(не) погас

***

      Говорят, Петербург разъедает изнутри, — и это чистая правда. Казалось бы, город надежд и мечтаний боли причинить не сможет, но жизнь штука обманчивая: и даже самые близкие могут стать самыми чужими, поэтому, как бы не тянуло ко дну самого искреннего моря — вспоминай вечное: «не доверять никому» не потому, что боишься оставленных отметин на сердце, а потому что не желаешь быть опущенным в могилу лжи.       Дым наполняет пространство от пола до потолка, выталкивая в оконные щели последние остатки чистого воздуха. Покоричневевшие от духоты фикусы совсем завяли, а плакаты с Ланой Дель Рей и афиши с собственных концертов полностью выцвели: яркий красный превратился в бледно-розовый в лучшем случае, а то и вовсе в нечто посеревшее. Андрей сидит на замызганном подоконнике своей крохотной кухни и курит какие-то дешевые сигареты, купленные по скидке, из дворового ларька, прислонившись к толстому оконному стеклу, на котором прозрачными дорожками вальсируют струйки дождя. Было бы вдохновение — обязательно бы написал об этом. В углу скреблась кошка, а на старом проигрывателе крутилось что-то из классики. В квартире холодно и грязно. На полу разбросаны вырванные из календаря страницы, на которых уже не осталось никаких пометок, вроде: «запись трека у Фёдора»; все проходит и это прошло.       Лежащий рядом телефон мерзко вибрирует, — сообщение от Беседина. Нашёл тебе звукаря 21:37 Сведёт трек 21:37 а Фёдор? 21:38 На почту материал мне скинь 21:46       «Мы не поссорились. Просто решили двигаться в разных направлениях.» — тихим шепотом мерцает где-то на пыльных задворках сознания и на видеозаписях с концертов, случайно попавших в сеть. Андрей понимает, что всё всё ещё в порядке, ничего не случилось, — просто пришло время пойти разными тропинками. Это не жирная точка, это еле заметная запятая.       Только Фёдор больше не будет сводить его треки и материться каждый раз, когда Андрей выкинет каприз на какой-нибудь вымученный эффект в конце музыкальной дорожки вроде писка игрушечной совы или солнца, озаряющего полянку.       Больше не придёт в своей смешной жёлтой толстовке с капюшоном в половину пятого утра с двумя бутылками пива и не скажет: «с Никой поссорились, пойдём к заливу».       Не похлопает по плечу, не проведёт рукой между лопатками перед выходом на сцену, чтобы подбодрить, и не прижмёт к себе после «Витаминок», позволяя слезам Андрея впитаться в свою футболку.       Не приедет по первой смс-ке с невнятным текстом, из которой понятно становилось только одно: в хлам.       Не посмеётся над трусами Андрея с рисунком из мультика про Пикачу и не бросит язвительное: «от маленького члена внимание отвести можно только с помощью пушистого зверька».       Не будет гладить по голове и шептать что-то успокаивающее после очередной панической атаки перед выходом на сцену к тысяче фанатов.       Под очередной глупой фоткой Андрея в Инстаграме не напишет своё такое привычное «рофлирую ебалирую» или «я чихнул».       Уже не хихикнет в кулак над падением Пирокинезиса со стула на каком-нибудь эфире на радио, не скажет «гость упал» и не закатит глаза после.       Не наденет розовенькую корону со стразиками Андрею на голову на каком-нибудь московском концерте в огромном клубе.       На репетиции не скажет свое привычное: «все хуйня, Андрюш, давай по новой».       Не погонит спать со словами «спи, профессор», зайдя в номер в три ночи, просто увидев, что Андрей в сети.       Не даст знатного леща в гримерке после провалившегося концерта и даже не накричит.       Точно не скинет мем с толстой таксой, жующей сосиску с подписью «ты» и даже просто-напросто не напишет.       Да ничего уже не будет, а все эти моменты растворятся в одном размазанном десятками ударов по лицу «откровенно говоря никогда не общались».       Андрей мажет серым взглядом по разбросанным черно-белым листам календаря и замечает ярко-розовый стикер на холодильнике с размашистым почерком и маленьким автографом-мордочкой внизу:«профессоры не грустят по покинувшим. все, что уходит — гасит свет ;)»       Все началось раньше, чем об этом начали догадываться, но позже времени, когда на концертах ещё скандировали «пиро-стед — лучший дуэт». Если быть честным, Андрей не помнит когда именно надорвалась струна их, казалось бы, вечной дружбы. Он вообще считал Фёдора единственным, кому может доверить все и не быть преданным. Даже Женя в последнее время знал о жизни Андрея меньше.       Наверное, все сломалось в день за неделю до свадьбы Фёдора. Андрей сидел на берегу Финского в своих стертых вансах с красной полоской, в которых отъездил предыдущий тур, с бутылкой сухого белого, двумя пластиковыми стаканчиками и лотком клубники. Забавно, но оба скрывали страсть к вину (ведь мужчины обязательно должны пить какой-нибудь дорогой коньяк или крепчайший виски), но однажды полупьяный Андрей признался, что ненавидит крепкий алкоголь. И Логвинов признался в ответ. Так вот, Андрей сидел в условленном месте у воды, волнами накатывающей на берег, и ждал товарища, наблюдая за медленно становящимся красным, горизонтом.       — Ждешь, — первое, что каждый раз говорил Федя при встрече без капли вопросительной интонации в голосе или ехидной усмешки.       — Жду.       Признаться честно, Андрей опаздывал часто, а иногда и вовсе забывал о встрече, но вот назначенное событие с Фёдором пропустить, почему-то, никогда не мог, поэтому каждый Божий раз и приходил на полчаса раньше.       Федя опустился на песок рядом с Андреем и уставился вдаль. Вокруг было тихо: как правило, здесь совсем нет дурацких туристов с их вездесущими камерами, а местные почему-то не оценили всей красоты этого места. Небо становилось все больше похожим на кровавое полотно, а водная гладь на лужу, залитую этой самой кровью. Андрей вздохнул и посмотрел на Фёдора: губы плотно сжаты, веки не опускаются, а брови нахмурены. Ни к чему хорошему такой вид точно не располагал, это Пирокинезис усвоил ещё года с шестнадцатого, когда почти все свободное время они проводили вместе с целью узнать о друга друге как можно больше.       — Я вино принёс, — начал Андрей, неловко пожимая плечами и отряхивая стаканчики от попавшего на них песка, — оно, правда, тёплое, но мы с тобой и не такое пили, так что, буде…       — Я женюсь через неделю.       Кислый звук пластика заполнил собой воздух вокруг противным скрежетом, — это Андрей смял стаканчики в ладони. Казалось, что-то внутри на секунду остановилось, а в желудке стало слишком тесно, и съеденный с утра доширак явно попросился наружу. Андрей сглотнул.       — Я рад за вас, — на удивление, это прозвучало настолько радостно, что Фёдор отвлёкся от догорающего заката и уставился тем же немигающим взглядом на друга, — очень.       Вот только последнее слово все испортило: словно плохой эпитет в гениальном стихотворении или фальшивая нота в идеальной песне. Растекающаяся по бумаге клякса.       — Ага, — Федя грустно ухмыльнулся и набрал в ладонь песка.       И в этом «ага» было что-то такое, чего Андрей до сих пор не мог разобрать, слишком широкий спектр всевозможных значений. Плесневелое оно вышло, что ли. Вот бывает испорченный фрукт, какой-нибудь апельсин, — условно; так вот, он начинает гнить, может снаружи, а может и изнутри. Вот это Федино «ага» определенно точно испортилось внутри.       — На свадьбу позовёшь? — в шутку спросил Андрей, даже не смотря в сторону Фёдора: лишние эмоции сейчас ни к чему.       — Рофлирую ебалирую, и это все, что ты хочешь спросить?       — А что должен? — после некоторой паузы Андрей наконец нашёл в себе силы взглянуть на товарища. Тот смотрел прямо в глаза, заставляя ещё больше напрячься.       — Блядь, — Федя вздохнул и запрокинул голову, — а помнишь, как ты притащил мне клубнику, а из-за Никиной аллергии и истерики мне пришлось ее выбросить в мусоропровод прямо у тебя на глазах?       Андрей улыбнулся. Такое и правда было. Наверное, это случилось сразу после переезда в Петербург. Тогда кроме Логвинова у младшего тут и не было никаких знакомых, поэтому на следующий день после прибытия из тёплого Краснодара он решил взять пива, букет ромашек для Ники и клубники для Фёдора (потому что точно помнил из какого-то телефонного разговора, что тот ее обожает до трясучки). Только вот встретили его совсем безрадостно: девушка открыла дверь и сразу же позвала разобраться Федю, тот, правда, Пирокинезиса увидеть был крайне рад. Сейчас все в памяти уже размыто, но последнее, что оставило след в воспоминаниях с того дня — громкий скрежет мусоропровода, скатывающаяся вниз по трубе клубника и бархатное «прости».       — Ты будешь счастлив с ней, — утверждение, больше сходное с вопросом, вырвалось у Андрея случайно и незапланированно, он в это вмешиваться хотел меньше всего, но ответить просто «да» было как-то совсем глупо.       Федя дёрнул губу влево, каждый раз, когда в чём-то не уверен, — делал так. Вытянул руки перед собой и стряхнул с них песок, пытаясь с чего-то начать, но раз за разом его сбивали с мысли то ли частое дыхание Андрея, то ли его пытливый взгляд.       — Не уверен.       — Почему ты смеялся над моими трусами с Пикачу?       — Бля, — Федя протёр глаза и рассмеялся, — какой же ты идиот.       — Знаю, — Андрей довольно улыбнулся и протянул другу бутылку вина, — ну что, пить будешь?       Фёдор покачал головой.       — Знаешь, мне будет этого не хватать.       — Чего?       Андрей сделал глоток прямо из бутылки и сморщил лоб, горчит. Много раз до этого дня со вкусом все было нормально, а именно сегодня что-то не то, даже вино предаёт в ответственный и наверняка нужный момент.       — Тебя. Unfollower: 1 новое уведомление.       Звук мобильника прервал поток воспоминаний и заставил обратить внимание на себя. Андрей настраивал это приложение лишь на взаимные подписки, чтобы следить кто из друзей (но лучше знакомых) решил отписаться от его страницы, чтобы потом при встрече обязательно предъявить это собеседнику, — «нет, ну за такое ты мне должен бутылку». sted_d (STED.D) отписался (-ась) от Ваших обновлений. Нажмите, чтобы отписаться в ответ.       Осознание того, что это когда-то могло произойти — было, осознание, что произойдёт — нет. Андрей взглянул на холодильник: розовая заметка с последним, что написал Фёдор именно для него, два фото: одно с Женей и Кириллом, а второе их первое совместное с Логвиновым, в интернете такое не найти. Андрей тогда сделал неуклюжее селфи на память на свой старенький и потертый телефончик, купленный на Краснодарском рынке и предназначенный лишь для звонков. Под рёбрами что-то стукнулось, будто птица в клетке, а потом замерло. Пирокинезис вновь уставился на экран. Вы собираетесь отписаться от уведомлений пользователя sted_d (STED.D.). Вы уверены? Нет. Нет. Да.       Что будет дальше Андрея уже не касается: наверняка появятся глупые фанфики и твиты фанаток, на которых, если честно, уже совершенно плевать. Единственное, что может спасти — творчество, но вдохновение ушло вместе с Федей.       Фёдор был для него светом, путеводным плевочком-жемчужинкой, который зажигался, потому что это кому-то было нужно. Андрею. А сейчас этот свет погас.       Не так.       Андрей спрыгивает с подоконника и босыми ногами шлепает к холодильнику, аккуратно снимает розовый стикер и кладёт его на липкую поверхность плиты. Потом открывает один за одним ящики стола, ища ручку, но под рукой оказывается лишь погрызенный карандаш из Икеи. Андрей хватает стикер и касается его губами, пытаясь сцеловать каждое слово, как тогда, на заливе.       — Тебя.       Андрей хотел было поперхнуться вином, но не успел: губы накрыли его, резко и неожиданно, вкладывая в поцелуй весь ужас прощания и всю страсть, которая могла возникнуть. Логвинов не напирал, но Андрей и без того мог потерять голову. В животе у него булькало вино, а в нем плавали розы, словно в аду. Все розы попадают в ад, как говорится. Вот и Пирокинезис попал.       Карандаш коснулся бумаги и нацарапал первое кривое слово, а за ним ещё и ещё. Буквы плясали в демоническом танце, что так иррационально смотрелось на фоне ровных и аккуратных завитков Феди. Но главное не как, — а что.

«Не погас. Пропал. Когда свет гаснет, он оставляет след. Все, что уходит — оставляет след. Все, что уходит — может вернуться. Но она чувствовала, что свет не погас, не ушел. Он пропал. Свет словно похитили. Света тут будто бы никогда и не было.»