенные руки, напряженно сжатые губы… Она вспоминала тайны, которые почему-то отступили далеко-далеко и перестали иметь значение. Кэтрин уже не хотела знать, почему небо такое высокое и голубое, а птицы облетают барьер по кругу.       Она шагнула к Дэниелу, но скрипнул табурет у камина — старики смотрели на них запавшими жадными глазами.       Тогда Кэтрин увлекла Дэниела сначала в крохотный коридор, а затем — в первую же пустую комнату. Там стояло зеркало. Платяной шкаф разворошили, оставив только одиноко висящий розовый наряд; на кровати валялись письма.       Они целовались у шкафа — дыхание срывалось, а сердце летело в колодец без дна; потом у зеркала, а потом — сидя в обнимку на кровати, сминая и сбрасывая чужие письма. Кэтрин чувствовала и тепло незнакомого дома, и легкую сырость его покинутых стен; звуки летели на нее, цвета становились невыносимо яркими, а шуршание писем — невыносимо громким. Ей хотелось спать, есть, бежать по городку в этом розовом платье и плакать, плакать ужасно долго и ужасно громко.       Она оживала, как согретая ласковыми руками зимняя птица.        — Не сейчас… — Дэниел прервал очередной поцелуй и обнял Кэтрин. — У нас еще будет время… много времени и много таких комнат. Весь мир…       Его сердце стучало так громко, так радостно. Кэтрин положила голову ему на грудь и, слушая этот успокаивающий стук, смотрела на розовое платье. В комнате еле различимо пахло цветами. И внезапно Кэтрин вспомнила девушку, которая снилась ей душными летними ночами в таком же платье, с ярко-желтым куполом над головой. Девушка стояла за барьером, и мир ее колыхался в столбе жаркого воздуха, но она тянулась к Кэтрин и всегда успевала коснуться ее руки.       Осознав, кто жил в этой комнате до вторжения деревенских, Кэтрин вскочила.       Она не успела ничего сказать — Дэниел поднялся вслед за ней, держа одно из писем, почти порванное на сгибах.        — Дорогая сестра! — начал он, и Кэтрин опустилась на кровать, неожиданно обессилев. — Пишет тебе моя дочь Беатрис. А сам я стар и болен, не вижу почти ничего, не различаю цвета. Мир стал таким серым и холодным, дорогая сестра! Беатрис пообещала положить это письмо в почтовый ящик, когда ее пройдоха-муж выберется в Йорк. Боюсь, это последнее письмо, другого я уже не успею написать. Мои дни сочтены. И хоть бы увидеть тебя еще разок! Другого я и не желаю. С тех пор, как отец купил у старьевщика это чудище в смоле, все пошло прахом. Я сторожу эту проклятую скалу и ее детей уже много лет, дорогая сестра, хоть и не решался признаться тебе прежде. И они платят мне чистым золотом! Я обменял его на серебро и сложил в сундуки, но оно теперь достанется Беатрис и ее пройдохе-мужу. А я ухожу прямиком в ад, дорогая сестра, ведь теперь я и сам тот, кто заповедям враг.       Дочитав, Дэниел бросил письмо на кровать:        — Стихи, Кэтрин, любимая! Стихи!       Она покачала головой, снова окруженная тем пузырем, который разбила с таким трудом. Дэниел пытался что-то объяснить, пересказать чужие слова, брошенные впопыхах столетия назад, а Кэтрин смотрела на него с дрожью и тоской — и понимала: это ее любовь, но уже не ее тайна.