Сын маминой подруги

Я просто обессилена. Текст на странице учебника стекался в однородную массу – спустя четыре часа песочные глаза не отделяли греческие символы от родного корейского. А ведь для поступления на факультет иностранных языков мне не пришлось бы убиваться ночами над всей этой дьявольщиной вроде интегральных исчислений. Сдала бы математику через пень-колоду – и горя не знала, бултыхаясь в море на Чеджу вместе с Чанёлем. Но ценой безмятежного счастья мне милостиво распахнули ворота в мир бизнес-управления – человеку без навыка управлять собственной жизнью. Навыка отстаивать собственные интересы не было во мне и подавно. Я сильно зажмурилась, прежде чем проверить время на телефоне. 20:20. Желание, что ли, загадать... – ...мысли, как он целует, коленки дрожат. – Переста-ань, не сыпь соль на рану, я только смирилась! – Если тебе станет легче, у Чхве Даён оценки снизились. Помнишь последние тесты? – А какая разница, и так и так поступит к сестре в Ихва. Вот встречаться с Чон Чонгуком – серьёзно, это настоящий успех. Она, наверно, спасла человечество в прошлой жизни... Одноклассницы выключили свет, забыв про меня, когда выходили из школьной библиотеки. «Опять он! Гори ты синим пламенем, мудак…» Но на часах уже было 20:22 – не сбудется. Так и оставшись сидеть в полумраке, я вздохнула и потёрла сухими ладонями лицо. Недавно я совершила большую ошибку: попыталась поговорить с Даён. Идея дебильна изначально – но мне не давала покоя мысль, что Чон Чонгук способен развернуть её влюблённость удобной для себя стороной. А она, кажется, действительно влюбилась. «Он не станет пренебрежительно относиться к людям своего класса, он убийственно галантен и безупречен с девушками», – повторяла я себе постоянно. Но, стоило мне увидеть на физре Чхве Даён, одиноко наблюдающую с трибун за бейсбольной тренировкой, высший мозг отключился. На верхние скамьи я взбиралась с мнимым знаменем благости, как крестоносец, чтобы навязать свою веру и растоптать чужую. Даён недоумённо посмотрела на меня; видно, девушке не хотелось, чтобы её отвлекали от бойфренда на поле. А я застряла на пару рядов ниже, почувствовав себя идиоткой. Представить не трудно, как это выглядело. Внезапно и руки некуда деть, и начать не с чего – а что говорить-то?! – к тому же отдышка дурацкая и вид после бега по кругу как у загнанной псины. Я чувствовала сбегающие на брови капли пота, напряжённое молчание и неловкие взгляды исподтишка, словно одноклассница увидела на дороге мёртвую птицу, от которой сложно отвести глаза. Вот зачем мне это? Зачем я просипела глупое «хэй?» «Слушай, будь аккуратнее, ладно?» – «В смысле?» – «Эм, я про… него». – «О чём ты?» – «Да, я понимаю, что сейчас странно звучу и это не моё дело…» – «Ты права». – «Извини, я не хотела…» – «Что?» – «Напрягать тебя своими словами, но он может быть пугающим и…» – «Подожди-ка, разве вы не друзья?» – «Э-э, мы не то чтобы…» – «Ты понимаешь, что сейчас делаешь? Это очень грубо». – «Прости, да, наверно я…» – «Твоё мнение не совсем уместно, не думаешь?» – «Я просто хотела предупредить тебя…» – «Боже, о чём?!» – «Он… непростой человек». – «М, спасибо, мы как-нибудь разберёмся». – «Даён, правда, с ним нужно быть…» – «Мне – нет. Я не ты, Чин Ису. Этого достаточно». Как же это было ущербно, пиздец. Прежде чем позорно покинуть трибуну, я, блять, кивнула. Кивнула, да – согласилась с тем, что большего идиотизма не придумать. Опять влезла «из лучших побуждений». Уже сполна, вообще-то, нахваталась. Будь возможность – перепрыгнула бы с высоких рядов прямо на спортплощадку и нырнула под газон вглубь земли. Но вместо такого простого избавления от позора, пришлось поливать себя последними ругательствами, спускаясь нарочито спокойно. Ритуальное шествие наказания. Самопрезрение, которое жадно глотаешь. Самобичевание, которое постыдно убаюкивает. Затем ли я обернулась на бейсбольную команду? Чтобы окунуться в это ещё глубже? Ведь был тот, кто в глумлении надо мной опережал меня же. И для этого слова ему не нужны. Чона невозможно потерять в толпе. Взгляд к нему будто примагничивало. Он наблюдал за мной, но как долго? Глумливо усмехался, конечно. Загривок и шею обливал из бутылки. Слепящий, едкий, распалённый; вода до его футболки добегала явно горячей, переняв температуру смуглой кожи. Он выглядел как яркий образ из рекламы, которая знала своего потребителя. Потому что меня поглощало целиком. Было яростно. Даже больно от обиды. Но я почти чувствовала, как хорошо под влажной тканью двигается его грудная клетка, и у меня пересыхало во рту… Я рухнула башкой на сложенные руки и поелозила лбом туда-сюда; подо мной скромно пошуршали тетрадные страницы. «Победа никогда не будет за мной. Ведь это всё ещё сильнее меня». Я снова взяла телефон в руки, чтобы отвлечься, и заметила пропущенный от Чанёля из-за беззвучного режима. А затем взгляд зацепился за номер пониже во входящих. Мама Чон Чонгука позвонила мне несколько дней назад, чтобы ненавязчиво предложить помощь «прекрасного» репетитора по математике, с которым занималось золотое чадо. (Никогда бы не подумала, что заботу и доброту можно использовать как боевые снаряды – именно они меня и добивали). Но я понимала, что единственный способ не загрызть себя заживо – это поступать самостоятельно, нести полную ответственность за экзамены и сопутствующие документы, чтобы пройти в конкурс и выбить стипендию. Миссия числилась в категории «невыполнимых», как бы я ни настраивала себя на успех: если с языками, историей и дополнительными предметами не было проблем, то с математикой… Стабильные восемьдесят восемь процентов, полученные за каждый срез в новой школе, походили на издёвку. Это неплохой балл для школьного занятия – на вступительном же экзамене недостающие проценты могли перечеркнуть спокойное поступление, ещё и растоптать ту драную половую тряпку, именуемую моим самоуважением. А я не могла позволить Чон Чонгуку смотреть на меня как на ненужную покупку – мелочёвку, которую навязчиво всучили на кассе, чтобы наскрести выручку. Типа влажных салфеток для обуви. Я повернула голову в сторону окна, и белёсый фонарный свет лёг на лицо, вынуждая прикрыть глаза. В телефоне остался номер Ким Намджуна. Можно было бы написать ему и попросить объяснить проблемные задания. Вряд ли бы он отказал: в перерывах между уроками парень часто собирал вокруг нуждающихся и расписывал формулы из ранее сданного теста. Каждый день я думала об этом – и столько же пинала себя за розовые сопли. Стоило сразу же удалить его номер. Нужно заняться этим. Когда-нибудь, да. Ну а пока… – Долго тебе ещё, задротка сраная? – Ты про еблю с матанализом? О, мы только начали. В динамике раздалось кряхтение неизвестно генеза. – Ты чё, я в эту залупу на мотике в ночь не поеду. – Я и не просила. – Я и не спрашивал. – Почёсывая переносицу кончиком автоматического карандаша, я смешливо фыркнула. – До метро собралась на своих двоих, а? – Не, даже в такое время от школы ходит автобус, не переживай. Чанёль что-то неразборчиво промычал, видимо, отпивая какой-то напиток. Энергетик, ноль сомнений. – Делай чё хочешь, но в двенадцать ты должна выйти из метро мне навстречу, не то добрая фея крёстная превратится в боевой танк… Я рассмеялась, не дав ему договорить: – И пизданёт в меня тыквой? – И пизданёт в тебя тыквой, – деловито подтвердил друг. – Готова принять любую смерть, если перед этим смогу увидеть Пак Чанёля в блестящем платьишке. – Так бы ответила не принцесса, а крыса. – Глиттер тебе к лицу, Фея Крёстная, – с придыханием заверила я, намекая на ту-самую-тайную-постыдную историю. – Так, у тебя два часа осталось, крысиная задница. Матанал ждёт тебя. Счастливой ебли. Посмеиваясь на гадостном, я отложила телефон и приняла сидячее положение, возвращаясь в тягомотную реальность. Действительно, лучше не засиживаться допоздна и до одиннадцати постараться разобрать оставшееся. Ещё и завтра воистину тяжёлый день: мамина подруга пригласила меня на обед – она отказалась обсуждать поступление по телефону, – то есть понадобятся и силы, и воля, и толика рассудка, чтобы выдержать несколько часов в мудачьем логове, в котором меркла добросердечность его хозяйки. Меня нервировало чутьё, что подружки-затейницы подстроили очередную подлянку. И точно: когда я вышла из душа, в комнате поджидал нелепый сарафан, которого точно не было в скромном гардеробе. Я вдавила ладони в лицо, глухо матерясь. Уже не хватало сил переставлять ноги, не то что терпеть подобную хуету. Июль выпаривал из тела душу, превращая в котлету, а дамочки предлагали обмотать эту котлету в несколько слоёв одежды и слепить из неё премиленькую фарфоровую пастушку. Полностью не высохнув, я побыстрее выкопала из шкафа белую, немного растянутую на воротнике футболку Чанёля, свободные баскетбольные шорты, надела кеды и, подхватив рюкзак с документами, вылезла в окно, чтобы избежать маминых скандалов. Буквально же через пару минут начал разрываться телефон от звонков и сообщений – я сразу отключила звук. В отличие от матери, мне было глубоко похуй, что подумает высший свет о нашем материальном положении, поэтому я вышла из метро на ближайшей станции к поместью Чон и пошла пешком. Моё срывающееся из-за жары дыхание неблагородно колыхало воздух престижного района. Я плелась по узкому тротуару вдоль дороги, по которой в тот злополучный вечер ехала на такси вместе с Чон Чонгуком. И меня вдруг насторожило: а на кой чёрт мать подсунула сарафан? Разве её подружке есть дело до моего тряпья? Дело случайно не в том, что… Я остановилась. Сегодня воскресенье. Золотой мальчик должен быть нарасхват – тем более, после появления девушки. Вряд ли мама Чон Чонгука не знала о ней, чтобы не отступить от меня со своим сватовством. Не-не, его точно нет дома. Но… в прошлый раз я думала так же. И чем всё обернулось. Я задрала голову к облачному небу, прищурившись. Могло же мне повезти хотя бы сегодня? Чем ближе было знакомое ограждение, высотой почти в два человеческих роста, тем сильнее стягивало под рёбрами неприятное чувство. Меня напрягал этот дом с его идеально ровным газоном, больнично-белыми стенами и отсутствием признаков обычной жизни. Я сама не заметила, как замедлила шаг. Словно уплотняясь, духота становилась чуть ли не осязаемой – она буквально топила меня в себе, как лягушку в горячей рисовой каше. Сердце туго отстукивало кипячёной кровью, а лёгкие не хотели поглощать влажный густой воздух. «Не хочу туда, не хочу…» – но развернуться нельзя. Я должна была сделать это не столько ради маминой подруги, которая помогала мне из лучших намерений, сколько ради… себя? Та́к обычно поступают нормальные люди? Я нажала на кнопку вызова на видеодомофоне у громадных ворот; руки взмокли. Заиграли стандартные звуки. В ожидании, когда хозяйка или персонал откликнутся, я стала рассматривать каменную кладку ограждения перед собой и увидела, как по ней из щели ворот выползает тонкая гусеница. Мелко перебирая ножками, она сбегала в направлении свободы. Даже гадам меньшим – и тем здесь тошно. Меня это улыбнуло. Домофон резко смолк. Я в недоумении уставилась в точку, где располагалась камера. Звонок оборвался? Или никого не было дома? Но, прежде чем радоваться, я неловко подала голос: – Здравствуйте? Это Чин И… Раздалось пиликанье. Не сбежать, получается. Тяжело выдохнув, я вошла в открывшуюся калитку. Территория зияла пустотой. Высокие кипарисы отбрасывали тени-стрелки, отсчитывая на солнечных часах дневное время. Я попыталась всмотреться в стеклянные стены дома, чтобы различить какие-то шевеления внутри, но вспомнила, что стёкла зеркальные. И я, как обречённая гусеница, поползла к двери по нагретым чёрным камням. – Ису, милая! – крикнули вдруг. Из-за дальней стены дома – чёрт возьми, это ещё не вся территория?! – показалась фигура в летнем светлом костюме, прикрытом длинным передником. Мамина подруга придерживала одной рукой широкополую шляпу, а во второй несла плетёную корзину с салатом и луком. Меня это так поразило, что я не сразу среагировала на приветствие поклоном. Женщина рассмеялась: – На старости лет уже не знаю, какое развлечение себе придумать. – Она передала мне корзину. – Отнеси-ка это на кухню, моя девочка – аккуратно, не испачкайся, – поставь её у мойки. Мы быстренько разберёмся с сорняками, и сядем обедать. – Она засеменила обратно, крикнув на ходу: – И поторопи Чонгука! А то не отлипнет от своих тренажёров. Он на втором этаже! В меня как будто бетон влили. «Они что, блять, издеваются?! Сука, боже ты мой, ну почему со мной вечно происходит эта хуйня?!» Во мне сцепились два желания – заорать в газон и дать дёру, – но я поплелась в этот ебучий дом с ебучей корзинкой как запрограммированный безвольный моб, потому что нахуй меня с моими надеждами на лучшее будущее. На входе никто не встречал; я переобулась в гостевые тапки, поставила рюкзак на пуфик в прихожей и вошла на кухню. Никого. Не доносилось ни звука. Тело приятно обдуло с кондеев, но без толку: потроха запеклись в собственном соку, а голова, и без того дурная от бессонницы и зубрёжки, уже нуждалась в замене, а не проветривании. Оставив зелень, я оглянулась на лестницу. Всё стянуло узлом под солнечным сплетением. Господи, как же я не хотела подниматься туда. Снова собачиться, после чего неизбежно проиграть. Но мамина подруга попросила… Мне придётся это сделать, чтобы на вопросы женщины не пришлось строить тупое лицо и мямлить оправдания. Твою мать… На втором этаже было всего две двери. Одна из них оставалась приоткрытой, и оттуда доносились негромкие басы музыки. Не подходя слишком близко, я пару раз сильно стукнула по дверному косяку и повысила голос: – Твоя мама просила поторопиться. Никакой реакции. Ну да. С чего бы. Я стукнула ещё громче, прикрикнув: – Господина директора считаем уведомлённым… Дверь распахнулась настежь. Голый по пояс. Мокрый. В шортах короче моих. Виднеющаяся полоска брендового белья. Мокрый, голый Чон Чонгук, обрамлённый сумраком комнаты, подпёр одной рукой косяк и смотрел в ожидании. От моего ахуя постепенно растянул в ухмылку губы. Я видела, как темнеют его глаза, но наотрез не отводила своих; даже если они отражали смерть чего-то важного внутри. Чон наклонил голову и произнёс: – Исчерпывающе. Влажные волосы тонкими прядями упали на лоб. «красивый» «уёбок» «спокойно» «это провокация» – Чего сразу не голышом? В шортах козырь приберёг? У его глаз собрались мелкие морщинки. – Можно сказать и так. – Надеюсь, там рояль. Неожиданно Чон фыркнул в коротком смешке. Это было… мило? «Нет, нахуй, быть не может…» Парень стал натягивать футболку, которую, оказывается, всё это время держал во второй руке. Как долго длилось залипание? Пиздец… Сглотнув, я быстро проморгалась. – Как же сложно тебе угодить, – сказал Чон, расправляя ткань, что прилипла к мокрой коже. И улыбнулся. Улыбнулся – что?.. Я увидела родинку под нижней губой. Зачем я её увидела… «Какой-то бред, что с ним происходит?! В какую игру он играет теперь?» Башка готовилась лопнуть, в ней не укладывалось: буквально вчера мы, с натяжкой завуалировано, слали друг друга нахуй. Ни о каком заигрывании и речи не шло. То, что он излучал презрение, не вызывало сомнений так же, как и моя неприязнь в ответ. Но сейчас – его поведению не было объяснений. Только если Чон не вздумал… сука, развлекаться с клочком моего достоинства. Мои ноги отступили на шаг: отступали в побеге. – Будто я не видела голых мальчиков, плейбой. Перемену в его лице я считала, но почему-то проигнорировала и повернулась спиной, намереваясь спуститься по лестнице – Чону было достаточно этих секунд, чтобы схватить меня за футболку и силой рвануть внутрь комнаты. Так просто, словно мешок с редькой. Не успев среагировать, я запаниковала, что он запрёт дверь, но та осталась прикрытой. Чон оказался в шаге, крепко сжимая край моей майки. Сердце подскочило к самому горлу, молоток пульса заколотил по мозгам, и я рявкнула: – Совсем ёбнулся?!  – Твои голые мальчики не вели себя так? – Ткань натянулась, и всё внутри скрутило страхом, смешанным с чем-то другим. – Байкер на самом деле джентльмен? – Какого хрена ты несёшь? – Конечно, я имела в виду Чанёля, который часто щеголял в жару в одних трусах, но: – Это вообще не твоё дело, за собой бы смотрел! – Так… – Чон придвинулся на миллиметры, но мне физически стало тесно, воздуха не хватало, – я перед собой честен. – Да ну? Имя «Даён» ни о чём не говорит? – М-м, – из-за пониженного голоса прозвучало как мурлыканье, – опять играем в совестливых. Каждая сторона соблюдает свою часть уговора. Если для тебя это так важно. – А она вообще в курсе, что есть какие-то договорённости? – Конечно. В том числе о помощи ближнему. – Пошёл ты! Нехуй воображать себя благодетелем… – Извини. Это заразно. – …ты просто ищешь почву для самолюбия… – Тогда зачем ты поднялась сюда? Я запнулась. Чон поднял бровь: – М? – Вообще-то твоя мама… – Попросила? Но девочка-гений не придумала другого способа. Она забыла про телефон? – У меня нет… – Есть. – Чон приблизился. – У тебя есть мой номер. Голос начал сдавать: – Почему ты ведёшь себя как псих? – Почему ты не уходишь? Между нами не осталось приемлемого пространства. Я захотела вырваться, но внезапно поняла, что меня уже никто не держит. Как долго?.. За спиной была стена; отпрянуть к ней – значит загнать себя в ситуацию похуже. «А куда хуже?» Меня встретила довольная улыбка: – Неужели доходит. Я кинула затравленный взгляд на дверь, на полоску света из коридора, которая подсвечивала единственное правильное решение. Стоило сделать шаг в ту сторону, как рядом прозвучало на выдохе: «Бля-я» – и оба мои запястья сцепило хваткой. Я тут же взбрыкнула, но Чон не дал отпрянуть. – Отъебись! Ведь всё, ухожу! Или не наигрался? – А ты? – Чт-.. отпусти, твою мать… – Я дёрнулась снова. – Тебя торкает от несогласия? – Несогласия? О нет, ты дашь знать, если не согласна. С этими словами Чон положил мои руки себе на шею и прижал к коже. Меня сковало шоком. В глазах потемнело. В правую ладонь напряжённо застучала кровь. Почти так же быстро, как моя. Я разомкнула губы, чтобы хоть что-то произнести, но только беззвучно выдохнула остатки воздуха, когда Чон с нажимом повёл мою левую руку вниз по своему телу. Тонкая футболка облепляла мокрые грудные мышцы. Кондиционеры выдували холодом, из-за чего его кожа покрывалась мурашками. Парень реагировал… чувствительностью. Я еле оторвала от просвечивающей ткани взгляд, ловя встречный из-под опущенных век – затягивающий, совершенно чёрный в полумраке. Меня замолотило изнутри. – Ты не сказала «нет», – шепнул Чон Чонгук, наклоняясь. Шрам, красивые губы и маленькая-маленькая родинка. – М?.. Горячая, ужасно горячая кожа его ладоней. Колотящееся сердце. – Ты не сказала «нет»… Чон обхватил губами мою нижнюю губу. Сердце дёрнулось – и ухнуло вниз. Ноги подкосились. На рефлексе я вцепилась в его шею, и Чон влажно выдохнул мне в рот. Он сделал это вкусно и жарко, смазывая своё же дыхание губами. Крепкое тело накалялось под моими пальцами, которые плавились, втекали под его рёбра, случайно зацепив особенно чувствительные зоны. Чон среагировал щедростью: он надавил на мои губы и мазнул языком кромку верхних зубов – так, словно знал, какой тесной после этого мне покажется собственная кожа. Кипячение достигало отметки «максимально допустимое», но в нависающего парня, сжигающего и ослепительного, хотелось вжаться ещё сильнее. Сейчас так много и так горячо – что же будет после инициативы с моей стороны? От вечно давящего, жадного до реакции Чон Чонгука? Что случается, когда жажда этого парня, последовательного и проницательного, сосредотачивается на одном результате? Каково быть желанием Чон Чонгука?.. Широкая ладонь забралась под штанину шорт и заскользила вверх. Меня обдало кипятком от макушки до пят, когда большой палец с нажимом погладил внутреннюю поверхность бедра, на которой, как на податливом воске, могли остаться следы. Вверх-вниз, вверх-вниз. Трение на небольшом участке распространяло возгорание по всему телу. Поглощая жар с чужих губ, я ощутила, что вот-вот горючей жидкостью стеку ему в руки. «Нет». Вверх-вниз. «Нет». Парень прижал мою руку к своей напряжённой шее с такой силой, будто почувствовал отрицание. Громыхающее сердцебиение доказывало, что Чон Чонгук горел вместе со мной. «ещё чуть-чуть…» – «Нет». «н е т?» Последняя вспышка разума – и я резко его оттолкнула. Это застало Чона врасплох, отчего он так легко поддался. Но по инерции потянул меня за собой. – Что… что это было. – Отмена голоса, он никуда не годился. У Чона был не лучше; он прохрипел: – Искал спусковой крючок. В абсолютно неработоспособном мозге валялось две мысли: как это произошло – и почему всё прекратилось. Ноги оставались слабыми. Грудь Чона вздымалась при учащённом дыхании – моя рука всё ещё лежала на ней. Я смотрела на его наркоманские зрачки, он – на мой рот; я держалась за его шею, а он не отпускал чувствительное бедро. – Твой очередной ебанутый эксперимент? – это не то, что я должна говорить. – Ну, вижу, подопытная мышь не против. – У меня вши и бешенство. Чон медленно улыбнулся. Как будто вот-вот засмеётся. Шумно вздохнул, театрально закатил глаза. Затем отпустил мою кисть со своей шеи, словно ослаблял хватку, но вместо того, чтобы отойти, подтолкнул к себе за поясницу освободившейся рукой. У него слишком легко получилось, и я ненавидела себя за это, когда Чон снова оказался близко: – Это не самая твоя большая проблема. Он наклонился и поставил под ухом влажный поцелуй. «Нетблятькакхорошо» Ладонь вдавилась в его шею, но это не помогло отстранить. Громко причмокнув, Чон поцеловал немного ниже. Я судорожно втянула воздух, задыхаясь, и слегка повернула голову, но тут же уткнулась носом в его щёку. Едва уловимый аромат въелся в мозг, закружилась голова. Какой-то чистый запах: гель для душа, или пена для бритья… «как же хочется облизать эту кожу» Ещё одно влажное прикосновение. – Чонгук… – Можешь сама прикоснуться ко мне, – вдруг приглушённо сказал он и царапнул зубами линию челюсти. Блятьблятьблять. – Ты всегда можешь это сделать. «да, божеСтоп, что?» Я вырвалась от Чона к стене. Он качнулся следом, приоткрыв глаза, но остался стоять на месте. Будто растерянный, но всё ещё взбудораженный; даже то, что могло выглядеть как уязвимость, сделало его по-особенному привлекательным. От этого вида дрогнуло сердце и бешено заистерило. На смуглой шее выделялись полулунные отпечатки от моих ногтей. Они были совершенно неуместные, но так тянуло поцеловать каждый. «Что я наделала...» – Ни за что, понял, никогда больше… – А всё это… – грубо перебил Чон, облизав губы; невозможно было не проследить, – входило в твои планы, значит? «Это просто его тупая игра». – Ничего подобного, ты сам… – Я делаю то, на что у тебя не хватает смелости. – Не переворачивай стрелки! Ты рвался попробовать бедность на вкус – всегда пожалуйста. – Выйдя из транса, я наконец-то шагнула к двери. – Руки не забудь обработать – вдруг лишай. Внезапный короткий смешок Чона меня застопорил: – Святая невинность. Сука. – Он провёл рукой по влажным волосам. Бесючая ухмылка не заставила себя долго ждать. – Удобно обернула. Тебе бы в политики, они умеют качественно прятать грязное бельё. Кстати, да, – Чон опустил взгляд и указал кивком, – проверь своё. Осознание сказанного перекрыло мне воздух, но Чон не заткнулся: – А я даже не начал. В секунду я вылетела из его комнаты. Сбежала по лестнице. Чуть не столкнулась с хозяйкой дома. Она что-то говорила, но звук бился в плотную пелену. Автоматизм во мне требовал держать лицо и срочно попросить женщину напомнить, где гостевая уборная, затем спокойно дойти до нужных дверей и выкроить себе пару минут на срыв. В идеально круглом зеркале ванной комнаты я взглянула на себя – и едва не разревелась. Все слёзы уже давно были выплаканы в прошлой школе, но глотку зацарапали судорожные вдохи. Чтобы в коридор не долетело ни звука, я выкрутила напор, забурливший в мраморной раковине. Ледяная вода обжигала кожу, не принося облегчения. Я тёрла сжатыми кулаками глаза так яростно, словно сдирала с лица позор. Меня разрывало от унижения. Я ненавидела себя так сильно, что стыд не позволял мне снова взглянуть на своё отражение. Почему не ушла? Почему позволила этому случиться? Неужели я настолько жалкая? Со стороны выглядела как бродяжка, как прилипший мусор? Чон прав: могла придумать кучу способов, чтобы не подниматься к нему. В тот момент меня не заботили ни границы дозволенного, ни здравый смысл, ни бредовость его действий; совсем наплевала на Даён, думая только о себе. О том, как восхитительно быть рядом с Чон Чонгуком. По обе стороны от зеркала стояли тонкие вазы с белыми лилиями в них. От цветов шёл лёгкий аромат. Слишком лёгкий, чтобы забыть запах его кожи. Даже сейчас, разъедаемая последствиями, я чувствовала отголоски томления, которое разливалось внутри от уверенных касаний. Предвкушение. Сладостное, покалывающее кожу. Я осталась, потому что хотела. «мерзкое, мелочное существо» «Не плакать, не плакать! краснота не быстро пройдёт!» Похолодевшими ладонями я зажала рот, задавливая стыдливый скулёж, и сильно зажмурила глаза, пока за веками полностью не пропало светлое пятно от зеркальной подсветки. Чхве Даён выглядела счастливой в новых отношениях. Она даже не догадывалась, что происходило между её идеальным парнем и какой-то задроткой. Но если Чон Чонгук всегда раскрывался передо мной уёбком, открыто демонстрируя отсутствие совести, то что говорить обо мне? О той самой Чин Ису, которая громогласно этой совестью апеллировала? С видом горделивой мученицы трясла ею, как павлиньим хвостом. А в итоге? В итоге Чон прав. Мало того, что уёбок, так ещё и всегда прав. Сегодня он эффектно ткнул меня носом в настоящую себя: лицемерную, зазнавшуюся идиотку, готовую отказаться от принципов, стоит её приманить кусочком чувства собственной важности… или даже привлекательности? Боже мой, она возомнила, что способна привлечь самого Чон Чонгука! Девочка-гений поверила плейбою-манипулятору! Она рассмотрела в нём интерес к себе, стоило ему поманить пальцем – лишь бы коснуться, лишь бы ощутить его благосклонное внимание… «Я стала Пак Сонхваном». Что-то схлопнулось. Будто закрылась маленькая дверь. Ощущение оглушающей пустоты изнутри устремилось наружу, заволакивая в удушливое густое облако. В непроницаемую темноту. В отдалённый шум водяного напора. Я распахнула глаза. В зеркале на меня смотрело пустое лицо.