Сын маминой подруги

«Пиздец, пиздец, пиздец…» Реальность ускользала. Вместо неё мозг подсовывал будто бы отрывки сновидений – нелогичные и странные, выплывающие из чужеродного, не поддающегося контролю источника. Я посмотрела на свои раскрытые ладони. «Мне хотелось разорвать его кожу, хотелось… вгрызться в неё». Опустив руки, я вцепилась пальцами в края рукавов. «Откуда это во мне?..» Меня отвлекли голоса, громыхающие и наслаивающиеся друг на друга. Классрук жестом показал мне встать у длинного, округлого стола, занимающего большее пространство конференц-зала, а сам расположился по левую руку от директора школы, который сидел во главе. На меня смотрели тридцать мужчин, запаянных в костюмы; не изучали – потому что неинтересно. Среди них были пара учителей; остальные, видимо, родители, готовые бороться за собственную репутацию, на которой отпечатался кутёж пресытившихся деток. По их взглядам, по раздражённым лицам и так было ясно, что в этом идиотском театре для меня уготовили роль козла отпущения, чтобы, помимо возложения чужих грехов, придавить ещё и немым укором: «Ну и чего ты влезла?» Я это знала и не питала иллюзий о скором избавлении, но всё равно искала глазами поддержку. За дальним концом сидел школьный психолог. Он печатал что-то в телефоне, спрятанном под столешницей. «Может, пришёл отец Пак Сонхвана? Хоть кто-нибудь…» – Сейчас Чин Ису подробно расскажет нам о случившемся, – заверил публику классрук. «Бессмысленно. Всем плевать, и здравого разбирательства не будет: выставлена уголовницей из трущоб перед тридцатью разгневанными присяжными, которым не терпеться рвануть в свои хреновы гольф-клубы…» Я начала пересказывать сюжет кошмара, который помнила наизусть, ведь из ночи в ночь события не претерпевали существенных изменений. Угождая желанию классрука – пересказывала со всеми подробностями, как в полицейском рапорте: упала в лужу крови, она растеклась по мокрому полу, там лежало бледное тело, у него были распороты вены, и его кровь никак не переставала течь… «его мёртвый взгляд из сна – и блаженная улыбка наяву, ползущая от воспоминания вылизанной обуви… он просто хотел прикоснуться и тянулся к Чон Чонгуку… мне тоже хотелось…» Сознание зияло в некоторых местах, и эти прорехи заполняли иллюзии. То я стояла на коленях в ванной, о которой говорила вслух, – то на полу лоджии, нарисованной сбивчивым тоном Понга в моей голове. Заматывают ли мои руки порезы на мертвенно-ледяных запястьях – или смыкаются на открытой шее Чон Чонгука, плавясь от её жара. Внутренности скручивались, в глазах мутнело – зато появилась лёгкость; какое облегчение пришло с мыслью, что в обмороке всё закончится. Но классрук удержал за плечо, не давая упасть в счастливое ничего. Когда взгляд немного прояснился, показались всё те же лица. «Не впечатлены», – говорили они. «Само собой. Ёбаный спектакль. Ме-е-е». – Вероятно, Чин Ису вымотана этим инцидентом, – подытожил классрук, сжимая мою руку под локоть. – Как и все мы, поэтому… Если бы я могла заорать в голос, то заорала бы до онемения глотки – как-и-все-они-мать-их! Бедных богатых деток вымотал похуизм! – …есть ли к ней какие-либо вопросы? «У меня тут завалялся один, учитель: следующего доходягу мне лучше сразу добить? Чтобы вы все здесь слезами не обливались?!» – Меня вот удивляет, – удивляется папаша, нихуёвый поворот, запишу это себе в достижения, – как ученица в одиночку смогла, не теряясь, среагировать и оказать первую помощь на необходимом уровне… «Не тратила время на уёбские вопросы, например». – …очень похвально, и ты решила поделиться с друзьями, так? Не из плохих побуждений, конечно, мы всё пониманием… «Какой позорный бред, директор, заткнитесь…» – …чтобы упростить всем нам поиски источника информации, которым воспользовались СМИ… «Господи, да почему это происходит…» – …в первую очередь ты должна думать о своей репутации как о репутации абитуриентки престижного университета… – Я думала о Сонхване, который умирал у меня на глазах. Классрук предупредительно шепнул моё имя, но вряд ли это расслышали в нескончаемом потоке словесных помоев. У меня затряслись губы от безысходности. «Ненавижу...» – …тебя никто не обвиняет, но мы обязаны знать наверняка… «ненавижу тебя» – Чин Ису. Строгий, но спокойный голос; мутный взгляд поплыл по комитету в поисках говорившего. Он принадлежал мужчине, который сидел справа от директора школы. Его руки были сцеплены в замок на столешнице, и он действительно выглядел так, будто сосредоточен на моём рассказе. По отдалённой схожести я поняла, что это господин Чон. Тот продолжил: – Ты говорила с репортёрами? Возможно отец Чона – единственный, кто мог бы меня услышать. Пускай как сыновью игрушку. Поэтому, собравшись, я чётко ответила: – Нет. – Ты рассказывала кому-либо? Семье, друзьям? Никакого вранья. Чанёль был для меня большим: и другом, и семьёй, храмом – и безусловной любовью. Я доверяла ему свою жизнь – что уж говорить о таких неприятностях. – Нет. Даже матери. – Мама Чин Ису не знала о произошедшем до позавчерашнего дня, пока я сам не сообщил ей, – вклинился классрук. Господин Чон не переключился на него, и я удержала зрительный контакт с ним. Это последнее, что дарило мне веру. Наконец, мужчина произнёс: – У меня всё. Этого достаточно. Девочка нуждается в отдыхе. Я судорожно выдохнула. Классрук отпустил моё плечо. – А как, в таком случае, вы объясните утечку?.. – Можешь идти, Ису, – громко повторил господин Чон, и я нетвёрдым шагом вышла из конференц-зала. Мыльное пространство вертелось вокруг, как если бы я находилась в чаше блендера, и пидорасили меня этим блендером круг за кругом вместе с моей моралью, эмпатией и простецкими житейскими понятиями. Но пидорасили без энтузиазма: всё равно готовое месиво для здешних гурманов пресно и малосъедобно. Ноги будто проваливались мимо блестящего паркета, поэтому, чтобы не убиться в пол, я нащупала рукой стену. Либо это голод давал о себе знать, либо недостаток кислорода – я вяло подёргала галстук за хвост, – но если сбоил рассудок – дела мои хуёвее некуда. «О нет, погодите, – тылом запястья я смазала прилипшую под глазами сырость, – этот момент лучше уточнить у нашего эксперта». Расстроенный фокус ни-сколь-ко не сожрал в качестве то пренебрежение, с которым на меня посмотрел Чон Чонгук. Он сидел, закинув ногу на ногу, и, поднимая взгляд с экрана айфона, ожидал увидеть по меньшей мерее цирк с конями и ряжеными проститутками. А увидел одну доходягу, у которой из талантов – только самоедство. Ни по манежу скакать, ни сосать, ни фокусы показывать… И всё. Из меня рваными звуками, словно у нализавшейся шерсти кошки, полез хохот. Я закрыла рот свободной рукой, но не могла остановиться, потому что истерика разъёбывала изнутри аж до трясучки. – Говорят… вымотались… – я согнулась пополам. – Как… – вдох, – как нехорошо получилось… Стало больно сдерживать смех: внутренности присасывались друг к другу под давлением, как если бы их втягивало пылесосом через глотку. На этаже администрации был выход на запасной лестничный пролёт. Поэтому я, в позе креветки, поползла туда вдоль стены, чтобы не разораться под дверьми конференц-зала. Со стороны это выглядело пиздец убого: ломаный бледно-зелёный упырь с тремором и чёрными мешками под глазами. Ещё и разрываемый истерическим гоготом. К Чон Чонгуку и его чувству прекрасного не было никаких вопросов – презрение обосновано. – В следующий раз рядом выпилюсь… – смешок, – а то перед людьми неудобно… – смешок. – Хоть высплюсь, когда сдохну… Ощущение времени искажалось и насмехалось надо мной. Пока каждую секунду мне приходилось буквально преодолевать как марафон, Чон Чонгук уже стоял рядом. И сразу его слишком много: и одеколон, и руки, и взгляд, – чтобы заполнить собою всё пространство и окончательно добить. Хотя это слишком благородный жест для него, только если он не гуглил запросы про сострадание к членистоногим. Чон оторвал меня от стены и поволок к лестнице. Освободившейся рукой я хотела его отстранить, но вместо этого зацепилась за лацкан пиджака. Где-то в бессознательном меня развеселило, что в случае падения я потащу золотце за собой. На дно, как серена – прекрасного принца. Тоже своего рода клад, на усладу голода придонных гадов. Он с хлопком закрыл за нами дверь – дежавю, – и проговорил заёбанно: – Чокнутая. Я расхохоталась вслух. Звук ударился в стены и полетел вниз по пролётам на три этажа. В лопатки уткнулись металлические перила, когда я попятилась от Чон Чонгука. – Это вы!.. вы все чокнутые!.. На моей планете другие забавы… видео с котятами, «Бегущий человек»… ёбнутые чеболи ещё очень веселят... сейчас подохну… Ладонями крест-накрест я закрывала себе рот, чтобы ненароком не выплюнуть один из органов, подсобравшихся у горла. От истерики меня кренило назад, укладывая на перекладину, и я всё больше свешивалась через перила, не видя того, как Чон сокращает расстояние. Над воротничком рубашки появилась лёгкое щекотное прикосновение. Деликатное – но совершенно бредовое. Поверх него лёг едва уловимый тёплый выдох. На шейных позвонках натянулась галстучная ткань, когда пальцы Чона обхватили тугой узел, чтобы ослабить петлю. От нового приступа хохота заболело в солнечном сплетении. Я подняла запрокинутую голову – ступени – потолок – Чон Чонгук, – и сквозь решётку из пальцев посмотрела на его сведённые брови. Получилось проблеять сквозь смех: – Не-не-не, не так, душить – в обратную сторону. Чон не ответил, только резко дёрнул галстук, будто бы импульсивно. – Такого… опыта… у тебя ещё не было? – Закрой рот. – Так ведь ораторское… мастерство… – задыхалась я, – для господина директора. – Заебала меня… – едва слышно процедил он, растягивая петлю двумя руками. – В отношениях главное взаимность… – На очередной тряске голова-болванчик качнулась вперёд; вблизи можно было рассмотреть его опущенные ресницы. – Пока увольнение не разлучит нас… господин директор. Чон Чонгук поднял взгляд. «А у него мамины глаза». Узел поддался. Перемятый галстук, соскользнув с шеи, улетел вниз. Я повернула голову, но не успела этого увидеть, как пальцы вернулись: Чон расстегнул первую пуговицу у воротничка рубашки. Мозг решил, что я умираю и это агоническая галлюцинация. Потому что сюр. Потому что Чон Чонгук смотрел в глаза и расстёгивал следующую пуговицу. Словесная каша рвалась наружу – перед аварийной самоэвтаназией хотелось успеть сказать так много, насколько возможно: – Это твой галстук был… поэтому так душит, пиздец… твоя мама его завязала… кстати, ты на маму больше похож… но у неё парфюм приятный, а твой как удавка… все меня душат, все что-то хотят… Вот что тебе от меня нужно? Его пальцы замерли. – Мне от тебя – ничего. Ни учёба, ни работа… «красивый…» – …ни опека твоя через силу… «какой же ты красивый» – …и ты мне нахуй не нужен. Чон отстранился; его руки на мгновение так и остались висеть в воздухе, как будто не успели подстроиться под ситуацию. Я думала, сейчас он усмехнётся в этой своей ублюдской манере, и лучше бы так: дальнейший алгоритм обоюдного зубоскальства мне был понятен. Но Чон Чонгук без намёка на шутейство ответил: – Нет. Только я и нужен. Безапелляционная интонация голоса – его твёрдость – разом погасили внутри трепыхающиеся отголоски истерики и заполнили гневом. Вот-вот захлебнусь. – Да пошёл ты… Не дав договорить, Чон обеими руками вцепился в перила позади меня, вынуждая вдавливаться в них в побеге от соприкосновений. – Заканчивай выёбываться. Всё что ты можешь – это ныть. Нравится быть грушей для битья, нравится упиваться жалостью к себе, м? Чтобы притягивалось любое дерьмо, вроде Понга? – Внутри всё затряслось. Я сглотнула, удерживая слабый вздох и пытаясь не отводить взгляд. – Без меня ты – никто. И аттестат для таких как ты, обиженных несправедливостью жертв, бесполезен. Твоя карьера, твой успех и успех твоей семьи – то есть всё твоё будущее – это я. Не борьба за права недееспособных, слышишь, не ёбаный Понг, а я. Смирись. Ответ вышел сиплым: – Ваш вклад несоразмерен результату, господин директор. С вашей-то фиксацией на выгоде. – Это я решу сам, оправдан он или нет. – Но мне же потом уплачивать неустойки в случае неудовлетворения ваших ожиданий. А я ещё даже не знаю цену за ваше невсравшееся покровительство. Я заметила, как расширяются его зрачки прежде, чем Чон шумно втянул воздух и оттолкнулся от перил. Он одёрнул манжеты рубашки, одна из которых зацепилась за браслет часов, и спокойным, словно ничего не произошло, голосом произнёс: – Следующий семестр начнётся в другой школе. Если мораль жмёт, можешь продолжать притворяться хорошей девочкой, но больше не отсвечивай. – Чон кивнул на ступени: – Спустишься самостоятельно? Захотелось заорать – какая ещё другая школа, блять?! – так сильно, но вместо этого я кривовато улыбнулась перед тем, как выглянуть за перила вниз: – А вы можете спустить меня прямо отсюда, господин директор? Ещё не растратили милосердие? Закатив глаза – сегодня выдержка куда-то испарилась, вот уж не наблюдала за ним подобного, – Чон распахнул дверь и бросил на ходу: – Сама разберёшься со своей трусостью. Стоило остаться одной, и я тут же сползла на холодную плитку. Пару минут – нужно было буквально чуть-чуть, чтобы подышать, чтобы собраться… чуть-чуть… Внутри начинало клокотать рыдание. Я очень устала… Новая школа. Новые ветки метро. Новая форма. При мне оставили только срыв, который вылился в истощение и впитался хроническим расстройством. Автобус безжалостно трясло, и на меня снова налетел жирный мужик. Он расплылся в неискренних извинениях, не отводя от моей жилетки сального взгляда; ещё этот уебанский бантик болтался под воротничком бордовой рваниной. Или, как заявила директриса на собрании перед новым семестром: «Особенный элемент, добавляющий нежности в сдержанный образ наших учениц». Мать была в восторге, но больше неё – Чанёль: нахохотался до икоты, дурила. Не ему ведь приходилось напяливать на себя костюмчик младшеклассницы, привлекая внимание извращенцев, которые дрочат чаще, чем принимают душ. Водитель вдарил по тормозам. Предвосхищая столкновение с потной тушей, я выскочила в открывшиеся двери, хотя до конечной оставалось проехать четыре остановки. Благо, время оставалось. Я подтянула ремешок сумки и поплелась за отъезжающим автобусом. «Вот ведь кусок говна, теперь ползти минут двадцать под ёбаным солнцем. Задал настрой на целый день, урод». Жара для мая была адской; лучи пропекали лоб и щёки, несмотря на защитный крем. Я чувствовала неприятное трение бюстгальтера на влажной коже и думала о прохладном кабинете химии почти что с упоением. А впереди, как назло, на витрине круглосуточного магазинчика наклеили рекламу какого-то «жгучего» пойла, объятого мультяшным пламенем… Память внезапно стриггерило, я застыла на месте. Перед глазами всплыл сон, позабытый после пробуждения. Колёса уберегали от подобного, за редким исключением подкидывая кошмары. Но сегодня ночью, оказалось, приснился почти чёткий сюжет и… блять, там точно был Чон Чонгук. Почему-то в белом медицинском халате… Всё помещение в огне. Жарко. Вечеринка в самом разгаре не иносказательно, очень темно и очень ярко одновременно, много веселящихся пьяных людей, но всем плевать на пожар. Свет от стробоскопов бьёт по глазам, но я твёрдо держу оружие перед собой (я полицейская?) и пролезаю сквозь толпу. Мне нужно кого-то – или что-то – найти. Прямо под носом возникает целующаяся парочка. Отвожу взгляд – и вижу лестницу. Коллеги-полицейские остаются в полыхающем зале с безмятежными, а я поднимаюсь в… лабораторию, кажется. Сюда не долетают звуки. Пространство посередине разрезает стеклянная стена. По одну её сторону находятся рабочие столы с непонятными приборами и техникой, по другую – пустота. Горит только небольшая настольная лампа, и в её свете различаю силуэт Чон Чонгука. Я подхожу к нему. На его плечи накинут медицинский халат. Чон смотрит на оружие и, усмехнувшись, приподнимает руки. Издевается: – Сдаюсь. Блядская усмешка. Даже здесь она бесит. Раздражённо бросаю оружие вместе со значком (американского копа, похоже) ко всяким расчётам и инструментам. Чон так же держит руки приподнятыми, когда кивает на стеклянную стену: – Посмотри. Между нами и стеклом – стол. Упираюсь руками и наклоняюсь над ним, чтобы лучше всмотреться за стену. Там, кроме мрака, ничего нет. – Издеваешься? Его ладони опускаются впритык к моим. Кожи за ухом касаются губами: – В какой-то мере. Наконец-то я начинаю видеть. Себя. Но не отражение, а будто своего двойника, который стоит в нескольких метрах по ту сторону стекла. И даже с такого расстояния на том – моём – лице различимы ужас, непонимание и… разочарование? Прикосновение к шее: – Что скажешь? Мой двойник что-то кричит – но здесь тишина, прерываемая только шуршанием полицейской униформы под чужими ладонями. – Ей не нравится. Чон обнимает за бёдра. Жарко усмехается в загривок: – Передумаешь. Меня разворачивают – и лицо Чон Чонгука оказывается совсем близко. Его волосы спадают на лоб, словно их растрепал ветер. Глаза кажутся темнее, ярче; они отражают скрытую улыбку. Затем картинка открывается со стороны – глазами той меня, что за стеклом. Но прежде чем фокус переключается, я успеваю увидеть, как вблизи размыкаются его губы и он наклоняется ко мне. Их – Чона и полицейскую – видно всё хуже и хуже, будто единственное освещение потухает. Но я начинаю… чувствовать. То, что чувствует она-я. Во рту накапливается слюна, тонкий холодок бежит по подбородку, будто влажному. Бёдра припекает от сильной хватки: сначала на внешней стороне, затем жар перетекает на внутреннюю. Похоже на… – …Чего встала посреди дороги, а? Совсем обнаглели! Всё ещё будучи в шоке я отпрянула в сторону. Мимо промчалась какая-то тётка, успев протаранить плечо огромной сумкой. На долго ли меня выключило… Щёки пылали; остудить бы их ладонями, но температура кипела во всём теле. Не понятно, с большего от солнца или… Скользко, хорошо… Я резко села на корточки и схватилась за голову, жмуря глаза, чтобы прогнать образы. Холодок бегает уже по всей обнажённой коже, но под ней так жарко, что это не имеет значение. Особенно печёт укусы ниже ключиц… «Пиздец какой-то, ёб твою мать. – Я захлопала себя по лицу. – Какой же пиздец…» – Как тебе такой аргумент? – Отвлекаешься, Чон. – Блять… Ноги бегом понесли меня в школу. В класс я влетела за минуты до начала урока. На меня обратили внимание некоторые ученицы, включая мою «подружку». Послышались смешки. Так же ли веселится препод от их помоечных результатов по срезам? Похер. Упав за парту, я впопыхах разложила конспекты с канцелярией. Язычок сменной обуви согнулся вовнутрь и больно тёр, лицо с ушами пылали, лёгкие сварились где-то по дороге... Глубокое дыхание, которое нужно задерживать, чтобы максимально растянуть момент… Механический карандаш выскользнул и чуть не улетел на пол, но я успела коряво его подхватить; в подушечку пальца вонзился грифель. Кто-то сбоку фыркнул. «Ну же, бля, соберись, что с тобой!..» Вошёл учитель, и урок начался. На автомате я делала пометки с его слов, пока рассудок гнал воспоминания. Странно, что сон был наполнен чётким осязанием… «Зачем это анализировать?! Наверно, фаза менструального цикла треплет мне нервы… Или мозг решил, что пора разбавить еблю с подготовкой к итоговому экзамену… буквально еблей, господи…» – …Чин Ису? Я вскинула голову, отрываясь от карандашной спирали-каракули, и встала из-за стола. – Распишете? Или вы не готовы? – Готова. – Знать бы на что. – Извините. Под насмешливыми взглядами я прошла к доске и взяла маркер, готовая записывать под диктовку условия задачи, но сквозь голос химика на рожон лез один только вопрос: «Почему Чон Чонгук?» Хорошо, что маркером нельзя рассечь доску. Дописав, я отложила его на подставку и повернулась к учителю, который молча проверял формулы. Стоя у своего лабораторного стола. С колбами в специальных подставках. «А, ну да. Именно на таком столе я трахалась с Чон Чонгуком». Взгляд сам собой упал на главного героя проблемы. Чон смотрел на меня. Бордовый галстук крепко сидел под адамовым яблоком идеальным узлом. Глядя в глаза, парень коснулся его, затем медленно провёл пальцами по шее вдоль спинки белоснежно воротничка. Тепло этой смуглой кожи помнилось моему осязанию задолго до сна. «ответ же очевиден. никто прежде не казался мне настолько соблазнительным» – Всё верно, можете вернуться на своё место. С началом обеденного перерыва я по-быстрому слилась на школьный двор, чтобы оторваться от внимания «подружки». Между спортивной площадкой и бейсбольным полем располагалась небольшая зелёная зона с постриженным газоном – и это единственное место на школьной территории, где уединение было возможным. Девчонок оно не привлекало, а среди парней – только спортсменов, но те чаще предпочитали стадион или выделенный для них корпус. Чанёль, чьё общество благоприятно влияло на мой аппетит, должен был раньше освободиться от занятий, в связи с подготовкой к проекту на студии. У нас выдался шанс поныть друг другу по видеозвонку. Я написала ему: [Разыскивается серийный душнитель] и вынула контейнер с едой из тканевого мешочка; его постелила на газоне, чтобы не замарать форму, села и кое-как скрестила ноги, сохранив прикрывающие свойства юбки. Душнитель не отвечал, оставляя меня одну потихоньку тягать из контейнера рис среди унылого пейзажа. Никогда бы не подумала, что буду ностальгировать по предыдущей школе, но тот сад мне действительно нравился. Особенно в сравнении с пустотами здешней территории, которую не красила даже солнечная майская погода. Ещё одноклассники. С прошлыми у нас сложились взаимные наплевательски-нейтральные отношения. А в этом месте... Что ж, не помогли ни безукоризненный табель оценок, ни знакомство с Чон Чонгуком. Во мне разглядели – живот надорвёшь – конкурентку. Первый месяц учёбы был приправлен вниманием широкого диапазона действий: от безобидных хихиканий-шушуканий – до вылитого в сумку молока, подожжённого конспекта и намерений попасть по лицу баскетбольным мячом. Ну, видимо, богатые детки решили, что к ним перевели взращённое в пробирке существо, но серьёзно: я пережила дворовую младшую школу. А моя младшая школа – глубочайшая залупа, где с семи лет и до окончания пиздюки дрались как в последний раз, чтобы держать позиции. Дралась я мало, зато развила навыки выживания: умение приспосабливаться и мимикрировать под обстоятельства. Никогда ещё не подводило игнорирование вяканий исподтишка. На испорченные конспекты тоже было плевать – всё равно я знала их почти наизусть (в отличие от зачинщиков, пытающихся высрать учителю что-то отдалённо похожее на удовлетворительный ответ). С мячом вообще смешно вышло; когда у родителей нет денег на приставки или конные клубы, мелкая шпана сбивается в кучу и гоняет любой мяч, который повезёт раздобыть. Поэтому моя рука вела мяч уверенно – и так же уверенно могла въебать нарывающейся девчонке, но матери пришлось бы влезть в кредиты на восстановление кукольного личика. Что же Чон Чонгук – мой ангел-хранитель и центр личной Вселенной? Чон Чонгук всегда играл свидетеля, и никогда – рыцаря. Было заметно по его лицу, по его расслабленной позе, что он ждёт, когда убогенькая прибежит за помощью. Но убогенькая скорее заколола бы себя карандашом. Смывая с парты очередную дрянь под его наблюдением, я слышала этот диалог в голове: – Решение под рукой – нужно только хорошенько попросить. – Разбежался – может, ещё и подрочить тебе прилюдно? – Я приму любую благодарность. – Тогда прими от меня хуй за щёку, придурок. Я справлялась сама. До поры до времени. Но ситуация с молоком обернулась последствиями: безнадёжно залило любимые наушники. И это стало финальным аккордом. Конечно, можно было бы ответить, или помозговать и вывернуть случившее в свою пользу каким-либо образом. Но в итоге я выбрала лёгкий путь, и вынула козырь из рукава. В один из вечеров, по окончании занятий к воротам школы подъехал огромный рычащий байк. Такую публику Чанёль ещё не оприходовал. Он расчехлил сомнительное актёрское мастерство и разыграл спектакль «Сон во влажную ночь». Зажимая своими километровыми ногами мотоцикл, Чанёль и сумку мою отобрал, и за талию обнял в крутых мотоперчатках (хорошо что из-за шлема никто не услышал: «Бля, колени бедовые совсем – орут как козлы»). Затем помог усесться позади него и – тут произведена атака на все трусы в радиусе трёх километров – положил мои руки себе на торс так, чтобы получились крепкие объятия. Хорошо что из-за шлема™ не были видны мои закатанные глаза. На удивление, сработало безукоризненно. Слишком. Я не рассчитывала на колоссальный успех, но со следующего же дня недобуллинг прекратился. Видать, как только увидели, что в этой школе я претендую только на участок газона, и то не железно, – сразу же отъебались. С тех пор остались одни насмешки где-то на периферии. За некоторым исключением. Наверно, Чона взбесило, что я избавилась от венца почётной груши для битья без вымаливания у него защиты. Потому что впервые с момента знакомства он стал провоцировать на конфликт в открытую. При зрителях. В прошлой школе мы срались вдали от посторонних глаз, а теперь это могло произойти в любом месте – так, чтобы нас обязательно видели вместе, но произносимое не долетало до зевак. Первые несколько раз получалось игнорировать, но – я была не в порядке. Совсем. Уже очень давно. Хроническая бессонница и подготовка к выпуску превращали меня в нерегулируемый источник возгорания. Сохранять устойчивость было ежедневным испытанием. Чон Чонгук это видел. И быстро учился. Он невзначай кидал подстрекающую фразу, способную подорвать как по щелчку. Контролировать своё тупое лицо становилось невозможным – а сукин сын с радостью этим пользовался, чтобы следующий укол сделать больнее предыдущего. Возможно, Чон изнурял по другой причине. Он мог отыгрываться за то, что я отравила выстроенную под него систему, навела шуму и вынудила сбежать в новую среду. Но: Чон идеально влился в новый коллектив. На высшее звено местной иерархии он не претендовал – просто занял в нём своё место. Никто не оспаривал. Наоборот – все резво и по собственной воле окунались в омут обожания. Нынешнюю школу выбрал господин Чон по принципу лучшей среди юношеских бейсбольных команд. Я надеялась предполагала, что хотя бы здесь золотой мальчик почувствует небольшой дискомфорт – из-за утерянного титула капитана или из-за того, что в предстоящем матче придётся играть за соперников. Но за страдания в нашем славном дуэте отвечала только моя задница. Капитан и тренер были от него без ума, команда набивалась в друзья и оцепляла кругом на каждом перерыве, чирлидерши в ультракоротких шортах вились там же, а я смотрела издалека на весь этот цирк – и охуевала. Вместе с нами перевелись ещё трое парней, которые, будучи верными приближёнными, своими историями о прошлых успехах только раздували пламя массового помешательства на Чон Чонгуке. Среди них не было Ким Намджуна – он перешёл в старшую школу с математическим уклоном, – и меня пиздецки злило, что я продолжала думать об этом... Ко мне так же пытались приклеиться пару девчонок под видом дружбы. Но их намерения были настолько отвратительно очевидными, что приходилось открещиваться всеми правдами и неправдами. Было бы проще ходить по школе с баннером: «Понимаете, мы не дружим с Чон Чонгуком. Я его волнистый попугайчик. Нет-нет, вы правильно услышали. Сейчас объясню. Чон Чонгук хотел собаку, типа золотистого ретривера или добермана, чтобы обучать командам, выгуливать на поводке и иногда баловать за хорошее поведение. Но вместо красивого верного друга мама подарила ему попугайчика. Бестолковое создание только носилось по клетке на обрезанных крыльях, разбрасывало угощенья и орало, пока не накроешь его тряпкой. Единственное, что оно умело, это разговаривать. Птичьи потуги изобразить человеческую речь забавили Чонгука, поэтому он не спешил от него избавляться. Ещё и мама расстроится, если узнает. Поэтому да, всё верно: я на птичьих правах, Чонгук заботливый хозяин, а у вас красивые преданные глаза и хорошая чуйка. Стоит рискнуть. А этап дружбы со мной можете свайпнуть влево». Но вслух я ограничивалась чем-то вроде: «Мы плохо знакомы. Но Чон Чонгук дружелюбный и вежливый. Он смелый – и, видимо, ему нравятся такие же. Не бойтесь. А красота у вас уже есть». Странно, что до сих пор из Министерства магии не уведомили об использовании волшебства среди магглов – за открытие такого мощного заклинания меня бы сразу кинули в Азкабан. Его эффект был впечатляющим: будто по мановению волшебной палочки аннулировалась сделка о выполнении дружественных услуг и эти девушки оказывались рядом с Чоном, который дружелюбно и вежливо им улыбался. Я чувствовала себя не то амуром, не то волшебником, не то сутенёром. Но раз в год и волшебная палка не стреляла. Её звали Чхве Даён. Она оказалась первоклассным манипулятором. Мой талант – чувствовать подобное, моё проклятье – позволять этим манипуляциям срабатывать. Даён клялась, что захотела просто подружиться с новенькой, ведь близкой подругой она так и не обзавелась из-за интенсивной учёбы, а тут я – вся такая впечатляющая своей успеваемостью и загадочностью (от слова «гад»), и ей правда не до Чон Чонгука, серьёзно, у нас поступление на носу, какие отношения, Ису, не смеши, Чон Чонгук даже не в её вкусе, не то что парень из соседнего пентхауса – полная противоположность Чон Чонгуку, ты бы видела, он не бейсболист, а пловец, и плавание, вообще-то, помогает укреплять здоровье и развивать выносливость – Чон Чонгуку стоило бы о нём задуматься, а не битой махать… Чон Чонгук Чон Чонгук Чон Чонгук… На котором-то из «Чон Чонгуков» Даён протянула раскрытую коробку из бледно-розового картона; внутри лежали круассаны из инстаграмной пекарни. Это было подло – задабривать меня едой, поэтому я отказалась. Но девушка, не прерывая монолог о посредственности Чон Чонгука, взяла один круассан и поставила коробку на мои колени. Я мечтала о том, чтобы Чанёль, у которого междустрочное восприятие как у виноградной улитки, возник рядом и зашвырнул в желудок слоёную манипуляцию. Но магические способности Чанёля ограничивались неограниченными способностями желудка – никакой трансфигурации. Пришлось съесть круассан, тем самым подписав себе приговор. А в последствии скрываться от неё здесь, на клочке лужайки без скамеек. Ведь я снова могу клюнуть на какой-нибудь милый жест или преувеличенную заинтересованность, даже хуже – могу в это поверить. Чанёль написал: [Ща. Классрук допотрошит тт… Перезвоню тттт…] Отправив ему мем с уткой, которая держит в клюве нож, я с чувством выполненного долга отложила телефон и сразу же заметила, как в мою сторону надвигается Даён. Случилось страшное: она догадалась взять с собой что-то вроде мешка для сменки и постелить на траву, чтобы аккуратно усесться на колени. Безвольной перед «подружкой» меня делали несколько факторов... помимо моей бесхарактерности. Без наушников не абстрагируешься от внешнего мира, заниматься португальским я бы точно не стала – доебали бы с расспросами, а других занятий у меня здесь не было. – Такое ощущение, что учусь в Оксфорде, – радостно сообщила девушка, расправляя складки плиссированной юбки, – они там тоже на газоне сидят. Это отличная идея, Ису!.. Воспевание прервалось звонком моего телефона, на дисплее которого Чанёль как еблан как декадент заснул в рабочем кресле. И Даён, конечно же, заметила, так что пришлось начать вызов при ней. Парень сразу включил видеосвязь и с порога заорал: – Ебланит вся параллель, а дрочат одного меня, прикинь!.. – Привет, – прервала я быстро, зная, какие обороты не за горами, – мне не очень удобно говорить, давай… – Приве-ет! – вдруг громко влезла Даён и отодвинула мою руку с телефоном так, чтобы под камеру попали мы обе – я даже охуеть не успела. – Это же ты, да? Это же он? – меня на секунду удостоили вниманием, но ответ не то что бы был нужен. – Я Чхве Даён, подруга Ису. – Ага, здарова, – по-джентльменски отозвался Чанёль и с сомнением посмотрел на меня. Считал. – Э-э, примчать за тобой? Даён издала какой-то странный задушенный звук. Я покачала головой: – Всё в порядке. Напишу тебе вечером, как домашку разгребу, а сейчас мы… – Собирались пообедать, – снова перебила Даён и постучала ногтями по своему контейнеру. – Составишь нам компанию? – Не, хавайте, я погнал. – Друг, видимо, заметил мой контейнер, и его лицо преобразилось. Чанёль ухмыльнулся очень секси – как он сам верил – и понизив голос произнёс: – Не пересолил? Ещё бы бровями подвигал вверх-вниз, задница. Мне казалось, что я тресну от сдерживаемого желания скрючиться в гадость и заржать одновременно. Зато Даён явно впечатлилась, судя по её реакции. – Сохраню интригу до вечера, – ответила я, чтобы закончить, наконец, затянувшееся представление. Как только мы распрощались, девушка зааплодировала одним соприкосновением пальцев: – Неужели вы… – она сделала театральную паузу, – живёте вместе? – Нет, я живу с родителями. Он готовит мне, когда я очень устаю, чтобы подбодрить. И это правда. Чанёль особенно помешался на моей подкормке после… случившегося и привозил бенто, когда освобождался. Но он вряд ли догадывался, что его еда – единственный полноценный приём пищи за день, не считая парочки перекусов. Иначе точно закопал бы. Мы пообедали – точнее, Даён пообедала, пока я насильно запихивала в себя еду, чтобы не зарыться носом в землю на физре. Затем девушка потянула меня в Западное здание, которое полностью отвели под спортивные секции. Она хотела сфоткаться для соцсетей на фоне окна старинного корпуса, откуда открывался вид на хвойные деревья внутреннего дворика. Вынув из сумки несколько книг в винтажных переплётах, Даён устроилась у низкого подоконника и стала ловить ракурс на фронталку. Подумалось мельком: что если именно Чхве Даён вылила молоко на мои вещи? Но я быстро отмахнулась от мерзкой мысли, сама себя застыдив: она могла быть неискренней в желании сдружиться, но точно не занимались подобным дерьмом. Девушка громко цокнула, смахнула с плеча волосы и взглянула на меня: – Здесь слишком темно. Мне не нравятся, как падают тени: я похожа на привидение. Пойдём на второй. «Значит, на второй. Этаж бейсбольной тусовки. Ну конечно». Поднимаясь за ней по лестнице, я молилась всем сразу, чтобы не встретить Чона. В прошлый срач он довёл меня хуже обычного – я чуть не влепила ему леща на глазах у всех. Гул становился громче. Оказалось, что у одного из окон столпились парни-бейсболисты, которые гурьбой нависли над какими-то распечатанными списками и громко их обсуждали. Они нас заметили; Чона среди них не было. Мне не улыбалось стоять там, поэтому я сказала Даён, что подожду её у витрины наград. На всю стену висел гобелен с изображением герба и символов школы, в тон ему красновато подсвечивались кубки, медали и хрустальные статуэтки. Других источников света в коридоре не было, за исключением естественного из окон, который еле добиралось сюда. Я почувствовала себя неуютно, пожалев, что не пошла вместе с Даён. Неприятное ощущение усугубляли приглушённые разговоры парней, и я не могла отделаться от чувства, что говорили обо мне. Чёрт знает, может, Чон им что-то рассказывал. Похоже, я превращалась в параноика. От этого дискомфорта возникла потребность написать Чанёлю. Я достала телефон, откинув сумку на пол, сфоткала какую-то из наград и отправила другу с припиской, мол, присуждается господину Паку за сомнительное актёрское мастерство. Чанёль не зависал в сети, поэтому я полистала диалоговое окно в поисках тупорылых мемов с Наруто, чтобы убить время. Где-то в коридоре открылась дверь и послышались шаги. Отсюда было немного видно то окно, к которому ушла Даён, поэтому я повернула голову в её сторону с надеждой, что она закончила фотосессию. Но девушка, находясь всё ещё там, вытянутой струной смотрела на меня. Звук шагов внезапно смолк за моей спиной. – Почему ты здесь? Соскучилась по мне? Блять. Я уткнулась в телефон, проигнорировав Чон Чонгука. – Твоя новая рабовладелица за нами наблюдает. Дружба с Понгом не научила тебя разборчивости. Сильнее сжав телефон, я быстро напечатала Чанёлю какой-то не особо связный текст, лишь бы перевести внимание. – Складывается впечатление, что ты получаешь удовольствие, когда об тебя вытирают ноги. Байкер пользует тебя по такому же принципу? Чтобы задеть сильнее, Чон всегда упоминал Чанёля. И он был прав. Но я сопротивлялась: – Спрошу у него вечером, – ответила я, параллельно печатая в мессенджере. Вслед прилетело не сразу – мне даже показалось, что Чон наконец отстанет, но: – Конечно. Поговорите. Разговор с тобой может заменить прелюдию. Ведь звучишь ты лучше, чем выглядишь. Вторая больная точка. Телефон перед глазами размылся. Сильно закусив губу, я чувствовала, как меня топит волна обиды, давление которой невозможно сдерживать – ни в детстве, ни сейчас. Взрослая Чин Ису привыкла терпеть многое, но не собственное отражение в зеркале. Послышалось тихое, почти шёпотом: – Если ты не расслышала, я могу подойти ближе и повторить на ухо, на глазах у подружки. Или догадаешься посмотреть на меня? «Нужно держать лицо. Нужно сохранять иллюзию, что два знакомых человека случайно пересеклись и теперь вынуждены поддерживать вежливый смол-ток». Прикрыв на пару секунд глаза, я собрала остатки выдержки и развернулась. В жару Чон, как и большинство парней, ходил без серого форменного пиджака. Бордовый галстук он ослабил, чтобы расстегнуть воротник рубашки. Пояс брюк на узкой талии перетягивал кожаный ремень, бляшка которого поймала красноватый блик от витрины. Капли воды с умытого лица сбежали на нижнюю челюсть – Чон провёл по ней костяшками пальцев, с ухмылкой глядя на меня. У него была потрясающая фигура, надменно-уверенная осанка подчёркивала природную красоту. Чон Чонгук знал, насколько он привлекателен. Он видел это признание в моих глазах. Захотелось взвыть от того, как сильно меня тянуло к нему даже сейчас. – Берегла ваше либидо от своего токсичного ебала, господин директор. – Напрасно. – Я прижала телефон к груди, когда Чон шагнул ближе. – Хочу видеть твоё лицо, когда тебя поливают грязью, чтобы убедиться в своей теории. – Так, может, дело не во мне? Ты перекладываешь на меня свои ебанутые сексуальные фантазии, золотой мальчик. – Они идеально ложатся, девочка-гений, потому что ты их разделяешь. Признайся хотя бы себе. «Держать лицо, держать лицо…» Я смотрела в его глаза в размытом трансе, чтобы не захлёбываться стыдом от эмоций, увиденных в них. Он превзошёл себя в своих же играх. – Ты прав, Чон, ты и есть моя фантазия. Прямо в эту секунду возбуждаюсь от мысли, как ты идёшь нахуй. – Мм, о чём я и говорил: твой рот не теряет привлекательности, какую бы грязь ты ни произносила. Даже наоборот. – Мой рот тоже канул в твои влажные сны? – Либо я просто беспокоюсь, что не каждый сможет оценить его уникальность. – А профессиональный сомелье – это ты, что ли? – Любой мужчина, у которого есть лишние деньги и время на оригинальный досуг со стрёмной подружкой. Погоди... – Чон будто бы задумался. – Да: у меня есть и то и другое. – Отлично, – я скопировала его усмешку. – Сообщи, когда станешь мужчиной, тупой ты уёбок. – Сука... «Попала. Убит?..» – Ису? Я не отрывалась от Чон Чонгука – насколько досягаемым он казался в этот момент. Шрам на скуле, родинки, влажная кожа и ресницы, лучисто склеившиеся; едва уловимое движение кадыка и грудной клетки при дыхании. Он на мгновение отпустил взгляд на мои губы, и только сейчас я осознала, что расстояние между нами сокращено почти вдвое. Даён приближалась; я сделала вид, что допечатываю сообщение, с каменным лицом отправив Чанёлю предложение из матов и междометий, и потянулась за сумкой на полу. – Всё в порядке? – спросила девушка, когда подошла. Я обернулась: она смотрела на Чон Чонгука, который снова воплотился в приветливого секси-очарователя. – Конечно, – выбросилось из меня на отъебись. – Самопознание – частая тема для наших споров. Никак не нащупаем компромисс. – Чон улыбнулся однокласснице одними губами и слегка приподнял бровь: – Вы подружились, Даён? – Да, мы с Ису хорошо общаемся, – кивнула девушка, стараясь выглядеть непокорённой тем, что он запомнил её имя, и заправила за ухо идеальный локон. – Сегодня она познакомила меня со своим парнем. «Блять, хватит приплетать меня в шоу клоунов-манипуляторов!» – Я рад. В прошлой школе у неё не было друзей… – Чон усмехнулся, – кроме меня. Нужно было что-то вкинуть, вроде «скоро закончится перерыв» или «нам нужно идти», чтобы поскорее выбраться на свежий воздух и перевести дыхание, но этих двоих явно не интересовала моя персона. Обеими руками Даён прижимала к мягкой груди книги в эстетичных переплётах, по её плечам струились гладкие волосы, выкрашенные в каштановый с тёплым золотистым отливом, и форма на ней сидела как влитая; даже хренов бантик смотрелся органично, а не как на мне – по типу аниме-косплея из магазина одной цены. Вот тогда, глядя на них, я почувствовала себя персонажем десятого плана, чья сюжетная миссия заключалась в сведении главных героев: красавицы-хорошистки и гения-плейбоя-миллионера-филантропа, которые обменивались взглядами на фоне декораций старинной престижной школы. Чон что-то спрашивал, Даён ему отвечала, то отводя глаза вниз, то в сторону, то снова на него – и скромничала так по кругу. Зачем же она использовала уебанский приём кокетства из института благородных девиц – этот психопат считывал всё очень хорошо. У меня ёкнуло сердце: я испугалась, что Чон Чонгук заиграется и с ней. «Он ведь сожрёт тебя – ему же наплевать… Чёрт, пожалуйста, ну подними же глаза, посмотри на его ухмылку – он обо всём знает… Сука». – Перерыв скоро закончится, – выдавила я, но ожидаемо на меня не обратили внимания. Сцену требовалось завершить. В класс я вернулась в одиночестве. А на следующий день, когда я припёрлась в школу с отцовскими сухоцветами, о которых упрашивала меня Даён, первое услышанное, что долетело с перетолками учащихся, – новость о девушке Чон Чонгука. Из чего следовал вывод: «подружка» от меня отвалилась. Видимо, стоило радоваться – золотой мальчик снова меня спас… Из крафтового кулька на меня глазели комочки белёсых бутонов, которые подобрал отец сегодня утром. Первый импульс – выкинуть – быстро погас. Всё-таки жаль было цветы, и время отца, и себя. Поэтому перед началом занятий я отнесла их в кабинет поэтического клуба. Его президент, ученица на год младше, с радостью приняла букет, растроганная то ли на ходу выдуманной историей, то ли моим жалким видом и неловкостью ситуации в целом. Девушка угостила меня протеиновым батончиком и предложила как-нибудь зайти на встречу. Пришлось кивнуть из вежливости. Знакомств мне было достаточно.