Сын маминой подруги

Кафельный пол холодит левую половину тела. К виску липнет остывшая кровь. Мы повёрнуты друг к другу. Нас окутала кромешная темнота, но он весь будто подсвечен: я отчётливо вижу синеватую кожу и раскрытые глаза. В них нет осознанного блеска – пустынное мёртвое поле за мутной поволокой. Его взгляд умер на мне – не хочу смотреть, – но не могу встать, не могу даже пошевелиться. Я привязана к нему? Помогите!.. Открываю рот, но звука нет: ни связки, ни мышцы не напрягаются. Тело лежит грузом. Я в коме? Язык не двигается, но по рецепторам бьёт тошнотворный вкус железа. Это не моя кровь… Немой ужас выбивает воздух из лёгких. Не понимаю, как снова задышать. Ничего не работает. Слёзы не льются. Мои глаза не двигаются, даже не моргают. Они теперь как у него?.. Больше не могу смотреть – но не могу не смотреть. Зачем, блять… Разве он был счастлив в последний момент? А когда выжил?.. Получилось вытолкнуть себя из сна. Где-то раздались монотонные стоны и, отодвигаясь дальше от беспамятства, я осознала, что сама их издаю. Слепо нашарив на полу пузырёк со снотворным, я выдернула пробку и вытряхнула содержимое прямо в рот; языка коснулись всего две таблетки. Мозг просыпался. Сформировались первые мысли – они уже несли в себе му́ку. Чтобы отогнать их, нужен был любой мотив песни. Из прошлого, видящегося размеренным и мирным, заиграла электронная гитара. Перед глазами возник набросок набережной. На середине мелодии я снова провалилась. Чтобы увидеть Чанёля. Друг сидит в электричке напротив – фиолетовую шевелюру сложно уловить среди забивших вагон людей – и настраивает акустическую гитару. Его злость не перешла за ним из яви, наоборот – от этого Чанёля веет безразличием. Он даже не смотрит в мою сторону. Я зову – он не реагирует. Пересилив совсем реальное чувство стыда, окрикиваю его ещё раз, затем стараюсь протиснуться сквозь недвижимый живой барьер. Это не помогает. Его закрывают от меня. Теперь видны одни его пальцы, которые крутят колок для натяжки второй струны. Тогда я выливаю всё вслух. Что не хотела его беспокоить. Что надеялась справиться самостоятельно. Что просто устала. Что я очень его люблю. Друг в последний раз дёргает струну, встаёт и идёт к выходу. Перед ним толпа расступается, а меня давит к своему месту. Ломлюсь следом, не выпуская из виду широкую спину в светлой футболке. Почти дотягиваюсь до его руки – на пальцах тепло его кожи – и меня резко дёргают назад. Чанёль исчезает. Под натиском я опускаюсь на сиденье позади. Электричка не сбавляет скорость, продолжая нестись в неизвестном направлении. Грудь давит внезапный ужас потерять Чанёля навсегда. Только не это – что угодно, только не это!.. Подрываюсь за ним снова, но встать мне не дают. Говорят внезапно чётко: – Села на место. Знакомый голос. Я не поворачиваюсь; моё запястье пережимает чужая рука, обвитая металлическим браслетом часов. Они выделяются, блестят в мутном освещении вагона. Тонкие стрелки на синем циферблате стоят неподвижно. Но часы тикают – этот звук выступает наперёд, поглощая собой визгливое скольжение по рельсам и эхо туннелей. – Оно остановится? Мне нужно выйти, срочно!.. – Угомонилась. Не свожу глаз с циферблата. Когда оно остановится? За спиной заскрипела дверь. Я сделала вид, что сплю, следя за тем, как по оконному стеклу тяжело скользит вниз капля, раздувшаяся от мороси. – Ну-ка вставай, – маминым голосом, – нельзя валяться вот так весь день! – Мне нехорошо, – через силу. – Конечно – ты же ничего не ела. – Судя по звукам, мать открыла шкаф. Я взглянула через плечо: она развешивала на плечиках выглаженную белоснежную рубашку. Ей удалось всё отстирать несмотря на то, что спустя пару дней пятна почернели. Мерзкий ком в горле напомнил о себе. Я подвигала сухим языком во рту, собирая слюну, чтобы проглотить несчищаемый вкус железа. – Быстрей поднимайся, к тебе оболтус твой заявился. – Что? – Я приподнялась на локте. – Чанёль пришёл? – Он вообще в школу ходит? – не слыша меня, бурчала мать. Мелкие пуговицы под её пальцами ловко вбегали в петли. – Не поступит он никуда с таким отношением. Бестолочь – на уме только песенки, а на жизнь кто будет зарабатывать?.. Я выползла из комьев одеяла и ступила на ноги; стены закачались маятником. Картинка, как отдалялся от меня Чанёль, застыла перед глазами. Тревога мелко заколола вновь, зашевелилась, подталкивая меня исправиться как можно скорее, чтобы больше не потерять его. Поэтому уже на ходу я натянула красное худи поверх пижамы, оставив мамины возмущения позади, в ванной наскоро плеснула в лицо холодной водой и, цепляя дверной косяк, выбралась на кухню. Чанёль сгорбился на стуле; с шеи не свисали привычные наушники кислотно-зелёного цвета. Под мокрой от непогоды косухой собралась складками толстовка. Парень вертел в руках бумажный свёрток и, услышав мои шаги, поднял глаза. Чанёль был в моей жизни всегда. Дружба зародилась между двумя трёхлетними мартышками, когда те разрисовали фломастерами серую плитку туалета в детском саду. Но в короткий срок она переросла из неосознанного кооператива в нечто очень сложное и накрепко сплетённое. Нас связали не только обстоятельства, декорации садика-школы или личная выгода – мы приняли друг друга интуитивно и продолжили движение бок о бок, будто так прописано в кодах самого мироздания. Нашу дружбу миновала рефлексия, всё было просто, типа: Земля вращается вокруг Солнца, дважды два – четыре, Чанёль всегда рядом. То есть, не нужны были какие-либо доказательства тому, что он константа моего мира, а я – его. Но после всего произошедшего я впервые задумалась: навсегда ли это? День назад у Ким Намджуна случился приступ рыцарства. Он вывел меня на парковку, заботливо держал за плечи, говорил, что всё будет хорошо, вызвал такси бизнес-класса. Может, его впаянная добропорядочность сжевала мою последнюю, самую важную нервную клетку. Или всему виной симбиоз добропорядочности Ким Намджуна с вылизанными туфлями Ким Намджуна. А может – сын маминой подруги, он же – будущий начальник, он же – долбаный психопат? (Тот самый золотой мальчик, который должен был придумать для учителей логическое объяснение, с хуя ли у него расцарапана шея в кровь). Вероятно, я испытывала восторг от всего сразу: меня размывало в пространстве, будто акварельную кляксу, нервозная боль сжимала пустой желудок, а взрыв внутри мог обернуться истошным криком во всю глотку. Меня колотило как отбойный молоток. Это был предел. Я вывернулась из-под гиперопеки Ким Намджуна и пошла пешком. Элитка находилась в противоположной от дома части города, денег на проезд не хватало. Не соображая, что делаю, я набрала Чанёля, встав на обочине пустой проезжей части, а когда зазвучал его голос… бля, это был не плач – это был истошный вой. Бесконтрольный, дикий звук – без понятия, как Чанёль разобрал в нём хоть что-то, но уже через полчаса он стоял рядом со мной, гладил по голове, обнимая, и ждал, пока истерика стихнет. Но разве он должен? В микро-социуме, окаймлённом стенами школы, словно бортиками лабораторной стеклянной чашки, именно Чанёля выделяли из нашего дуэта как недалёкого и инфантильного. А в реальности Чанёль, надёжный и стойкий, накрывал мою неуравновешенность собой, как взрывоустойчивым куполом, чтобы не дать окружающей среде распалить в пепелище очередной пожар. И впервые мне пришло в голову, что он – не обязан, что причин, вроде родственных связей, у него нет, что наша дружба – не просто удача или подарок для меня. Сейчас в его взгляде читалась решительность взрослого человека, принимающего мои проблемы как собственные, – а я не могла сказать хотя бы то, на что решилась во сне. Я сильно сжала губы, перевариваемая собственными эмоциями. Из меня хуёвый друг. Поступила с Чанёлем как последний кусок дерьма. Напугала до усрачки. Если бы не вернулась в школу, чтобы отдать грёбаный конспект... Не подумала о нём. Я – паразит. Никогда бы не пожелала ему общество кого-то вроде меня. Самоненависть удваивалась с каждой секундой моего молчания. Чанёль знал – он видел по моему лицу, но хотел дождаться первых шагов с моей стороны. Почему-то было страшно. Казалось, что любым своим словом или действием я только всё испорчу. И он разочаруется во мне. Со стороны комнат заскрипели половицы, а при матери диалог точно не состоится. Позорное облегчение. Чанёль это тоже понял; вздохнув, он поднялся с насиженного места, скрипя сидушкой. Кивнул в коридор: – Лохи педальные вперёд. Дом у нас не старый, но простенький – отец спрятал очевидную скромность бюджета за потрясающим садом. Благодаря кустарникам и деревьям участок сменял цвета с зелёного на золотой или багровый в зависимости от времени года. Кроваво-красные ветви дёрена оплетали небольшую беседку, куда мы забежали с Чанёлем, чтобы не промокнуть; из дома нас не было видно. Он плюхнулся на сухую скамейку, тут же раскидывая по каменным плитам ножищи, и положил мне на колени бумажный свёрток. Я развернула: внутри лежали таблетки в небольшом пакетике и онигири. Парень затараторил: – Колёса нормальные, по рецепту, не бойся. Выпросил у хёна со студии – он их пачками жрёт, потом вырубается прям за пультом, хрен докричишься… – Чанёль почесал ухо рядом со свежим проколом. – Надо было тебе всё-таки перетереть со школьным психологом, он бы тебе выписал какие-то определённые, они же, наверно, разные есть, я хер знает. – Чанёль, ты… – Онигири опять с тунцом, короче. Батя всю икру схавал... – парень снова не дал мне слова вставить: – давай ешь. Твоя мать кричала, что ты из ума выжила и объявила голодовку. – Неправда, – промычала я. – Ну да, а трупный вид откуда? – Скажи спасибо, что не запах. Чанёль фыркнул, запихивая руки в дебри карманов. Пожал плечами. – Не факт – у меня насморк… Это, меньше слов, женщина, – друг повысил тон, – я чё, зря рисоварку спалил. Я возила покрасневшими костяшками по обёрточной бумаге, копя силы на то, чтобы издать звук и при этом не разреветься от вот этого всего к Пак Чанёлю. Выдавила в итоге одно: – Не могу есть. – А ты попробуй. – Парень слегонца ткнул в меня локтем. – Ты же по природе своей тупая обезьяна: у неё на первом месте голод, а не менталочка шизанутая. – Чанёль, – снова попыталась я, и у меня задрожал голос. Он не выдержал: – Бля, ну что-что? Что «Чанёль»? – Ненавижу себя. – Вот это новость! Ешь, твою мать, пока не затолкал. Полувсхлипнув-полушмыгнув, я откусила немного, и действительно: голод проснулся с первым проглоченным куском, только троекратно увеличенный. Зная, как уродлив со стороны человек, который наконец дорвался до еды и не распознаёт предела насыщения, я размеренно пережёвывала каждое зёрнышко. Рот наполнялся слюной – никогда ещё вкус риса не казался мне таким насыщенным. – Другое дело, – протянул Чанёль, наблюдая. – Вкусно? – Я кивнула. – Он не просто слеплен этими волшебными руками… – друг зашевелил пальцами-водорослями и опять спрятал их от холода, – я его заговорил. У меня так бабка с водой делала. От смешка еда чуть не попала в лёгкие. – Добро пожаловать в семейство шизанутых – зачем ты разговаривал с пирожком? Чанёль отвернулся. – А не с кем больше. Ты, вон, нового дружка себе нашла. Обсуждаете там фуа-гра и ламборгини, а Пак Чанёль сидит-пердит в сторонке. Я смиренно жевала с побитым взглядом – ведь обвинительная сторона была отчасти права, – пока не заметила, что рукав худи задрался. На оголённой коже мелькнул грязно-жёлтый синяк, оставленный чужой хваткой, похожий на огромное раздавленное насекомое. Чтобы друг его не увидел, я аккуратно поправила ткань. – Извини, что напугала, я бы не позвонила, если… – Да при чём тут!.. – психанул парень, вскакивая на ноги. Но беседка не конструировалась под двухметровых Чанёлей, поэтому, потоптавшись на месте, он рухнул обратно на скамью. Но очень зло. – У тебя на руках чувак чуть не сдох, не спишь нихуя, не ешь, а я когда должен был об этом узнать, а? Чё у тебя за приколы такие?! – Друг шумно выдохнул и потёр глаза обеими ладонями. – Бля, я всякой хуйни себе напридумывал, пока туда ехал… – Прости меня, что так… – сердце сжалось от стыда. – Я уже говорила, что ненавижу себя? – Сейчас втащу, – глухо донеслось за ладонями. – Чанёль, – я подцепила край его косухи, – мне самой жутко от этих истерик, раньше никогда такого не было… извини, пожалуйста. – Больше в собственном соку варись. – На моём месте ты поступил бы так же. Чанёль убрал ладони. – А ты на моём? Он видел насквозь меня, я – его; спор той же степени бесполезности, что и с собственным отражением. Если бы моё отражение было бы таким же охуенным, как Пак Чанёль. В странно интимный момент я рассматривала друга, чувствуя меньше неловкости, чем от попыток заговорить. Под диснеевскими глазами синел недосып. В этом и моя вина?.. Захотелось зажмуриться и уткнуться где-нибудь под чанёлевской бочиной, уместиться клубком, как покемон, чтобы генерировать для него тепло тактильное, раз с вербальным нихрена не выходило. Но меня приговорили к линчеванию строгим взглядом, и вместо этого я чуть оттянула нижнее веко парня: – Ещё что-то мне говоришь – у тебя тут залежи угля, Чанёль ван Бетховен. Друг сдулся, потому что от серьёзных вещей тропка разговора перебежала в бессмысленные степи. – А чё делать, работать надо, а шикарное портфолио мне не приснится. – Он ткнул меня пальцем в лоб. – Ешь сама. – Иногда бессонница лучше кошмаров. Чанёль плюхнул ладонь на мою макушку. Спросил с беспокойством: – Снился тот нарик? – Хуже: признавалась тебе в любви. Я сосредоточенно ковыряла нитку, выглянувшую из кармана косухи, чтобы появилась достойная причина не поднимать голову. Машинальное поглаживание по волосам на мгновение прекратилось – и возобновилось уже осознанно, ласково-медвежье. Короткие прядки, свободно свисающие у висков, тихо колыхнулись от смешка-дуновения: – У-у-у, лучше уж Фредди Крюгер. Аура Чанёля обладала гипнотическим эффектом: ему удалось типично чанёлевскими словом-касанием убаюкать внутреннюю тревогу. Фантомное ощущение ладони, что недавно елозила в моих волосах, размешивая мыслительную тину, помогло мне вырубиться. Кошмары не донимали; удалось поспать до вечера, когда отец вернулся с работы. Он по обыкновению пил кофе и искал на сайте нужный грунт, пока в телевизионной рекламе неудачно разыгрывалась мигрень. Модель красиво охнула – отец бросил на неё полный скепсиса взгляд и кивнул мне, когда я села за стол. Он уже всё знал со слов матери, но опасную тему не поднимал, за что я мысленно его благодарила: покровительственное молчание было лучше утешений. Из гостиной доносились мамины рокотания; видимо, снова фантазировала на тему моей бизнес-карьеры с очередным телефонным слушателем. Отец заворчал под нос – это вызвало у меня небольшую улыбку. Бытовуха семьи Чин теперь не казалась тягомотной; высушенная эмоциональными взрывами, я с облегчением цеплялась за неё как за что-то знакомое. Обычный вечер. Как будто всё по-прежнему – как будто завтра я влезу в простенькую форму, вернусь в класс к неповоротливому учителю китайского, нарисую в тетрадке Чанёля злую редиску. Ножом я чистила по кругу рыночное яблоко, когда вечерние новости начались со слов: «Трагический случай в частной старшей школе…» А дальше – моё сознание воспринимало всё происходящее в режиме ускоренной перемотки. Мать вбежала на кухню. «…о тяжёлом состоянии Пак Сонхвана, сына успешного юриста…» У неё зазвонил мобильный. «…школа известна своими учащимися: наследниками корпораций и предприятий…» Она кого-то судорожно успокаивала. «…не выяснена, однако ведутся разговоры о возможной травле…» Я услышала имя маминой подруги прежде, чем отец вывел мать в гостиную. «Пак Сонхван отрицает причастность одноклассников». Мозг едва состыковывал элементы между собой; вероятно, свойства чудо-снотворного. Мой взгляд приклеился к экрану телевизора с фотографией Понга, взятой из школьного фотоальбома. Ничем не примечательный ученик. Худощавый, бледный. Вместо маниакальной улыбки – безразличное выражение на память. Глаза не блестели одержимостью Чон Чонгуком. Я посмотрела на свои руки: те продолжали механически скрести лезвием по остаткам яблочной кожицы. «Всё это плохо», – вылезла тупая справка. И всё. Неаккуратно отрезанная долька отправилась в рот. За препаратной блокадой нетерпеливо топталась паника, но в тот момент я проглотила информацию комом, почти не разжёвывая. Как удав. Когда переварится и усвоится – неизвестно. Тогда и стоит переживать. А сейчас – сейчас плевать. Между зубов проскочила яблочная косточка – к нёбу и языку прилип горький вкус. В шесть утра меня растолкала мать. Её голос, звучащий повсюду, воспринимался на предельной высоте звука. По ощущениям – будто вышвырнуло из разлома пространства-времени. Я морщилась и забивалась в глубину пододеялья, но безжалостные ледяные пальцы впились в мою лодыжку и тащили на расправу к сансаре. – …опоздаем… – По ушам, по мозгам. – Живее! Тряпичное тело мылось и одевалось по указке скорее высших кукловодческих сил, потому что собственные за ночь не сформировались. Я скорее не спала – пролежала мертвечиной в бездне. А по утру очутилась в бездне наяву. Мать преследовала недовольством, дорогой форменный пиджак, по её мнению, тускнел на мне из-за «не подобающего» выражения лица. Я тупо уставилась в потолок, пока она возводила стройный ряд пуговиц, и надеялась, что тот обвалится и погребёт меня под собой. Всяко лучше прессинга реальности. Голове было тяжело: шестерёнки всё больше и больше набирали в скорости вращения. Зубья одних впадали в резьбу тех, что крупнее –отдельная безрадостная мыслишка вела к целому минному полю. – Зачем мне… – выдавила я, – в школу. – Что значит «зачем», – мать наскоро пригладила лацканы, – родительскому комитету нужно во всём разобраться. В глаза попалось отражение в зеркале – захотелось содрать с себя форму вместе с кожей. – Я ни при чём. Мне разрешили не… – Перестань, дело-то серьёзнее некуда – запятнана репутация всех учеников, а не только школы! Это же катастрофа! Главное, чтобы на вашем поступлении не отразилось. И как только репортёры узнали... Какое невежество, злые людские языки теперь всё переврут… Комитет это так не оставит. Господин Чон очень недоволен, даже лично приедет… ох, бедный Чонгук – у мальчика и так дел невпроворот, тут ещё и неприятности… У порога мать подвинула ко мне начищенные ботинки. Слово «неприятности» отдавало эхом. Бедный Чонгук – чистка обуви обошлась бы мальчику гораздо дешевле. Дорогу до школы проложили те же, кто возводил девятый круг ада. Мать за это время опробовала все словесные конструкции для описания собственных переживаний за семью Чон. Их благородный сын – путеводная звезда моя пожизненная, счеканенный из золота оберег от голодной смерти – упоминался чаще усваиваемого, чтобы навязать его лик как благословение свыше. Время заморозилось, маршрут строго задан, бежать некуда, только одно – слушать о Чон Чонгуке – видеть Чон Чонгука. Твёрдые черты, уверенная осанка, пустые глаза. Раздражающее тиканье. Чон Чонгук. Чон Чонгук. Чон Чонгук. Не переставая. Каково это – быть им? Решительным в каждом шаге, собранным, завораживающим… Если бы мне повезло хоть с внешностью – мир перевернулся бы? Или, возможно, стал бы понятнее тот, в котором жил он? Моё будущее не казалось бы матери настолько безнадёжным – без Чона?.. Сверлом мне протаранило мозг: «Вы с Чонгуком…» – и я закрыла глаза. Стены коридоров давили. С приближением к конференц-залу хуже сдерживалась паника. Мелкая липкая дрожь выбиралась изнутри и разбегалась к кончикам пальцев. Я еле волочилась – к ногам словно привязали гири. Предчувствие сигналило: за дверьми ждёт поворот с ухабистого, но привычного пути прямиком во мрак. Нас встретила мамина подруга. Несмотря на изысканность её одежды и аккуратный макияж, было заметно, как тяжело она воспринимает случившееся. Её веки слегка покраснели и опухли. Она погладила меня по голове, приобняв. – Боже, девочка моя, на тебе лица нет… – женщина, кажется, сдержала сухой всхлип. Чувствуя от неё искреннюю заботу, я сожалела, что она вынуждена пропускать это через себя. – Не переживай, милая, всё обойдётся. Мы не оставим тебя одну. Иронично до мерзости, как её слова, идущие от самого сердца, обрели иную форму, когда достигли моего восприятия: вместо ласкового утешения билось в набат угрожающее: «Он не оставит тебя. Он не оставит тебя». Женщина открыла клатч и достала небольшую коробочку. Внутри лежал зелёный галстук, свернувшись змеиным клубком. – Сейчас просто необходимо выглядеть безукоризненно. – С этими словами она в несколько умелых движений затянула вокруг моей шеи петлю с аккуратным узлом у воротничка. Пригладила его любовно. – Это Чонгука. Он придаст тебе уверенности. Узел препятствовал спокойному дыханию, упираясь сквозь плотную, словно накрахмаленную, ткань; тугой шёлк сдавливал горло. Как его пальцы. Меня лишили последней воли. – …идём-идём, купим тебе кофе, – звучал где-то в стороне мамин голос. – ...отойдём, а ты подожди их здесь, милая, – глухо доносилось до меня, – Чонгук и его отец сейчас подойдут. Стук каблуков долго не утихал. Затем оборвался внезапно, до осязаемой, плотной тишины. Я осталась одна. Дрожащими пальцами я попыталась ослабить узел, но ничего не вышло. За считанные секунды перестало хватать воздуха, будто лёгкие сжали тисками. Я задышала глубже – голова пошла кругом. Коридор поплыл перед глазами. Рубашка под пиджаком холодно и липко касалась спины. С каждым судорожным вдохом нарастал страх, всё больше и больше – меня затапливало целиком, что-то не давало мне выплыть и нормально вдохнуть. Первая мысль – бежать. Как можно дальше, забиться в тень, в угол, укрыться руками и исчезнуть, но вместе с тем, совершенно дезориентированная, я не могла двинуться с места. В другом конце у лестницы появились силуэты. Сделавшееся туннельным зрение не позволяло разглядеть отчётливей, шаги были глухими – заложило уши. Но я поняла, что это они. Безумие, если я узнавала его по походке… Прирученная к тому, чтобы ничем никому не мешать, даже на грани сознания я поклонилась в девяносто градусов, когда шаги приблизились. Господин Чон, возможно, сказал что-то или прошёл в конференц-зал молча, не знаю – в ушах стоял гул. По полу проплыла тень закрывающейся двери. Ожидание неизбежного растягивалось. У противоположной стены была банкетка; я заставила себя сесть, и зажмурилась. Прежде чем позовут внутрь, нужно было отвлечься. «Ничего сложного – вспомнить песенку, или португальские слова, города… не получается – тогда станции метро до дома. Раз…» – Отличный вид – жертву отыграешь правдоподобно. «Два…» – Домашнее задание от Понга? «три…» – Какие правила в ваших ролевых играх – что ты с этого получаешь? «чон чонгук чон чонгук чончонгукчончонгук» – Или тебе хватает обоюдной слезливой дрочки над кодексом морали? – Завали лицо, Чон. Слова вылетели без моей воли, голос был мне не знаком – по кускам обнажалось нечто чужеродное. Я распахнула глаза и сквозь мутную пелену вперилась в своё отражение на затемнённом стекле дверей: оттуда смотрел жалкий, дрожащий моток нервов, истончившийся и жухлый, без каких-либо опознавательных черт. Паника и страх мелькали искрами, как у неисправной розетки, и были очевидны стороннему наблюдателю. Я теряла контроль. – О-о, оно говорит. Тот, кого зеркалила вторая створка дверей конференц-зала, разглядывал сгорающую изоляцию с ухмылкой. Тёмный глянец выкрал его силуэт, словно объектив помешанного фотографа, и превознёс каждый высвеченный изгиб ткани, рисующий контуры его тела. Недостатками и огрехами – людским уродством – кормился идол, которого он создал. Поэтому отражённый рядом Чон Чонгук казался мне как никогда красивым. «пак сонхван в позе собаки думал о том же» Сколько высмеяло меня отражение – ровно столько оно возвратило парню обожанием. Видеть со стороны свою ущербность, как видел её Чон Чонгук – это издевательство, невыносимо физически. А ему будто не хватало этого, он тянулся за дозой – сиденье сбоку прогнулось под чужим весом. Каждое его движение в зеркальном стекле поглощалось мною. Чон опёрся на руку, наклонился ближе и понизил голос: – Порадуй меня, осталось ведь что-то от твоего ораторского гения после репортёров. – Я ни при чём… – Спорный вопрос. – …это не я слила. Сонхван попросил не говорить… – Попросил? Синяк на руке – эту уродскую метку – сжали пальцами. Я охнула от боли и машинально вцепилась ногтями в чужую кисть; сломанные кончики проехались по заживающему следу укуса, чтобы ответить такой же болью. Чон дёрнул на себя, вынуждая поднять взгляд: сдерживаемый гнев разъедал его идола изнутри. Он сам был на грани, но голос держал тихим, слышимым только между нами. – Для тебя разжевали и упаковали успешное будущее, блять, но вместо этого ты выбрала подтирать за конченым наркоманом – что с тобой не так. – Со мной?! Мне не похуй, когда умирает человек, – зато абсолютно поебать на эту помойку, на всё то лютое дерьмо, которое здесь творят под дудку твоей прихоти. И на дурную помешанность Пак Сонхвана на тебе – особенно. Поэтому, даже если бы он не попросил – я бы всё равно молчала. Это не моё дело. – Конечно, и в мою шею ты вцепилась из-за возбуждения, а не потому что вершила правосудие. – Недобро улыбнувшись, Чон вскинул подбородок, демонстрируя почти сошедшие царапины. – Ломай эту комедию сколько угодно, мать Тереза, но когда угашенный Понг снова будет умолять отсосать за дозу, ты узнаешь об этом первой. Даю слово. Ради такого я куплю грёбаный кинотеатр – только для нас двоих: хочу, чтобы ты в полной мере насладилась тем, как глубоко проникается Понг не твоей заботой, а членом очередного наркодилера. Потемневшие масленые глаза, изогнутые губы, напрягшиеся мышцы – ублюдски, болезненно прекрасный. «допусти. прими его – и поползи за ним следом» Его шея раскрывается передо мной, гладкая, смуглая. Белизна воротничка разграничивает поле действий. Руки ложатся на неё – мне отдаётся навстречу тугой пульс. Ногти погружаются в кожу. Как натянутая тетива перекатывается под пальцами сухожилие мышцы. Впитывая мою ненависть, его кожа покрывается десятком розовеющих звёзд. Хочу продраться вглубь – к сердцевине, разводя чавкающую мякоть плода, чтобы сжать в кулак согретый для лёгких вдох. Хочу унять, наконец, дрожащие руки в его хрипах и горячем дыхании. Рефлексы вынуждают его сглотнуть – в раскрытую ладонь доверчиво льнёт упругое адамово яблоко. Теперь поступок Евы кажется мне неизбежным – это безумно и завлекательно настолько, что находит отклик во мне. Бредовая мысль, но... чем обернётся для меня один укус? Окупятся ли последствия вкусом его уязвимости? Рвать, раздирать, пробираться, присваивать и упиваться – прочувствовать его… В черепную коробку вдруг вторгся голос классрука – слишком реальный: – Чин Ису, пройди в конференц-зал.