каждый твой вдох

Я опять на районе потерял себя в одном из дворов, Ты опять мне трезвонишь, чтобы, знать, что я жив и здоров. Среди тех пацанов, барыг и быков, машин, мусоров, Я пообещал бросить дуть и пить, ведь это любовь.

На телефоне висят девять пропущенных и сорок два сообщения. Яркость экрана неприятно лижет глаза, разрезая черно-фиолетовый атлас ночи, и Фёдор небрежно смахивает все. Все, кроме сообщений от Андрея. По телефону голос у него чуть дрожит от раздражения, но срывается на осторожную нежность, когда слышит Федин хрип. Не может ругаться. Так буднично говорит, что все его потеряли. Что он звонил. Без слов понимает, что стало, и Федя ему до чёртиков благодарен. У Андрея никакого резона звонить. Никакого желания — всегда. Фёдор знает его слишком хорошо, чтобы помнить, что он ненавидит звонки — знает слишком хорошо, чтобы помнить, что он боится его потерять. Он ещё немного сидит на кривой лавочке, ища свой взгляд меж крупиц мелкого гравия, свет от фонаря падает на кроссовки. Затягивается в последний раз и поднимается на ноги. Идёт куда-то по четко выверенному маршруту. Адрес Андрея он знает наизусть.

Руки в петли, руки прямо, как узлы, руки на замок; Руки в пепле, губы об твои губы, глаза в потолок. Я снова в дверях, руки врозь, прости, что валюсь, с ног — Я снова пообещал, все, что смог, ведь это любовь.

Жёлтый цвет прихожей так спорит с черной ночью за стеклом. Андрей спорит со своим желанием высказать все, что думает. Фёдор как иллюстрация декаданса, рушится на него мертвым осадком, и Андрей льнёт к его виску губами, тонкими руками прижимая за плечи ближе к себе. Он рассказывает, что нашел во дворе окотившуюся кошку. Что теперь кормит её и её котят сметаной. Что хочет взять одного себе и назвать его Кот, потому что ни одно имя в мире не может точно передать то, что за ним скрывается. И Федя за эту будничную колыбель до чёртиков ему благодарен. У Андрея прикосновения — бинт на лопнувшую кожу. Прохладная мазь на зудящее место. Так носится по кухне с этой аптечкой, перебирает сроки годности, в попытке найти что-то большее, чем прошлогодний кетанов, будто он может помочь. В теплой подсветке ламп и ореоле неуложенных волос он такой домашний, что зажать его между столешницей и своими телом кажется самым сильным анальгетиком. — Дай я замотаю. — Забей. «Не болит» сменяется терпким «потерплю». Прикосновения губ Андрея на костяшках отзываются резью, он ведёт по ним языком, задевает трещины, и смотрит снизу вверх так внимательно, будто испытывает на прочность. Будто не верит, что Фёдор вытерпит. И Фёдор правда чуть раздражается, но раздражения хватает только на то, чтобы вздёрнуть его за талию к себе и собрать с губ капли такой черной на его бледном лице крови.

Еще одной темной ночью, каждый твой вдох И каждый твой выдох, кричит об одном; Еще одним холодным утром — руки без слов Кричат об одном — это любовь.

У Феди очередной кризис разбивается о скалы Андреевых скул. О сколы вен на натянувшейся на горле коже. Капли по ней наперегонки, укладываются в яремной впадине, стекают по ключицам. Андрей захлёбывается своим вздохом, стекает по подушке вниз и так осторожно-отчаянно ловит ртом воздух. И так красиво выгибается мостом в пояснице. Его руки где-то над головой, пальцы спутаны с Федиными в подобии венца из терний. У Фёдора приступ любви расцветает дорожкой поцелуев, оставленных везде, что нашел наощупь. И губы Андрея растягиваются в полутени улыбки, едва подминая дрожью углы. Утром холодным дождем разливается за окном Петербург.

Ты опять в телефоне ищешь сообщения, шлюх, пока сплю. Ты опять их находишь будишь, орешь, все нервы к нулю. Среди кресел, столов и полок посуды хол, я тебя ловлю, Ты снова прощаешь все, руки говорят-те: люблю.

Утром холодным тоном разливается океан внутри Андреевых глаз. — Ты в курсе вообще, что не можешь заваливаться ко мне посреди ночи? — от раздражения дрожит голос. Андрей кутается в одеяло, и его фигура рядом с белым прямоугольником окна как туча на небе. Дышит неровно. Сбивается. Не хочет казаться истеричкой, не хочет закатывать истерики, но такие чудовищные проблемы с контролем своих эмоций. — Не буду, — у Фёдора никаких сил спорить. Кроток. Он даже не встаёт с постели, смотрит снизу вверх, совсем усталым взглядом. И Андрей смягчается. Не потому что ему жалко Федю, такого окружённого вниманием и не имеющего никого рядом Федю, а потому что боится его потерять. Не среди накуренных дворов. Просто потерять. — Я не это, — от обиды дрожит голос. Андрей кусает губы, потому что чувствует себя самым неблагодарным человеком в мире, — Ты же знаешь. Ты меня склеивал, ты все знаешь. Фёдор садится, разводя руки в стороны. Чуть зябко, потому что форточка не закрывается полностью. Чуть холодно, потому что фарфоровые трещины чуть расходятся в стороны. И Андрей, несмотря на все свои резкие слова, так осторожно кладет голову на его плечо, обнимая за шею, что Федя просто не может принимать фразы, брошенные его ревностью, за чистую монету.

Я опять с самолета в самолет, в поезда. Ты опять в переезде 5 часов, не устав; Я с дороги в дом, ты туда же, всё в привычных цветах,

На трапе Андрей поверх голов товарищей кидает Фёдору самую нежную улыбку. Самый яркий взгляд. «Как Андрюша домой рад» от какой-то девчонки вызывает только усмешку. Его сбивчатый смех. Такой красивый смех. И Фёдору хочется сохранить это мгновение в памятный медальон, чтобы носить на груди. Такси как жёлтый карандаш из набора чёрно-белых, освещает фарами чуть мокрый асфальт. — Удачи, Фёдор. — Спишемся. Андрей задерживает родную ладонь в своей, щурится глаза в глаза и смеётся, смеётся, смеётся, своим смехом будя весь спальный Питер. А потом вдруг замолкает. Потому что невесело, все это невесело, не видеться всю весну и лето из-за работы невесело. Потому что поводов срываться на другой конец провода с каждым днём всё меньше. Потому что подозрений в том, что они слишком хорошо подружились, все больше. В глазах двоится, когда Фёдор залезает на переднее не-его машины. Когда место рядом с Андреем такое чёрное и пустое, что хочется растянуться по нему пятном, чтобы заполнить. Чтобы небо из приоткрытого окна высокое и звёзды транспортиром расположенные. И чтобы ни одна эмоция, посвященная ему, только ему, не была украдена кем-то другим.

Ты опять оторвешь, не удержав — я люблю.

На полпути до дома будит сонного водителя просьбой поменять маршрут. На полпути до Фединой спальни ловит улыбку в его глазах, защелкивая кисти своих рук за его шеей. И никакой надобности говорить, что это любовь.