Оковы и пределы

Сна ни в одном глазу. Но Миру упорно старается провалиться в него. Бродит в темноте, густеющей под веками, слоняется туда-сюда и не может нащупать тропинку к «обрыву». Где-то снаружи, из глубины гостиной, доносится еле слышное ритмичное причмокивание часов, поедающих ночь. Однозвучие свербит в затылке, подпитывает тоскливое состояние, в котором она застряла, как в колючей проволоке. Миру вслушивается — не в часы. Глубокое и размеренное дыхание Кисаме напоминает безмятежное море (какое лицемерие…) По спине и ногам снуёт лёгкое тепло, слишком лёгкое, до отчуждения. Обычно он не такой жадный, сегодня ступни у неё как ледышки. Наверняка придавил перед сном свою чакру (лишний раз напоминает ей, что хладнокровие — его конёк). Миру сдаётся бессоннице и приоткрывает глаза, выныривая из одной тьмы в другую, оттеночную. Бесцельно обводит взглядом сереющие углы мебели, морщинистые контуры занавесок. Духота становится образом жизни. Она осознаёт, что уже несколько дней взаперти — «отбывает наказание», — и ей до безумия хочется на воздух: глотнуть звёздной свежести, ощутить влажные касания ночного тумана. С каким удовольствием сиганула бы сейчас в бархатное, нагретое знойным днём море! Однако она под домашним арестом и прав у неё теперь даже меньше, чем у заключённого. Смехотворно, а захныкать просто невтерпёж. Она думает о том, что человеческая вредность когда-нибудь погубит мир. А впрочем... «Почему бы и нет?» — задумывается Миру, поддаваясь магнетизму, источаемому словом «побег», и хитрая улыбка ложится на её губы лёгким штрихом: до окна каких-то три шага. Нет, ручку периодически заедает намертво, вспоминает она. Расстраивается не сильно и вроде бы оставляет эту отчаянную затею, утешаясь, что не придётся играть с огнём. Тщетно пытается выкинуть из головы заманчивый аргумент: зато можно добраться до балкона на кухне, через гостиную по прямой, — сквозной проход всегда казался ей весьма изящным и практичным решением. К тому же Кисаме ставит барьер на каждую щель только в своё отсутствие. Жребий брошен. Погуляет, поплавает и, так и быть, вернётся. Её порядочности хватает на двоих (и очень зря), поэтому она закроет глаза на то, что у неё есть все основания не возвращаться в этот дом вовсе и устроить себе внеплановый отдых где-нибудь на горячих источниках на неделю-другую. Кончиками пальцев Миру приподнимает одеяло за край и, двигаясь как в трясине, начинает премедленно выползать из безопасной зоны. Цепенеет, когда в колене предательски щёлкает. Терпит, пока часы не пробормочут «десять» и, продолжая жадно впитывать окружающую застылость и безмолвие, с бесшумным облегчением выпускает на волю жалящий грудь воздух. Всё это напоминает Миру какую-то страшно нелепую детскую игру: она пленница в собственном доме, в котором без разрешения ей можно разве что дышать, а в туалет требуется сопровождение. Ещё и скользкие насмешки парировать нельзя: иначе обещали «заклеить» рот каким-то феерическим дзюцу. И то, что она с детства предпочитала игры интеллектуальные, без посягательства на личное пространство, никого здесь не интересует. Она высовывает обе ноги из-под одеяла и, благословен футон, сразу касается кончиками пальцев прохладного пола, что всё равно теплее её стоп. Чтобы приподняться на локте и обрести вертикальное положение без единого хруста и шороха, требуется вечность и крепко сжатые зубы: всё тело стонет после вчерашнего… Затесавшиеся меж рёбер сомнения гадко скребутся, сшелушивая решимость. Переведя дух, с вороватым видом Миру косится назад и натыкается на его спину(-стену равнодушия). Неприступная скала — плечом это язык не поворачивается назвать — мерно вздымается и опускается. Она не знает, что рассчитывала увидеть. Скорее, разувериться в себе получше и осознать: оно того не стоит. Ведь по правилам ещё не поздно лечь обратно. И всё же — поверх тревожного выражения Миру скользит хмурая тень — нет, спасибо. Этот авантюрист без зазрения совести навешал лапши на уши её начальству, якобы ей жутко нездоровится, и в два счёта добыл для неё отгул на неопределённый срок. Было бы неэтично и, пожалуй, подозрительно отпрашивать знакомую или подружку, но когда дело касается жены, все сразу становятся такими понимающими. Впрочем, Кисаме никогда не брезгует грязными методами и запрещёнными приёмами, с которыми легко увязывается его предусмотрительность и находчивость. О, она прекрасно знала, на что подписывалась, когда выходила за него. Разногласия вклинивались между ними и раньше, но ни они, ни патологическое отвращение Кисаме к компромиссам не надламывали её. В арсенале у неё имелись свои средства противостояния: она была на редкость терпелива, лояльна и исполнена сочувственного понимания ко всему живому, в том числе к людям с невыносимым характером (особенно к тому, кем дорожила безмерно, беззаветно), и все вокруг были уверены, что скорее в Киригакуре напрочь рассеется туман, чем кому-то удастся вывести Миру из себя. До вчерашнего дня она тоже так думала. Днём ранее — Ну-ну, не смотри сычом. — Зубастая ухмылка Кисаме ползла ему куда-то за ухо. — Мы же оба понимаем, кто довёл до этого и у кого из нас руки чесались. А ведь, казалось бы, так просто — не пакостить. Он совершенно не обращал внимание на носившееся по спальне сердитое сопение Миру и её искромётный взгляд, которым она безуспешно пыталась прожечь в нём дыру, сидя у стены со скрещенными руками, — жаль, были бы переплетены на груди, а не за спиной, выглядела бы более суровой что ли. Любой уважающий себя шиноби обязан быть сведущим в искусстве ходзёдзюцу. Кисаме уважал себя слишком хорошо. Так, что при малейшем движении верёвки словно готовы были вспороть кожу. Так, что даже вдох удавалось сделать с трудом. Кисаме смерил своё «вязание» довольным, каким-то сытым взглядом, задержался на двух искрящих в него тёмно-сизых углях. Шагнул к Миру и присел на корточки возле, подперев кулаком подбородок, — будто ничего из ряда вон выходящего не происходит, а так, поболтать пришёл: — Разве я о многом просил? — Ты не просил! — хотела вскричать она, но врезающийся в края рта бинт позволил только протяжное бессвязное мычание. Невысказанные слова оставили на языке горчивший привкус негодования, сдавили горло и осели в груди раскалёнными булыжниками. Нет-нет, она вовсе не сердилась. Она была в лёгком бешенстве. — Ничего не понимаю, что ты там гундишь, да и неважно. Нашкодила — отбывай наказание. — Широкие шершавые пальцы ущипнули её за подбородок — увернуться не получилось. Полоса оскала рассекла ему щёку, Кисаме поднялся и потопал в прихожую. Глаза Миру округлились как у совы. Минуточку… Куда?!.. Она конвульсивно дёрнулась вперёд под обжигающие руко-ногопожатия верёвок. Он ведь не собирается просто уйти и оставить её здесь одну? У него же смена до глубокой ночи… Ответом, более чем категоричным, прямо как плевок в лицо, была захлопнувшаяся входная дверь. *** Садист. Это был самый подлый из всех его поступков. При любом движении каждая мышца молила о пощаде с тех пор, как, застряв в позе ущербного лотоса, она пыталась разрезать бесконечные узлы, переступая через страх случайно вспороть себе вены, потому что так и не научилась правильно пускать лезвие чакры из пальцев. Преуспела спустя полдня, хотя догадалась задолго до этого, что именно на такой расклад событий Кисаме и рассчитывал. Иначе не затянул бы все окна и двери непробиваемым полотном из своей чакры, неведомым ей образом. Домогаться соседей воплями было бесполезно: у пьянчуги сверху, как раз недельный запой, снизу — девяностопятилетняя Рико-баа-сан, которая, как шутил Кисаме, даже шагов своей смерти не услышит. Бинт во рту, видимо, служил чисто воспитательным целям. Когда-то Миру поверила в то, что этот человек способен питать трепетные чувства не только к своему клинку. Что единственное, из-за чего он ещё не послал к чёрту свою человечность окончательно, — это она. По правде говоря, Кисаме сам хотел, чтобы она вскрыла ему душу и, заглянув в неё, осталась в ней как в гавани — не самой тихой, но всё же безопасной. Так и случилось: Миру безнадёжно застряла в ней, а взамен оставила там своё сердце. И как же оно порой тоскливо воет от того, что ей приходится снова и снова напоминать себе об этом… О том, что ради неё он сдохнет, не раздумывая, как Кисаме однажды выразился, — то дубовое признание в любви она носит «за пазухой» и вспоминает, когда становится совсем невмоготу, как сейчас. И повторяет, как мантру: каждый любит по-своему… И далеко не все, подобно ей, до самозабвения и идиотизма. Неудачно подрезанная прядь щекочет шею. Миру выпрямляется натянутой до предела струной, ступая, точно немая по битому стеклу. Под кожей дождь. У висков грохочет так, что ей совсем не слышно ни дыхания Кисаме, ни стрелки часов, и всё-таки Миру хочет знать, из чего сделана эта бесячая ночнушка, которая шуршит не хуже рисовой бумаги. Этим кружевам она никогда не доверяла, да и вообще, ей тесно в них, как в перетянутых боевых бинтах, но все её нормальные пижамы Кисаме давно выкинул, разорвав перед тем в клочья (естественно, чтобы она не полезла за ними в мусорку). В ней сейчас что-то надорвётся и лопнет, если она не возьмёт себя в руки или не попытается расслабить хотя бы лоб с жалобно изогнутыми бровями. Спокойно, уговаривает себя Миру. Главное — успеть дойти до двери. Оттуда она нырнёт в ночь (босиком и в неглиже, да хоть голышом — лишь бы на волю) и слиняет от него в считанные секунды. Правда, ищет Кисаме превосходно, но лучше об этом пока не думать. Унимая в себе дождь, Миру делает шаг, невесомый, пресекающий малейший шорох благодаря отточенному мастерству. Ещё один. Не понимает... Сколько бы зверства и грубости в нём ни бесчинствовало хронически, он никогда и царапины на ней не оставит. Она знает. И он знает. Тогда почему ей так жутко, а в горле засел истеричный хохоток? Минуя диван в гостиной и оказываясь на кухне, Миру цепляется за балконную ручку — взглядом одержимой, — чувствует, как на губы наползает совершенно идиотская победная улыбка. Это бунт! Кошачьим прыжком сокращает оставшееся до двери расстояние, и вот к её щеке уже льнёт ласковый сквознячок. Пальцы тянутся к защёлке, которую она готова вырвать вместе с этой проклятой дверью. А по спине так и сыпется крошево ледяных мурашек, и паника ошпаривает всё внутри. Но реакция смотрит дальше — даёт пощёчину: Миру резко приседает, уворачиваясь от свистяще-быстрого захвата, и с силой отталкивается ногой от двери. Скользит бедром по полу, а затем с лёгкостью бабочки ввинчивается на подставленной руке в воздух, чтобы мигом перемахнуть через стол. Кануть на пару мгновений в полное бессознание и инстинктивно растворяться в молниеносных движениях, игнорируя боль в мышцах. По профессиональной привычке. В кувырке волосы шуршат по готовящейся сковать её мощной руке, но Миру успевает нырнуть вниз, пролетает под столом, как юркий уж, и с разгона несётся к балкону. Ну же! Она хватается за ручку, как вдруг из груди выплёскивается короткий сиплый звук — то ли задушенный визг, то ли стон: кунай вгрызается в пластик в миллиметре от её пальцев. И ставит на этом огромную жирную точку. Пропади оно… Пока Миру, вросшая в паркет, недвижимо смотрит в окно, на взлохмаченные непоседливым ветром кроны деревьев, её гложет мысль о том, как глупо всё это выглядит. К чему вообще был этот спектакль? Две с половиной секунды просто-напросто обеспечили ей пожизненное сидение под замком, без шансов, вот и всё. Тяжёлый вздох теснит её грудную клетку. Ну не умеет она по-другому. Шиноби не опускает руки, если видит хоть какую-то надежду на спасение — даже её тусклый, жалкий проблеск. Кисаме сам научил её стоять до конца, презирая любую боль и смеясь страху в лицо. Смешно. За спиной слегка теплеет, плавно, точно накрывает рассветная волна. — Куда-то собралась? — с обманчивой ненавязчивостью интересуются сзади. Возмущение бьёт под дых, отнимая дыхание, но через секунду на смену приходит знакомое ощущение безнадёги. Миру прикусывает уголок нижней губы. Неуверенно поворачивает, подпихивает, себя назад, голову — в последнюю очередь. Упорно разглядывает его непомерные босые ступни, и так всегда внушающие ей неуверенность. Отвечать она, конечно, не будет. Её подбородок вдруг оказывается зажат между двумя шероховатыми пальцами, что вздёргивают его вверх. Шея выгибается до предела, и Миру ничего не остаётся, кроме как видеть, поглощать восторг Кисаме. Свет уличного фонаря проливается в комнату и смывает темень с его лица там, в вышине: злорадство в кажущихся огромными из-за сумрачных сводов век глазах, губы с ехидным изломом. Даже щёлки жабр как будто лыбятся. — Не слышу ответа, — рушится на неё новое издевательство. — Да никуда, — бурчит Миру, тут же соскальзывая взглядом с его надменной физиономии на входную дверь вдалеке — куда подальше. Кисаме склоняет голову чуть вбок (кажется, умиляется) и растягивает слова в обожаемой им приторно-ехидной манере, точно мёда напился: — Я всё думал, не замотать ли тебя в одеяло, пока ты там пыжилась, но потом это стало таким забавным. У Миру бесконтрольно приоткрывается рот, ломается бровь. С самого начала?.. Она проиграла с самого начала? А ведь в кои-то веки была уверена, что всё получится… — Всё равно птичке в клетке сидеть ещё о-очень долго, — ведёт он большим пальцем по её челюсти, с излюбленным лёгким нажимом, и брезгливо щёлкает по обрубкам волос, едва закрывающим ей шею. Миру тем временем пытается надеть на себя маску сурового достоинства, хотя бы отдалённого безразличия, но не может, чувствуя, как лицо разъедает отчаянно-тоскливое выражение. Это нечестно… Ну почему ей никогда не удаётся провести его? Точно мысли её читая, внезапно сменив коронную задоринку на промораживающую до костей чёрствость, Кисаме поясняет: — Я чую запах твоей безысходности, — разит так, что спать невозможно. Однако, больно. И наклоняясь, добавляет, почти шипя ей в губы: — Живо в постель. Отталкивая его руку от своего лица. Почти бегом к футону и с головой под одеяло, в прежнюю духоту. Тьма снова сплошняком, но её устраивает. Задохнуться бы здесь уже, да побыстрее. Миру вновь не слышит его шагов, только ощущает в какой-то момент, как матрас беспомощно проминается под ним. Морально готовится бороться за одеяло, которое он сейчас бесцеремонно стащит с неё. Но наступает штиль. Она озадаченно покусывает ноготь мизинца. В молчаливом бездвижьи её тело будто рябит от грузного сердцебиения. Или же это холод залез в постель вместе с ней, и знобит немилосердно. Чугунная усталость наваливается на неё без предупреждения. Попробовать заснуть? Грубиян, похоже, не собирается продолжать разговор (и на том спасибо). Возможно, ей показалось, но в последний момент бетонный слой ехидства на его лице дал трещину и Кисаме передёрнуло. И тут Миру вспоминает: прежде чем ринуться в спальню, она улыбнулась — горько так, надсадно и с тем неистощимым кротким добродушием, в котором утоплено её естество и с которым она ничего не может поделать. Порой она забывает, что от её улыбки его подкашивает. Забывает, потому что как-то в голове не укладывается. Кисаме становится не только по-мальчишески зол, но и пугающе молчалив, и их споры затухают, как задутые свечки. Ей и в голову не пришло злоупотреблять этой «магией». Ни разу. Разумеется, она не задумывалась и над тем, что многие женщины были бы готовы глотки грызть и землю есть, чтобы обладать таким оружием. Духота выталкивает её из хлопковой норы, на пол-лица с кончиком носа, под унылую гладь потолка. Дышится свободнее, но раздумья по-прежнему не дают сомкнуть глаз. Хошигаки обещала себе, что не станет делать шаг навстречу первой. В очередной раз. Говорила, что нельзя, как заведённая, всё время уступать, а то такой брачный пацифизм всё больше походит на обыкновенную мягкотелость. Тем более «навстречу» — это когда оба смотрят в сторону друг друга, а не когда перед одним равнодушно маячит спина другого. Она едва ли не морщится от саднящего чувства в груди и отворачивается, устраиваясь на самом краю футона, в знак протеста. А когда вспоминает, что Кисаме остался «за бортом» в одних штанах, руки сами накидывают на него украденную часть одеяла, и то, что с его генами он хоть в снег на ночь зароется и всё равно выспится, ей до лампочки — иначе не может. Миру подтаскивает к груди заледеневшие ноги и напоминает себе, что полюбила его целиком, а не частями, со всей его уймой недостатков. И вообще-то давно решила, просто не проговаривала отчётливо у себя в голове: если ей придётся пободаться с его эгоизмом этак до конца жизни — да без проблем. Не на ту напал, она всё что угодно выдержит. Ещё и улыбаться продолжит — иначе не может. Жена из неё определённо получается неплохая. Миру не успевает — не хочет — подавить в себе тройной заливисто-визгливый смешок, что нелепо пружинит по комнате и тонет в тишине, и признательна Кисаме за то, что он воздерживается от комментариев. Думать о том, чего ему это стоит, тоже не хочется. Она уже не раз замечала. Когда признаёшь малоприятные, но очевидные вещи, обычно становится как-то легче. И Миру признаёт: закидоны есть у всех. Ему без надзора за всем подряд в своей жизни не обойтись, а она вот помидоры не любит; ему нравятся — нравились — её длинные волосы, а она решила, что без них как раз обойтись можно. Даже его неколебимое пристрастие бросать «обезглавленные» тюбики с пастой на раковине… Потому что закрыть и поставить в стакан — непростое дело. Бог с ним. Она решает назвать это ритуалом «До конца не судьба» — звучит забавно и совсем не раздражает. Так и есть. У всех свои закидоны, думает Миру, перекатывается обратно, на другой бок, и, съёжившись, тыкается носом Кисаме в лопатку, вдыхая любимый запах морского дождя. Слышно только отдалённое причмокивание часов и его густое, размеренное дыхание совсем рядом. Нежданное, уже позабытое бушующее тепло обдаёт вдруг, вопреки, подогревая слабость, склеивающую веки, настойчиво подталкивающую на тропинку к «обрыву». И уголок её губ приподнимает умиротворённая улыбка. Если так подумать, всё это мелочь. Такая мелочь…