Правосудие птиц

      Эдвард снова стоял у окна, пока вокруг бурлила жизнь маленькой привокзальной гостиницы.       После отъезда из городка он перестал говорить открыто — Беатрис грустнела, стоило только назвать имя Дэниела Баркли. «Но я оставил его там! — думал Эдвард, глядя в окно очередного трактира. — Так и не смог найти и помочь… Ведь это я должен был пойти к призракам. Я шатаюсь по свету, как перекати-поле, а он — нет, у него романтическая душа и слишком наивное сердце. Он верил всем, кроме себя. И его я покинул!»       Со временем такие мысли стерлись, превратившись в сухие вздохи. Эдвард молча смотрел в окно, и в темноте деревеньки или города видел непреодолимую тьму заколдованного леса, куда он так и не смог войти. Он кружил, бывало, часами, но оказывался там же, откуда пришел — на опушке. Иной мир, куда провалился Дэниел, отвергал сообразительного и насмешливого Эдварда: а ведь ему прежде так хотелось приключений.       Сейчас он искал только покоя. Его будто окутало мягким туманом, сквозь который слабо доносился голос жены. Эдвард ходил из комнаты в комнату, из трактира в трактир, пересаживался с повозок на поезда — но нигде он не мог выскользнуть из этого плена. Короткие предутренние сны почти не запоминались. Он видел себя в деревне призраков, их длинные бледные руки, сожжение книг на громадном костре… Байки, услышанные в Лондоне и от самих жителей деревни, сплетались в клубок беспокойных, удушливых кошмаров.       Эдвард просыпался и видел рядом Беатрис, слышал ее тихое дыхание, прикасался к ее теплым рукам. И далекая деревня, не впустившая его когда-то, уходила.       Теперь он даже мечтал, чтобы снова приснилось море.       Только раз ему удалось очнуться по-настоящему — когда Беатрис захотела пойти на казнь. Смерть и правосудие — не от этого ли они бежали впопыхах? Эдвард не понимал, зачем Беатрис чужое горе, почему она так раскраснелась, почему дышит так тяжело. На мгновение вспыхнула догадка: может, Беатрис знает узника? Но ревность — живая, человеческая, — была так неуместна, что Эдвард махнул рукой и отпустил Беатрис наверх, а потом долго сидел рядом с ней, пытаясь успокоить.       Но едва он спустился и встал у окна, как Беатрис подлетела сзади — растрепанная, с нездоровым румянцем — и сунула ему какую-то бусину.        — Посмотри! — зашептала она, хватая Эдварда за руку и оттаскивая прочь от людей. — Нашла среди монет… Отец хранил его в подвале, в сундуке, спал там… Не деньги он охранял…       Эдвард вгляделся. На его ладони лежал маленький кусок янтаря — округлый, хорошо обточенный временем, с крошечным комаром внутри. Такие бусинки ничего не стоили в Обществе: предводитель выбрасывал их с яростью. Эдвард поднял руку, и луч солнца прошел сквозь янтарь, осветив чудище, что сидело внутри: пучеглазое, с совершенно целыми крыльями и ногами, оно будто готовилось укусить Эдварда в нос.        — Не понимаю… Комар был у доктора Бернса. Большой кусок янтаря, а сам комар величиной с кулак, не меньше. И смотрел он по-дьявольски. Но откуда взялась эта игрушка?        — Может, призраки принесли.       Эдвард вынул носовой платок, завернул комара и спрятал в карман жилета. Беатрис с непонятной жадностью следила за его движениями, а потом даже потянулась за янтарем, но быстро отдернула руку.        — Зачем ты взяла его с собой?       Беатрис испуганно пожала плечами:        — Не знаю! Не помню, как собирались, как уезжали… Все будто в тумане, Эд, будто во сне. И только сейчас я проснулась.       Эдвард вспоминал Предводителя — его порой растерянный, порой яростный взгляд, револьвер, убийство старого Баркли… Он скрылся в лесной глуши, оставив после себя три трупа: деревня наверняка приняла его, истинного грешника. И там, в деревне, он мог добраться до второго виновника — Дэниела. Эта мысль, прежде неясная, внезапно пронзила мозг.        — Черт возьми, Бет… Ведь он не вернется!        — Кто? — рассеянно спросила она.       Эдвард махнул рукой — разговор этот уже казался лишним, как описание природы в готическом романе. У него в кармане лежал кусочек янтаря, теплый и прозрачно-желтый, будто само солнце; сердце Эдварда впервые за много, много дней застучало по-настоящему. Он еще не знал, что испытывает: страх или отчаяние; но внезапно захотелось куда-то вдаль, что-то сделать, кого-то о чем-то спросить…       И Эдвард, схватив сонную жену за плечи, крепко поцеловал ее и обнял. Нет, сегодня они не уедут из Йорка. И завтра тоже. И на казнь они не пойдут — к чему смотреть на очередную смерть, если впереди жизнь, долгая и теплая, как солнце? Нет, Эдвард останется в городе, где живут истинные виновники - убийцы, написавшие первую книгу; убийцы, укравшие первые монеты. Беатрис, после поцелуя ставшая покорной, прижималась к груди Эдварда, к комару. Они снова смотрели в окно.       

***

      Дональду и Малкольму было по тринадцать лет. На самом деле близнецами они не были — мать, уже поседевшая к тому времени, родила первого в марте, а второго — в декабре. Порой они забывали, кто старше, ведь выглядели они совершенно одинаково: растрепанные жесткие волосы, синие сюртуки с заляпанными воротниками, приплюснутые носы на бледных веселых лицах. Дональд любил сливы в сахаре, а Малкольм — носиться по двору босиком: вот и все отличия.       Оба помнили, как умирала мать, хоть и были они тогда совсем малы, а Беатрис, сейчас совсем взрослая и далекая, в те времена не умела даже считать. Мать постоянно просила воды. Обессилевшая и серая от болезни, она лежала на узкой кровати в угловой комнате, куда запер ее отец. Дональд и Малкольм по очереди заглядывали к матери, но могли только стоять рядом и смотреть, как Беатрис поит ее и поправляет подушку.       Потом они по очереди ходили на могилу. Она заросла чахлой травой, эта крохотная могила на окраине кладбища, и вскоре братья перестали навещать мать, а потом у сестры появился муж, умер отец — и жизнь закрутилась, как ярмарочная карусель. Дональд и Малкольм могли только сидеть в повозке и, держась за руки, смотреть на проплывающих мимо бродяг. Эдвард, беспокойный моряк с веселыми когда-то глазами, вел их неизвестно куда.       Братья недолюбливали Эдварда. Время от времени он мог их задобрить сливами в сахаре, поездкой в лес или деревянными игрушками, но порой Эдвард садился у камина — чужой, взрослый, крепкий — и в такие мгновения его слабо освещенная огнем фигура пугала Дональда и Малкольма. В такие мгновения они жалели, что умерли и отец, и мать. Беатрис была слишком доверчивой.       «Зря она вышла замуж! — шептали братья друг другу, лежа на неудобных трактирных кроватях. — Куда нас несет? Где остановимся? Мы ограбили демонов, и они будут гнаться за нами, пока не утащат с собой в ад».       Однажды в сонный безымянный городок забрел священник в черной одежде и дал детям по книжке со страшным названием «Демоны прерий». Священник был молод, худ и много говорил об Америке — братья знали о ее существовании, но представляли, что Америка совсем рядом, за северными горами. Священник усмехнулся и рассказал о демонах, которые могут завладеть человеком.       С тех пор братья были уверены: в Эдварде сидит демон. Они украдкой спорили, какой именно, и перечисляли исковерканные имена из давно потерянных книжек священника, которые все равно не могли прочитать. Оба знали, что демон это упрямый и старый, иначе он не сидел бы в теле Эдварда так долго и не тащил бы всю семью через Англию в несуществующий Бат.       «Да не в Бат, а в ад, — шептались братья, жуя сосиски за обедом в гостиницах. — И поджарит нас там. Мы ограбили его друзей, которые живут в заколдованном лесу. Ох, зря мы взяли деньги с собой! Пошли бы вместе столярничать — дерево всем нужно, хороший столяр везде пригодится».       Держась за руки в тесных повозках, засыпая на узких кроватях, с ненавистью разглядывая Эдварда и Беатрис, братья втихомолку готовились к побегу. Они собирали еду в маленький узел, который прятали под сюртук. Потом решили бросить еду и одежду, но взять с собой немного денег: все-таки это не дьяволово золото, отец когда-то обменял все на серебряные шиллинги. Быть может, демоны не узнают своих богатств.       Прибыв в холодный и пахнущий дымом Йорк, братья решили выжидать. Эдвард взял комнату наверху, с видом на страшную суету вокзала, и братья, пыхтя, занесли туда узлы. Деньги они положили на столик у кровати, и вскоре туда улеглась Беатрис. Сперва братья тревожно поглядывали на нее, но Беатрис лежала неподвижно и даже не поругала Малкольма за то, что он взобрался на кровать в дорожных туфлях.       Тогда братья поняли — на Беатрис напало оцепенение. В таком виде она обычно проводила несколько часов: еще в городке она, бывало, уплывала в собственные мысли и переставала бранить братьев. Они могли убегать во двор и в лес, и только под вечер Беатрис выныривала из странной трясины и бросалась их искать. И сейчас она задремала, приткнувшись к мужу, а Дональд и Малкольм ждали.       Когда Эдвард ушел, они бросились к узлу с деньгами и, трясясь, запихнули себе в карманы по пригоршне монет. Шиллинги казались им раскаленными, но братья терпели: они пообещали истратить деньги как можно скорее — купить снаряжение и открыть в городе столярную мастерскую. Тогда демонам придется искать свое золото в карманах всех жителей Йорка.       Беатрис пошевелилась и что-то зашептала во сне. Братья, не завязав узел, вылетели из комнаты и скатились по скользкой лестнице, которую служанка залила водой, собираясь мыть. Они очутились на первом этаже, куда набилось еще больше народу, и мгновенно затерялись в этой неугомонной толпе, где от всех пахло снегом и дымом от паровоза.        — Сколько?! — спросил Малкольм уже на улице, далеко от гостиницы. Дональд вытащил монеты, и они торопливо пересчитали все. Вышло сто двадцать шиллингов.        — Шесть фунтов! — выдохнул Дональд, прежде не видевший таких денег разом в собственном кулаке. Отец выделял им по два шиллинга в месяц на мелкие нужды. Беатрис он сперва давал три, а после замужества она завладела всем сундуком. И хоть ее муж отказывался тратить чужие деньги, братья считали это прихотью демона: ведь недаром говорят, что он мастер обманывать.       Они еще раз пересчитали монеты, повторили заветное «шесть фунтов» и тут же, не удержавшись, купили мешочек полосатых леденцов за несколько пенни. Несмотря на холод, толкучку и истошный рев поезда, братьям хотелось гулять по городу, который принес им свободу. Они поделили леденцы, завязали монеты в носовой платок и, прижимая его к сердцу, побрели в сторону городской площади.        — А они пусть едут куда хотят! — хмыкнул Малкольм, хрустя леденцом.        — Почему же «куда хотят», — Дональд оглядывался с волнением, но Беатрис и Эдвард, видимо, не погнались за ними. — Они поедут в этот свой Бат. А мы им и вовсе не нужны. Все это время они таскали нас с собой, как дорожные саквояжи. А теперь мы сами по себе. Будем столярничать.       Не теряя время, они начали разглядывать вывески, людей, дома и редких уличных собак. Ни столярных мастерских, ни тех, кому могла бы потребоваться мебель, не попадалось. Зато кричали мальчишки-газетчики в тонких пиджаках и в ботинках на босу ногу, торопились куда-то дамы в летящих платьях, проезжали мимо черные кареты… Город волновался и чего-то ждал. Даже башни далекого Йоркского собора будто ожили и тянулись в небо куда сильнее прежнего.        — Нет, — Малкольм выплюнул леденец и взял брата за руку. — Мне это место не нравится. Тут им не мебель нужна, а тишина. Лучше поехать в Лондон.        — Поедем, — согласился Дональд. — Но куда же они все идут?       Этот вопрос мучил его еще долго, пока очередной мальчишка с газетой не заорал им прямо в лицо:        — Спешите, не упустите! Это был не Джек-Потрошитель! Ужасные подробности душераздирающего дела о невинных девах! Новые свидетели! Молодой преступник будет казнен?!       Прохожие хватали газеты и, развернув трепещущие на зимнем ветру листы, искали новость о молодом преступнике. Схватил одну и Дональд. Он бросил мальчишке целый шиллинг, и тот подхватил монету, не зная, что вскоре его утащат в ад.       Но, пролистав газету, Дональд неожиданно вспомнил, что в их семье читать умела только Беатрис, да и то едва-едва. Он протянул газету Малкольму со слабой надеждой, но тот помотал головой.       Тогда братья остановились на этом перекрестке и, жуя леденцы, начали слушать разговоры прохожих. Прохожие обсуждали газету вслух и чаще всего с самими собой.        — Ох! — восклицали они, торопливо суя газетчику потемневший пенни. — Совсем юн, всего двадцать три! Мой сын в его годы…        — Бессердечный! — вздыхала какая-нибудь дама, обращаясь не то к спутнику, не то к полуденному солнцу. — Погубить все эти невинные души! Ему воздастся!        — Казнить… — горланили остальные, вся пестрая толпа с тростями и в латаных пальто. — Так казнь не сегодня?! Куда же нам сегодня пойти, дорогая? Пускают сейчас в собор? Какие там свидетели! Своего отца собирался на тот свет отправить! Чтоб ему провалиться! Однако, уникальный случай, когда правосудие вершится спустя годы… Все-таки не Потрошитель, а совсем еще мальчик… ведь тогда ему было девятнадцать? В девятнадцать лет — пять убитых девушек! Что за демон вселился в него?..        — Вот! — испуганно зашептал Малкольм, который, как вспомнил Дональд, был младшим. — Вот тот демон! Он вышел из этого убийцы и засел в нашем Эдварде! И нас везли в Бат, чтобы убить!       Братья вцепились друг в друга и, уронив мешочек с леденцами, застыли на перекрестке с такими растерянными лицами, что к ним уже направились было какие-то дамы. Но Дональд, быстро очнувшись, потащил брата подальше от толпы — туда, где стоял под фонарем юноша в поношенном пиджаке и в громадной старой кепке. Уткнувшись в газету, он читал вслух известие о преступнике. Но если толпа — текучая и забывчивая — обсуждала новость громко, то юноша читал вполголоса, и с каждым словом его губы дрожали все сильнее.       Дональд и Малкольм встали рядом с юношей и, уже не слушая страшную новость, разглядывали его самого. Он казался мальчишкой в свисающем с плеч пиджаке: худой, с острыми скулами и с ужасом в темных глазах. Шея у него была открыта, и братья увидели тонкий розоватый шрам. След от удавки.       Они отступили на пару шагов, внезапно понимая, кто встретился им в зимний день вдали от громкой толпы. Этот юноша читал о собственной казни — да, вот почему глаза его были так печальны, а губы дрожали при каждом упоминании преступника. Теперь он казался выше и крепче, и братья разглядели нож, блеснувший в дыре кармана; они схватились друг за друга, выронили платок с деньгами, и тут мимо пролетела карета, запряженная тройкой…       Юноша вскрикнул тонким голосом и, не успев отступить, повалился в снег. Карета умчалась на юг, раскидывая прохожих. А братья так и стояли, не смея подобрать деньги, и все смотрели на юношу, пока тот поднимался, стряхивал снег и тихо, неумело ругался.        — Мертвые не визжат, — заметил Малкольм. Осторожный Дональд все-таки подождал минутку и лишь затем боком двинулся к узелку с деньгами. Юноша уже заметил их, но позволил поднять узелок.        — Чего вам надо?! — рявкнул он потом. Дональд мигом сунул деньги в карман, снова прижался к Малкольму, и оба яростно замотали головами.        — Немые, что ли? Что это вы тут ищете?       Голос у него был хриплый, но все же тонкий, почти детский. Братья успокоились.        — Мы… хотели пойти посмотреть на казнь, — выдавили они одновременно. Юношу это, кажется, позабавило: он плюнул в снег и, ухмыляясь, покачал головой:        — Казни сегодня не будет. И завтра ее не будет. Вообще не будет казни.        — Почему?..        — Я знаю кое-что очень, очень важное, — юноша поманил их, и братья покорно подошли. Вблизи он казался еще моложе и грустнее.        — Я скажу вам, если поклянетесь молчать. Верно… Мне нужно кому-то рассказать, ведь так?       Братья одновременно кивнули и поклялись молчать, хотя им уже и не хотелось слушать тайну странного юноши в безлюдном переулке под фонарем. Им хотелось к людям. Юноша, обрадовавшись, зашептал:        — Я знаю, кто настоящий убийца! И он вовсе не этот молодой джентльмен, которого схватили констебли. О нет, убийца стар, у него на висках клочки рыжих волос, а в глазах у него пляшут демоны. Настоящие демоны с черной от копоти кожей. Они хватают невинных девушек и сперва душат их, душат очень долго, чтобы ушла вся жизнь. Потом старик и его сын берут девушек с собой на далекие скалы или на вершины холмов — и сбрасывают оттуда! Но сперва они привязывают к спинам девушек крылья, чтобы они полетели и указали путь… И те падают, словно камни, и перья свистят, а внизу только смерть, и головы их разбиваются о скалы, как яичная скорлупа. Потом старик спускается к трупу, и у него дрожат руки: он смотрит, как девушка легла, куда указали ее мертвые пальцы. И если пальцы указывают на север, старик смотрит на перья — шевелятся ли? Готовы ли взлететь? Но перья неподвижны, а девушка указывает на юг, или руки ее и вовсе сломаны о скалы… Тогда старик приходит в ярость. Он приказывает сыну бросить девушку в городе с пером в кулаке, и она лежит — долго, пока не начнет тлеть, а перо все еще у нее… вот, глядите!       Юноша раскрыл ладонь, и Дональд с Малкольмом увидели маленькое дрожащее на ветру перо! Оно взлетело, подброшенное юношей, и опустилось на снег рядом с ботинком Малкольма.       Братья закричали одновременно. Крик растекся по городу, заглушив на мгновение истошный вой поездов, но братья быстро сорвали голос — и снова зашумели паровозы, снова побежали куда-то горожане, газетчики, собаки… На миг стало так тихо, что Дональд слышал дыхание Малкольма. Обнявшись, они снова отступали — на этот раз куда быстрее, суетливее; вот юноша уже на расстоянии десяти шагов, вот не видно пера, а вот и знакомый перекресток, люди… Ступив на мостовую, братья разжали объятия — и побежали.       Они не оборачивались, не глядели на юношу, не видели, как мир проносится мимо. Ветер бил их по щекам, улицы менялись, выныривали из-за угла прохожие, плакали дети, лаяли собаки, но братья не останавливались: за ними бежала невидимая девушка с белым пером, а за нею — демон. Теперь они оба знали, как демон выглядит. Старик с рыжими висками тянул к ним худые пятнистые руки и усмехался: все равно им не уйти, незнакомый город проглотит их, выбросит на кривые старые улочки, и братья заблудятся, и тогда к их спинам привяжут крылья.       Дональд споткнулся, увлек за собой Малкольма, оба полетели в снег… Падая, Дональд представил, что крылья трепещутся у него за спиной — бессильные, но красивые.        — Проклятье! — зазвенел сверху знакомый голос. Кто-то подхватил Дональда, поставил его на ноги и крепко взял за плечи. То же самое он сделал и с Малкольмом. Братья стояли, покрытые снегом, дрожа, и не смели поднять глаза. Они видели серый расстегнутый жилет, посиневшие от холода крепкие руки, что когда-то вязали морские узлы.       Эдвард.        — Я ищу вас по всему Йорку! — бормотал Эдвард, нерешительно стряхивая с Дональда снег. — Мы хотели поискать знакомых, но Беатрис говорит — братьев нет… И она осталась в гостинице… А я…       Он растерял все слова и замер, такой высокий, освещенный полуденным солнцем со спины. Дональд решился поднять голову. Он посмотрел Эдварду в глаза, и вдруг леденцы, похищенные деньги, история юноши-призрака, крики газетчиков — все собралось ледяным комом у самого сердца, и Дональд, прижавшись лбом к серому жилету, заплакал.       Эдвард обнял его одной рукой, а второй притянул к себе Малкольма. И так, в обнимку, они пошли по улицам Йорка, где что-то кричали уже безопасные люди.              

***

      Дэниелу хотелось что-нибудь написать.       Совершенно неважно, что — слова стучали у него в голове, звенели и перекатывались подобно камням, летящим с гор. Может, то и была скала: ее зов бесконечен и многоголос. Он является в разных обликах.       Дэниел сидел в четырехчасовом поезде Ньюкасл-Йорк (с остановками в разных городках, где хмурые от зимы люди выходили с громадными саквояжами) и пытался закончить письмо к Перепелке. Первое он выбросил, второе никак не мог завершить. Первое казалось пустым и слишком длинным, а в это Дэниел не добавил почти ничего — только собственные полубезумные сны в доме старейшин.       Кэтрин спала. Первый час она рассматривала попутчиков, летящий за окном пейзаж, деревья, чужие саквояжи, детей, которые бегали по коридору… Но эти взгляды были пустыми, праздными: она смотрела без того любопытства, что так ей шло в деревне. Без любопытства, в которое Дэниел когда-то влюбился.       Забывшись, он написал «зачем же она со мной поехала?..» и тут же перечеркнул: вопрос казался неуместным в прохладе полуденного купе. Нужно было задавать другие вопросы. Кого он собирался искать в Йорке? Кого нужно наказать, чтобы скала выпустила нынешних своих пленников? А может, Дэниел и вовсе бежит — в очередной раз, вдаль от созданных им же неприятностей?       Все еще было душно. Попутчики — две сонные женщины и глубокий старик, который не отрывался от окна — хмуро молчали. Время от времени мимо пробегал чужой ребенок; за стенкой справа дрались, громко крича и бросаясь чем-то звонким; а слева, в купе зеленом и тихом, сидели Том, тетушка Элиза, Молли, Генри и вконец обезумевший Ричард Райли.       Они тоже собирались искать в Йорке неизвестно кого. Другие деревенские обещали приехать следом: Дэниел запомнил их растерянные лица и сжатые в отчаянии кулаки. Они остались совершенно одни в громадной обледеневшей Англии. Ньюкасл, хмурый город с рекой, которая несла свинцовые воды куда-то к горам, не мог их приютить. Они разбредутся, думал Дэниел, разглаживая пальцем складку на бумаге. Или вернутся к скале.       Ничего не получалось. Дэниел скомкал письмо, потом завернул в него недоеденный кусок хлеба и оставил у окна. Кэтрин лежала совсем рядом, прижав левую руку к груди, а правую свесив до пола; Дэниел прикоснулся к ее чуть дрожащим пальцам и тут же отпрянул.       Поезд летел через Англию, обгоняя клочковатые серые облака. Остаток пути — полтора часа — Дэниел провел в коридоре, у дальнего углового окна, прижавшись лбом к стеклу. Ему неожиданно понравилось смотреть на пеструю дрожащую ленту, которой стал пейзаж. Изредка удавалось выхватить кусочки чужой жизни — далекую фигуру в черном, коня, развороченный пень, соломенные крыши деревеньки… Все это мчалось, смазывалось, терялось в извечной пустоте и уходило на север, к скале, к жизни глухой и слепой. Дэниел молча кланялся богам, которые отняли у него сердце. В этом пузыре — а он все еще не лопнул — Дэниел не мог ни думать, ни спать, ни любить Кэтрин. Все, на что хватало теперь сил — стучать указательным пальцем по стеклу и отпугивать детей, которые хотели посмотреть в окно.       Он чего-то ждал от бесконечной пестрой ленты. Видел что-то иное в мелькании голых деревьев и серых от грязи сугробов за окном.       Когда до йоркской станции оставалось меньше мили, лента внезапно побежала быстрее. Поезд ускорился — что-то застучало под полом, загремело повсюду, и вдруг Дэниела потянуло вбок и бросило на стену. Прижавшись к ней плечом, он все еще растерянно глядел в окно, за которым смешивались деревья и снег. Еще один рывок, стальной скрежет… и неожиданная тишина. Дэниел оторвался от стены, потирая плечо, и бросил взгляд на остановившийся пейзаж — теперь там не осталось ничего интересного.       Это было небольшое крушение, жалкое в своей краткости. Однако поезд не спешил продолжать путь: пейзаж не двигался, зато появлялись пассажиры — они выходили из купе, помятые и сонные, и брели по коридору, что-то спрашивая друг у друга. Дэниел огляделся, ища Кэтрин, но ее не было в маленькой толпе.       Раздраженно растирая плечо, Дэниел направился в купе. Старика и двух женщин там уже не оказалось. Смятое письмо упало с подоконника и валялось теперь в ногах Кэтрин, а она все еще лежала, и рука ее висела почти безжизненно.       Дэниел нерешительно подошел к ней и встал на колени. Он увидел, что от крушения разбилось окно в купе — крохотный осколок искрился на полу, и в щель дул ветер. Завиток на виске Кэтрин слегка шевелился от ветра. Дэниел прикоснулся к завитку и почувствовал, как под тонкой височной костью бьется пульс. Собственная рука вдруг показалась ему слишком грубой на теплой, как у птицы, голове Кэтрин, и Дэниел собирался уже отодвинуться, но она глубоко вздохнула и открыла глаза.        — Что случилось?..        — Поезд остановился, — пробормотал Дэниел. — Наверное, что-то с рельсами…        — А где мы?        — Скоро будем в Йорке.        — Йорк… — выдохнула она, и Дэниел, разглядывая складку от подушки на щеке Кэтрин, вспоминал — когда-то он жил в Йорке в комнатах Перепелки, а потом они скитались по Англии, репортер и моряк, и искали комара.        — Я оставил его, — вдруг признался Дэниел. — Я оставил своего друга. На допросе старейшин я сказал, что убил матроса Перепелку… может, так оно и было?       Кэтрин приподнялась и подставила руку ветру, который залетал в щель. В купе заглянул служащий поезда:        — Вам нужно выйти. Поезд не поедет дальше. Мы отправим людей в Йорк за дилижансами.        — А что произошло? — спросил Дэниел, и служащий отвернулся:        — На рельсах лежал человек.       

***

      Беатрис не пришлось уговаривать Эдварда. Он и сам был не против — на казнь они не попали, что ж, тогда не пропустят крушение. Новость долетела быстро — на окраине Йорка, примерно в миле на север, разбился пассажирский поезд. Раненым и умирающим нужна помощь. Посылают дилижансы.       Постояльцы привокзальной гостиницы, обезумевшие от скуки, набились в первый же дилижанс и долго упирались, когда их решили высадить. Некоторые солгали, что на поезде ехали их близкие. Всем хотелось увидеть страшное зрелище, груду железа и переломанных костей под грязным снегом. Беатрис не сошла с дилижанса. Она крепко прижала к себе братьев, ужасно веселых после дневного происшествия, и кивнула Эдварду, а тот уговорил кучера.       В конце концов, раненым и умирающим нужна была помощь. Жители Йорка хотели поглазеть на смерть поезда, но вот дилижансы проехали эту заснеженную милю, а впереди не было ни горы железа, ни стонов, ни крови. Из зимнего тумана вынырнул поезд — целый, с еще дымящей трубой, с толпой людей у вагонов. На рельсах лежало что-то белое, распластанное. Беатрис прищурилась, но не смогла разглядеть.       Братья выпрыгнули из дилижанса. Степенно сошли йоркские дамы, приехавшие в снежную долину непонятно зачем. Выскочили их прыткие кавалеры. Беатрис вышла последней, прижимая озябшие руки к груди и держась за Эдварда, а тот качал головой; но странное желание действовать, охватившее обоих, не отпускало. Они не обращали внимания на толпу жителей Йорка, на поезд и даже на братьев Беатрис, которых едва нашли сегодня. Они вглядывались в пассажиров поезда. Глаза их кого-то искали.       У паровоза стоял машинист. Высокий и худой, с косыми глазами и с размочаленной бородой, он рассказывал приезжим, как мертвое тело появилось на рельсах неизвестно откуда.        — Может, и не мертвое, — хмыкнул он. — Но поезд встал. Я и не стал ехать дальше, мне оно ни к чему.       Равнодушие машиниста не удивило Беатрис — всем было все равно в этот бледный день, и даже зеваки рассматривали крушение молча, разочарованно. Беатрис подошла к рельсам. Распластанным предметом оказалась девушка в белом. Она лежала на боку, неестественно выгнувшись, и правая ее рука указывала на север.       Эдвард не обращал внимания на труп девушки. Он выпустил руку Беатрис и внезапно двинулся к толпе пассажиров поезда, переступая так медленно, будто разучился ходить. Он смотрел прямо вперед, точно зная, к кому идти в разрозненной куче шляп, пальто и пиджаков, маленьких собачек и тростей… Беатрис несколько мгновений провожала его взглядом, но затем повернулась к девушке на рельсах — ее бледное, почти синее лицо и бескровные пальцы пугали. В левой руке, обращенной на юг, девушка сжимала гусиное перо. Оно слегка подрагивало на зимнем ветру. Никто не видел ни пера, ни синевы на лице девушки — объединенные непонятным безразличием, пассажиры и жители смешивались в одну толпу, пеструю, но молчаливую.        — Бет! — крикнул Дональд. — Бет! Кто это там?..       Беатрис обернулась. Братья стояли поодаль и указывали на второй вагон, у которого остановился Эдвард. Беатрис разглядела кого-то высокого, с черными волосами; незнакомец смотрел на Эдварда и не двигался с места, а рядом с ним топтались старуха и старик, две девушки… Эта горстка людей выпала из молчаливой толпы: они прибыли, должно быть, из других краев — слишком растерянными они казались, слишком бледны были их лица.       Высокий мужчина с черными волосами шагнул к Эдварду. Девушка в темном платье с белым воротником, стоявшая рядом, тоже двинулась вперед, будто привязанная к высокому мужчине. Беатрис теперь смотрела на ее почти детское, хмурое, чистое лицо, на ее дрожащие от холода руки. И вдруг ей привиделось иное — стеклянная стена у горной реки, полянка в сереющем лесу, чье-то незримое присутствие… Вновь стало не то жарко, не то холодно, и призрачные пальцы, все это время державшие Беатрис, внезапно разжались.       Она огляделась, оглушенная. Мир колыхался, и единственным постоянством были эти странные люди, вышедшие из тумана. Они окружили Эдварда, заслонили его от других, от живых. Беатрис видела — это призраки; в одной из девушек она узнала Молли, и тут все стало ясно, и понимание оказалось таким щемящим, что у Беатрис заныло в груди.       Она бросилась ко второму вагону.       Беатрис влетела прямо в спину Эдварду, чуть не сбила его с ног, еле остановилась… Она не могла дышать от волнения — громадное, как лавина, оно охватило маленькое тело Беатрис и пробралось холодом в живот, к ребенку. Теперь она узнала и высокого мужчину, вспомнила его имя — Дэниел — за эти месяцы ставшее почти неземным.       Было так холодно, что Беатрис не могла пошевелить губами.        — А вот это… — выдавил Эдвард, почему-то глядя в сторону, — моя жена. Хотя ты ее уже видел…        — Да, — согласился Дэниел. — А это — моя невеста.       Он тронул за плечо девушку в темном платье, и та посмотрела на Эдварда с несмелой улыбкой. А потом она увидела Беатрис, и что-то поменялось в ее взгляде; она беспомощно сжимала кулаки, пытаясь не то согреться, не то унять дрожь. Беатрис была старше, сильнее, в ней билась жизнь, в ней жило тепло; и она, не раздумывая, подбежала к девушке в темном платье и обняла ее одним отчаянным рывком.       Все ушло — и жар, и холод, и неизвестная тоска, и ожидание несбыточного; растаяли видения желтого зонта, жестяных вывесок, что качались на ветру, и странного мира за стеклянной стеной; лопнул, будто громадный пузырь, туман. Его клочки рассеялись у ног Дэниела. Беатрис обнимала девушку в темном платье и, положив голову на ее плечо, смотрела на Эдварда. Она стояла так неподвижно и дышала так тихо, будто держала в руках раненую птицу.        — Я думал, ты умер там, — Эдвард все пытался сказать что-то внятное, разумное, но губы его дрожали, руки беспорядочно шарили по карманам, и слова терялись в пустоте зимней долины. Дэниел слушал его, склонив голову к левому плечу. Эдвард что-то искал в жилетном кармане, и вот он нашел, но не успел достать — Дэниел снова шагнул вперед. Теперь они стояли вплотную. Эдвард поднял голову. Дэниел положил руку ему на плечо, а Эдвард прикоснулся к этой руке дрожащими пальцами, обхватил запястье, сжал…        — Я думал…       Договаривать Эдвард не стал. Он метнулся вперед и, торопливо стерев с левой щеки слезу, прижался лбом к груди Дэниела. Миг — и они обнялись, сперва неуклюже, потом крепко; и вот начали уезжать дилижансы, молчаливая толпа разбрелась, убежали куда-то дети, а они так и стояли, пока Дэниел не оторвался первым.       Девушка в темном платье тоже отступила. На миг Беатрис стало страшно — вдруг они и впрямь призраки? Они могли уйти в тающий туман, забрав с собой Эдварда. Но Дэниел никуда не уходил, а девушка в темном платье сказала, что ее зовут Кэтрин, и остальные тоже заговорили — о поезде, о доме, о преступлениях… Голоса их оказались обычными, и Беатрис вдруг стало спокойно, так спокойно, что она, охнув, опустилась на снег.       Она тут же попыталась встать, но живот, ставший тяжелым, не позволял. Эдвард склонился над ней. В его глазах дрожала хрупкая радость, такая редкая в последние месяцы. Он уже не мог говорить после того, как обнял Дэниела; только взял Беатрис за локти и потянул к себе, а потом легко поднял ее на руки. Беатрис прижалась к нему, и их окружили прибывшие из других краев; Кэтрин шла рядом, Дэниел что-то объяснял, вот проплыл мимо первый вагон, вот девушка в белом… Беатрис хотела указать на перо, но тут ее живот сжал невидимый обруч, и она часто задышала, и на слова не осталось сил.       Уже проваливаясь в темноту, она почувствовала, что Кэтрин взяла ее за руку.