Правосудие птиц

      Они, кажется, ехали в Бат.       Так сказал Эдвард, увозя Беатрис и ее братьев из городка — ночью, впопыхах: она едва успела собрать вещи. Она забыла письма в спальне: много писем, которые отец все пытался отправить своей наверняка умершей сестре. Беатрис прятала письма, и вскоре отец забывал о них и писал новые, полные грусти и непонятных вопросов.       «Ничего, — растерянно улыбался Эдвард, — мистер Браун будет покоиться с миром. Ворчливый он был старик, но я любил его, Бет, и да пощадит его бог».       Беатрис была уверена, что ее отец горит в аду. Они связались с дьяволом, не иначе, ведь серебряные шиллинги так и не принесли счастья — половину отец растратил, а оставшееся лежало в сундуке в подвале. На свадьбу, скромную и короткую, ушло немного, а потом все как-то забыли о деньгах, увлекшись «расследованием». Беатрис взяла монеты с собой.       Сперва они ехали в отцовской телеге, куда Эдвард запряг двух неизвестно где найденных лошадей. Затем — в крытой повозке с пятью другими путниками; все они задумчиво рассматривали Беатрис и с интересом — ее дорожный узелок, откуда доносился тихий серебряный звон. Беатрис не обращала на путников внимания. Она смотрела в окно. Заснеженные поля проносились мимо, сливаясь в белую муть; деревья плыли, качая голыми ветвями; изредка попадались и люди — бродяги, как объяснял Эдвард; они шли молча, по одному, опираясь на толстые палки. Снег засыпал их с головы до ног, но бродяги не стряхивали его: уверенные и угрюмые, они шли куда-то на юг.       Может, тоже в Бат.       Устав от бесконечной дороги, Беатрис прижималась к плечу мужа и просила его рассказать о Бате. Эдвард только улыбался и качал головой, шепча, что он там никогда не бывал. «Отчего же мы тогда не едем туда, где ты уже был?» — недоумевала Беатрис, а он молчал, как те бродяги. После отъезда из городка Эдвард почти перестал говорить. Беатрис давно забыла, каким веселым, смешливым и загорелым он когда-то был. Зима и городок выбили из него жизнь, и он больше не вспоминал море, не уносился в мечтах к своему другу Баркли, не пытался что-то разгадать.       Что-то беспокоило его, точило по ночам; Беатрис и мальчишки засыпали на узких кроватях придорожных трактиров, а Эдвард подолгу стоял у окна и смотрел во двор. Там, в грязном снегу, среди крытых повозок, он видел иное — Беатрис не понимала, что. В одну из таких ночей она встала, придерживая живот, подошла к Эдварду и обняла его сзади — и едва не отпрянула: таким холодным оказалось его тело. Он обернулся и поймал ее руки, поцеловал Беатрис, успокоил; но она вспоминала об этой ночи, трясясь в повозке, еще много, много раз.       Через две недели они прибыли в Йорк. Беатрис была тут раньше: она помнила широкие улицы, дома с красными крышами, узкие окна и далекий собор, башни которого рвались в небо. Когда-то отец — еще не сошедший с ума — рассказывал, что собор горел много раз, но его отстраивали снова и снова, будто именно здесь поселился бог. Отец не любил церкви. Беатрис вышла из повозки и, привалившись к плечу Эдварда, долго смотрела на крышу собора, на красоту его острых, словно копья, башенок, и ей вдруг стало так плохо, что пришлось отвернуться и прижать руки к лицу.        — Что случилось? — заволновался Эдвард. Беатрис покачала головой и поспешила улыбнуться. Спутники разошлись, повозка направилась дальше, и только сейчас Беатрис догадалась поднять голову и прочитать название здания, возле которого они стояли.       «Вокзал».        — Мы снова куда-то поедем? — устало спросила она, вспомнив суматошную толпу, которую видела несколько лет назад на этом месте. Тогда братья были еще совсем малы, и приходилось держать их за руки; теперь же они, вымотанные дорогой, с ленивым восторгом рассматривали вывески, бегущих куда-то людей, телеги и собак. Так не хотелось снова лезть в повозку, снова смотреть в окно на снег…        — Нет, — Эдвард взял ее за руки и, махнув Дональду и Малкольму, направился к дому с вывеской «Гостиница». — Сегодня будем отдыхать. Надо узнать расписание поездов.       Беатрис рассмеялась от облегчения. Вскоре они оказались в этой гостинице, взяли комнату с двумя кроватями и ушли в обеденный зал, набитый такими же уставшими путниками. Путники эти были одеты иначе — приплюснутые шляпы на головах, выглаженные черные костюмы, трости, прислоненные к спинкам стульев; тяжелые платья темных цветов или платья дорожные, клетчатые; наконец, короткие зеленые курточки и узкие брюки; вся эта толпа ела, пила, грелась у единственного камина и постоянно смотрела на громадные часы с маятником, что стояли в углу. Беатрис испуганно огляделась и шепнула Эдварду:        — Я не хочу есть тут. Может, уйдем?       Но Эдвард уже нашел место у окна, рядом с четырьмя стариками в черных костюмах, и усадил мальчишек. Беатрис тоже пришлось сесть. Старики тоже смотрели на часы, но говорили гораздо больше, чем вся толпа; их бормотание вызвало у Беатрис головную боль. Она терпеливо смотрела в свою тарелку и пыталась хотя бы слушать этот едва различимый разговор.        — Решительно не понимаю, — ухмылялся старик в очках, — почему нас, людей почтенного возраста, так ненавидят молодые. Ведь мы-то их любим!        — Как своих детей, — поддакнули остальные.        — Вот и эта история с юношей, которого собираются повесить… За что, собственно? За ненависть к старшему поколению! За своеволие и упрямство!        — Решительно, — улыбнулись остальные.        — В газете пишут, что он покушался на жизнь своего отца — сопляк! Дети убивают своих отцов… Мир наш рушится, друзья, и я чувствую, как шевелится подо мной земля, и скоро нас поглотит ад…       Остальные задумчиво жевали хлеб с маслом. Больше старик в очках ничего не сказал; его спутники заговорили о другом — о ценах на дерево и уголь, о работных домах, о женщинах. Беатрис отвернулась и долго смотрела в окно, на суету вокзала. Есть ей уже не хотелось. Она представляла лицо юноши, которого собираются повесить: красивое растерянное лицо. Вся эта толпа, безликая сейчас, несмотря на пестроту нарядов, пойдет смотреть на казнь: ведь им еще ждать и ждать поезда, и ничто так не коротает время, как чужая смерть.        — Эд, — она взяла мужа за руку и посмотрела на него так, как не смотрела с первой брачной ночи. — Я хочу пойти на казнь.        — Ты с ума сошла?.. Что тебе там делать?!       Впервые после отъезда из городка он говорил так яростно. Беатрис даже обрадовалась, крепче сжала его руку, придвинулась:        — Пожалуйста! У меня какое-то… предчувствие. Мне стало плохо, когда они заговорили о повешении. Я должна пойти и посмотреть сама.       Она не могла объяснить, зачем ей это. Эдвард оглядел ее с удивлением и с трудом вырвал руку — так сильно Беатрис вцепилась.        — Доедайте скорей, — бросил он мальчикам. — Вашей сестре душно. Надо отвести ее наверх.       Беатрис и впрямь стало душно — но уже наверху, в просторной комнате, у распахнутого окна. Дональд принес ей воды, а Малкольм улегся на одну из кроватей, не сняв дорожные туфли; Беатрис не стала ругать его. Она не замечала братьев, только силуэты, только стакан, дрожащий в ее руках. Из окна она видела, как часть вокзальной толпы устремляется куда-то — приехал очередной поезд. Сам он был скрыт зданиями, людьми, вывесками, но пар поднимался выше далеких гор. Беатрис никак не могла отдышаться, и ей было так жарко, что она сбросила почти все, кроме тонкого платья: это не помогло. Когда-то она мерзла в безымянном городке, скучая по Эдварду и смутно желая пробраться в деревню призраков. Здесь, среди людей настоящих и теплых, ей не хватало воздуха.       Она, разгневавшись неизвестно почему, прогнала братьев вниз, к Эдварду. Одиночество не спасло — Беатрис казалось, что по углам шевелятся повешенные, бледные и с красными отметинами на шеях. Она бежала к окну, но пар поезда, такой горячий, врывался в комнату, и Беатрис без сил падала на раскаленную кровать… В коридоре бушевало пламя, на потолке танцевали огненные бабочки. Беатрис лежала на боку, прижав ладони к животу, и молилась с закрытыми глазами — молилась за этого незнакомого ей юношу и за его отца.       Все закончилось, когда вошел Эдвард. Все-таки Беатрис не смогла бы выжить без него: он как-то умел и потушить пожар, и разжечь костры. Он прикоснулся к Беатрис холодной, почти чужой рукой, и ей стало немного легче; она потянулась к Эдварду, заставила его сесть рядом.        — Бет, — пробормотал он, — ты и вправду горишь. Ты заболела?        — Нет. Я просто хочу пойти и посмотреть, кого там будут вешать. Мне интересно.       Она даже удивилась тому, как спокойно все это произнесла. Эдвард склонился к ней и поцеловал в лоб ледяными губами.        — Тебе нельзя смотреть на смерть, Бет. В тебе новая жизнь. Нашему ребенку это все не понравится.        — Поздно же ты задумался о нашем ребенке, — усмехнулась Беатрис. — Уж я-то молчала, когда ты столько недель пропадал в Лондоне.       Эдвард покачал головой:        — Я вернулся к тебе, милая. И ты теперь будь со мной.       Беатрис отвернулась, неожиданно вспомнив, что Эдвард теперь разучился шутить. Захотелось вдруг, чтобы он ушел, но Эдвард не понял это желание и еще долго сидел рядом, рассеянно перебирая волосы Беатрис. В конце концов ее накрыла дремота, тяжелая и нездоровая. В полузабытьи она слышала, как Эдвард тихо вышел, а затем появился тот юноша и начал что-то шептать, но Беатрис никак не могла разобрать слова. Она лежала, слушая поток звуков, обессиленная и никому не нужная.       «Ищи в монетах!» — явственно крикнул юноша. Беатрис вскочила. Жар, дремота, духота — все ушло; она мыслила теперь ясно, вспоминала отчетливо. Пересыпая монеты из сундука в узел, она заметила что-то блестящее, круглое, но не обратила внимания: Эдвард торопил, во дворе ждали братья. Сейчас узел лежал на прикроватном столике, развязанный. И там…       Беатрис отодвинула деньги в сторону, разгребла их. И под ними, в самом низу, в складке узла нашлась та блестящая круглая вещь. Беатрис подцепила ее двумя пальцами и подняла: бледный луч зимнего солнца, проникнув через окно, осветил темно-желтую смолу и древнее существо, плавающее в ней.       Это был кусок янтаря.       

***

      Дэниелу снились кошмары. Их было много, этих неясных, сплетенных друг с другом видений: Дэниел падал с башен, оказывался заперт в родном доме, снова и снова восставал против отца. Он держал то самое ружье, но выстрелить не получалось: стулья поднимались вместе с людьми и устраивали дьявольскую пляску, и во всей этой суматохе неподвижным оставался только отец, и Дэниел стрелял, наконец… но промахивался.       Выстрел уносил его в пустоту, а затем бросал на каменный пол знакомой редакции — и там танцевали буквы на газетных листах. «Строчки, строчки! — шептали редакторы, сотни редакторов с газовыми фонарями вместо глаз. — На двести слов! Заметка об урагане!.. Необычайно холодная зима… Рекламу коньяка и объявления сюда, рассказы отослать обратно, спроса нет…» Дэниел, едва оправившись, надевал пиджак и бежал за сенсациями, которые редко гостили в Йорке, а буквы бежали за ним, и от запаха типографской краски кололо в груди.       Наконец, он возвращался в усадьбу дядюшки, и здесь не было танцев — только сырость и мутные от пыли окна. Дэниел поднимался к себе, и постель встречала его холодными простынями, и он ложился… но тут из угла выплывала тень — бледная тень Элизы Баркли; в белом платье, костлявая и немая, она ложилась рядом и сдавливала шею Дэниела каменными пальцами. Он задыхался — и, потеряв сознание, оказывался в техасском салуне с ружьем в дрожащих руках.       И этой цепи не было конца.       Промахнувшись в очередной раз, Дэниел почувствовал, что его тащат наружу — десятки беспокойных рук, а тел и лиц он не смог разглядеть. Снаружи, под кронами облетевших деревьев, его ждал суд. Веревка на ветке, а у самой шеи Дэниела — петля; он не мог ничего сказать, и безликие судьи вынесли смертный приговор. Дэниел стоял смирно, опустив голову, пока те же беспокойные руки наощупь затягивали петлю; а потом они исчезли — и суд, и деревья, и салун с запахом дыма и пороха. Осталась только боль в груди. Дэниел открыл глаза, яростно вдохнул, в отчаянии вцепился себе в горло… и проснулся.       Сперва он не узнал комнату, в которой лежал: низкий выбеленный потолок, столик у кровати, распахнутое окно — виднелся кусочек бесцветного неба. Приподнявшись, Дэниел разглядел кособокий шкаф в углу и сидящую там же сонную Молли. И воспоминания пришли: они заселились в гостиницу вчера, едва оказавшись в Ньюкасле. Это было предложение Генри — ехать на север вместо юга. «Иначе мы проблуждаем десятки дней, — нерешительно сказал он, когда Дэниел и остальные собирались выехать из опустевшего городка. — А в Ньюкасле можно сесть на поезд. И оказаться в Йорке через четыре часа».       Дэниел отлично знал, как быстро ездят поезда, как тяжел и могуч их пар. Но в последние дни ему все чаще хотелось отдаться на чужую волю. Он согласился, уложил в повозку книги, и путь начался: блуждание по берегу Северного моря, ведь нельзя было ехать через лес. Нет, барьер снова вскружил бы им голову. Нескончаемая череда деревьев закрыла им путь к горам, и пришлось потратить неделю на поиски дороги к Ньюкаслу. Им встречались маленькие деревни — там паслись тощие козы, и мальчишки смотрели вслед повозке с тройкой лошадей. Встречались и городки, почти такие же, как опустошенный ими: с жестяными вывесками «Кузница» и «Трактир», с полупьяными жителями и с такими странными названиями, что Дэниел не запомнил ни одного.       Он был в Ньюкасле всего раз, когда ехал по линии Йорк-Ньюкасл-Берик, преследуя известного вора, которого так и не удалось поймать. Дэниел написал сатирическую заметку о скорости поездов и забыл о Ньюкасле, об этом пыльном городе с жителями, сонными от вечного шума кораблей. Река Тайн несла ледяную воду на юг, к Йорку и Лондону, и где-то там жил, должно быть, дядюшка Гарри — если еще не сошел с ума от одиночества.       Дэниел отбросил одеяло и, протерев лицо, окликнул Молли, которая все еще сидела у шкафа.        — Я не спала! — встрепенулась она.        — Где Кэтрин?        — У Тома. Ему снова плохо, бедняге. Вчера мы не спали, следили за ним. Думали — на тот свет отправляется.       Тому стало хуже после той ночи, когда деревенские заперли жителей городка в барьере. Он с трудом задремал у камина, пока остальные сновали по комнатам, собирая вещи; а после этого Том толком не просыпался — только бредил и метался в жестокой горячке. Приходилось переносить его с места на место, из кровати в кровать, и Дэниел порой удивлялся тому, каким легким стал теперь некогда крепкий деревенский старейшина. Он слабел, отказывался есть, в редкие минуты бодрствования молча смотрел в окно — и все думали, что смерть близка.       Все, кажется, с каким-то жестоким интересом ждали этой смерти. После отъезда из городка та кучка деревенских, которая согласилась следовать за Дэниелом, совершенно оглохла к чужим просьбам. За Томом ухаживали, как и прежде, Молли и Кэтрин. Дэниел с Генри помогали. Остальные же сидели у себя в комнатах и молча смотрели в окно, будто надеялись увидеть осколки барьера у далеких гор.        — Как он теперь? Очнулся? — Дэниел встал и, обойдя Молли, взял из шкафа свой пиджак. Она пожала плечами:        — Спит. Или мы так думаем… Через пару дней он умрет, Дэн, умрет у нас на руках. И мне совсем не хочется…       Не договорив, она отвернулась к окну, и плечи ее дрогнули. Дэниел протянул руку, но не смог коснуться Молли — такой чистой, почти святой она казалась сейчас. А его судили во сне — он так и не смог понять, за что.       Зато Молли, кажется, знала отлично.        — Что же мы сделали?.. Я все пытаюсь понять, зачем… Они-то хотели золота, а мы? Куда нам? К чему? А все ведь Роберт и его шайка, все эта твоя Агнес, остальные… Кэтрин говорит — скала нас ведет к гибели. Никогда она нас не отпустит, никакие жертвы ее не успокоят. Так она говорит, когда мы переодеваем Тома или слушаем его бред.        — Что ж, — усмехнулся Дэниел, — с тобой Кэтрин хотя бы разговаривает.       Они застыли, не смея взглянуть друг на друга, как два мелких преступника перед судьей. Молли обернулась первой. Дэниел поймал ее взгляд, а потом она выскользнула из комнаты, и вот ее шаги угасли в утреннем переполохе гостиницы.       Дэниел вернулся к прикроватному столику, где лежало неоконченное письмо к Эдварду. «Перепелка! — начиналось это письмо, уже длинное и полное бессмысленных откровений. — Дорогой друг!..»       Дальше Дэниел писал о барьере, о деревне и старейшинах, о всемогуществе скалы и о ее бессилии, но ни слова он не добавил о Кэтрин. Перечитав письмо сейчас, Дэниел поморщился: таким сухим, ленивым, неестественно веселым оно казалось — будто отрывок из приключенческого романа для пожилых джентльменов. А ведь он когда-то пробрался в деревню, чтобы написать статью. Но теперь, оказавшись на свободе, достав бумагу и чернила, Дэниел с ужасом понимал — никакие слова не опишут скалу, никакие рисунки ее не смогут изобразить.       Он сел на кровать с письмом в руках. Провел тонким краем бумаги по ладони, и появился крошечный порез. Капелька крови, жидкой и алой, стекла по запястью. Дэниел долго смотрел на кровь, а потом стер ее большим пальцем; почему-то он не чувствовал боли. Вспоминался шарф, которым его душил один из близнецов — такой же красный; потом шарф алел в камине, а его владелец, слетевший со скалы в угрюмую ночь, исчез. Сайлас… Старик Финеган, вонзивший кочергу себе в живот; Ричард Райли — то ли отец Молли, то ли нет; блуждающий по свету Генри; доктор Бернс и его комар, доктор Хиггинс и его методы лечения; наконец, мертвые девушки с короткими старыми фамилиями — все это переполняло голову Дэниела, и он прижал ладони к вискам.       В полутьме серого утра по комнате бродили жертвы искателей — еще безымянных. Жертвы читали стихи, найденные в книгах. Три книги — первую написал неизвестно кто, и она хранилась у отца Ричарда; вторую переписал не то сам Ричард, не то помощники его; третью Сайлас протащил через барьер… И стихи — алчные и ядовитые, полные отчаяния и тоски по наружному миру, осуждающие всех, кроме автора… Ни один из поэтов не подписался, и Дэниелу приходилось искать нужное имя среди призраков собственного сознания, и он находил: сначала виделась ему Маргарет, но она уплывала, и вместо нее возникал отец Ричарда Райли, а вместо него — горничные, Финеган, ненавистный Питер.       Слоны и рыцари на монетах, гинеи прошлого века — на них поднялась цена, и люди бросились их собирать, прятать в сундуки. А потом гинеи перестали чеканить; Дэниел смутно помнил рассказы об этом переполохе — к отцу иногда приходили друзья, и они гудели ночами в трактирах, а мальчишку-Дэниела отправляли спать. Только ему никогда не удавалось уснуть. Он думал, где достать ружье.       Отец тоже увлекся янтарем когда-то, но Дэниел никак не мог вспомнить, кто заманил отца в сообщество искателей. Должно быть, один из друзей. В одну из тревожных ночей отец придушил мать, собрал нехитрые пожитки и, взяв Дэниела с собой, отправился в далекие края — где им предстояло бедствовать еще года четыре. Пока Дэниел все-таки не достал ружье. Выстрел гремел у него в ушах и сейчас.        — Черт возьми, — рассмеялся Дэниел, стуча себе по лбу. — Ведь за барьером ты не так донимал меня, дорогой отец, что же изменилось? Соскучился? Я ведь от тебя сбежал к скале, проклятый убийца, ты не давал мне покоя, а дядюшка Гарри добавлял свои остроты… Но я вас не слышал у скалы!       Последнее он прошептал так жалобно, что рассмеялся снова — уже над собой. Отец вернулся в его мысли, в его дрожащее сердце так незаметно, что Дэниел даже не удивился. А ведь и верно — скала впустила его, потому что Дэниел тоже совершил преступление. И все началось с преступлений, вот только не с убийств полувековой давности, нет, все куда страшнее, и первая жертва была одинокой, и для первого убийцы скала действительно была богом.       Он уходил, таясь от вечности — Дэниел вскочил и, схватив перо, начал рисовать на уцелевших листах бумаги линии и пересечения — или, быть может, их было несколько. Они шли к лесу, еще не зная, что там есть барьер и скала. Их влекла тайна этих мест, недосказанная трагедия, застывшая в деревенских байках. И первые преступники шли к скале, которая должна была их проглотить, но ведь тогда она была куда слабее, нежели сейчас; тогда ей не хватало крови. И она отпустила преступников — совершенно так же, как отпустила теперь деревенских. И первые грешники должны были привести новых жертв.       Сделали они это, однако, по-разному. Дэниел начертил две линии и подписал «комар» и «убийства». Неизвестно, кто неправильно истолковал первую книгу — может, ее и написали так криво, неясно. Чтобы люди ошиблись и разделились на две громадные безумные толпы. Дэниел поставил даты — 1830-е годы, лет шестьдесят назад; тогда начались первые убийства, но комара могли искать и раньше. Книга обещала золото и спокойную жизнь в царстве одного неприхотливого бога. И книге поверили многие.       Дэниел писал, чертил, рисовал — лихорадочно, дрожащими руками; перо скрипело, за окном уже поднималось бледное солнце, в комнату кто-то заглядывал, спрашивал что-то, а он все не поднимался с колен, пока они окончательно не затекли. Тогда он встал и посмотрел на свои схемы — хаотичные, имеющие смысл только сейчас, в этот миг безумного прилива сил и ума. Дэниел видел в куче имен и беспорядочно расставленных дат не ответ, а признание самому себе — все это время он гнался за призрачным убийцей и надеялся, что скалу остановит правосудие.       Она сделала идеальный виток. Первые грешники ушли от скалы, чтобы написать эти стихи, чтобы привести к ней новых людей, новую кровь; и это поколение жадных и растерянных преступников было выжато досуха и отпущено на покой, но с одним условием — найти других. Живых. Крепких. Деревенские нашли, несмотря на свою глупость, за которую Дэниел презирал их когда-то, пока сам не пошел вместе с ними в таинственный лес, пока своими руками не отправил людей на гибель.       Эта теория была крепче и основательней всех остальных. В ней не оказалось человеческих драм и подозреваемых: только скала в роли злодея, только грех в роли пастуха. Дэниел прижал руку к груди, надеясь унять неистовый стук сердца. Он приблизился к истине на расстояние полушага, и не нужны были теперь имена, показания, расшифровки стихов… Но тут Дэниел вспомнил о золоте, за которым погнались городские. Оно — настоящее, холодное — действительно лежало где-то в недрах скалы или в доме старейшин, и его тратили на еду и одежду; скала кормила своих обитателей, она не вершила над ними затяжной суд.       Но все же — Дэниел скомкал бумагу и сунул ее, исписанную, под подушку — все же скала призвала новых, и через шестьдесят лет их потомки выберутся наружу, потрепанные и сонные, и еще через шестьдесят лет, и еще… Бесконечный круг, в центре которого — ненасытная пасть чудовища, которое нельзя убить. Оно было слабым, это чудовище; да, люди писали о призраках, о странных местах, о тайнах леса, куда запрещалось ходить. Но люди жили у самой кромки леса, и скала не трогала их. А потом что-то произошло, кто-то подкормил ее так сильно, что скала загудела восторженно и зло.       Дэниел выглянул в окно. Там шумел город, полный перекупщиков, репортеров, продажных женщин и моряков. Какой-то мальчишка затянул песню под самым окном, надеясь получить монетку. Его приплюснутая кепка и рваный сюртук отрезвили Дэниела.       Впервые за много дней он вспомнил, где находится — в Англии, в прокопченной Англии с ее толкучкой и с летящими по мостам поездами. И здесь, на расстоянии четырех часов, был Йорк, были его родное поместье и цветы, а дальше — Лондон, Бат, Эдвард, настоящие убийцы и истинные виновники. Дэниел тяжело выдохнул, избавляясь от насмешливого голоса в голове: то были отец и дядюшка Гарри. Они не верили очередным его догадкам и требовали, чтобы Дэниел занялся приличным делом.        — Кэтрин! — крикнул Дэниел, выглянув в коридор.       Она показалась не сразу — сначала высунула руку из комнаты Тома и махнула. Дэниел не двигался, и Кэтрин пришлось выйти. Она подошла боком, пряча глаза, и остановилась шагах в десяти. Эти шаги Дэниел преодолел сам.        — Поедешь со мной?        — Куда?.. — в ее голосе, сонном и слабом, зазвенел интерес. Дэниел взял Кэтрин за подбородок и заставил ее поднять голову.        — В Йорк. Мы собирались ждать до завтра, но я не могу, нужно ехать сейчас… До завтра все может рухнуть.        — Ничего у тебя не рухнет, — Кэтрин отвернулась и сжала губы. — Том не может даже встать с постели. Если он умрет в этом вашем поезде, то я — так и знай — выйду на первой же станции и останусь там.        — Где-где ты останешься?       Она не стала объяснять, только губы ее слегка дрогнули: Кэтрин не позволила им расплыться в улыбке.        — Слушай, — Дэниел склонился к ней, и теперь можно было только шептать. — Десять дней назад мы совершили преступление. Том расплачивается за него. Остальным, кажется, и вовсе все равно. Но если Том теперь не может открыть барьер — а нам это не под силу — то надо поискать другие пути. Черт знает что на нас нашло, черт знает зачем мы это сделали, но теперь надо все исправить. И я зову вовсе не Тома и остальных. Только тебя.        — Ничего мы не исправим, — хмуро заметила Кэтрин, впрочем, уже глядя Дэниелу в лицо. — Это все скала. Как ей противостоять? Она будет манить нас, пока не умрем.       Она казалась совсем юной в этом черном платье с белым воротником, которое подарили ей в каком-то трактире. Но смотрела так решительно, что Дэниелу захотелось отступить. Он выманил эту девочку из-за барьера, подчинил себе, но теперь она отказывалась идти за ним на тот неразгаданный «край света»; это пугало и трезвило. И вдруг Дэниелу стало ясно, что скала и прочее — дым и зеркала; если Кэтрин сейчас уйдет в комнату Тома, то путь будет завершен здесь, в маленькой гостинице над рекой.       Кэтрин не уходила. Она ждала. Дэниел смотрел ей в глаза и искал слова — тяжелые и звучные, убедительные; но таких не было. Его схемы рассыпались черной пылью, и скала глотала все: остроты, сатиру, репортерский слог. И в конце концов у Дэниела не осталось ничего, кроме слов простых, даже наивных.        — Я люблю тебя, — вздохнул он, выпрямляясь. — Не оставляй меня одного на этом пути.       И Кэтрин впервые за десять дней взяла его за руку.        — Хорошо, — тихо сказала она. — Я поеду с тобой.