Оковы и пределы

Двумя днями ранее — Извини, пожалуйста, но я не думаю, что мне нужно твоё разрешение, — бросив короткий взгляд на Кисаме, мягко возразила Миру с плохо скрываемым недоумением. Руки, насыпающие жасминовый чай в ошпаренный кипятком чайник, задвигались быстрее — как всегда, когда она начинала нервничать. От его пристального взора никогда ничего не ускользало, и Миру пожалела, что поздно спохватилась. — Видишь ли, золотце моё, — взял Кисаме тот глумливый тон, которым был способен вмиг испортить настроение любому, — у тебя очень художественные представления о своих полномочиях в этом доме. Полномочиях… Опешив, Миру медленно втянула носом воздух. Только и хватило сил сдавленно произнести на выдохе, не поворачиваясь: — Вот как? — Не то слово. И уверяю тебя, членовредительство в них не входит. — Боковое зрение уцепило одну из бесстыжих гримас Кисаме, и Миру брякнула перед собой чашками о столешницу чуть громче, чем планировала. — Убери ноги со стола, если не затруднит, — едва разжимая губы, попросила она. Нужно было попытаться сменить тему, чтобы не закипеть следом за чайником. К тому же он в самом деле опять хамил и распускал ноги на кухне. — Непременно. — Кисаме сощурил на неё свои лукавые глаза, развязно покачиваясь на стуле. — Но сначала обещание, что мне не придётся лицезреть на тебе никаких увечий. Словно растерянный ребёнок, которому непонятно за что влепили подзатыльник, она часто захлопала загнутыми кверху пушинками ресниц. Всё же руки перестали суетиться и принялись привычными изящными движениями разливать чай. Спокойно, Хошигаки. — Иногда мне действительно сложно понять, всерьёз ли ты или забавляешься. — Попытки нагнать на себя строгости как обычно свелись к тому, что Миру лишь понизила голос. — Дам подсказку. Мне неинтересно забавы ради смотреть, как ты уродуешь себя. — В его непринуждённом тоне послышался скрип стальной крошки. — На полном серьёзе доношу до твоего сведения. Наконец Миру не выдержала и повернулась прямо к нему — взглянуть в его хищные глазки, чтобы убедиться — нет, ему правда не стыдно. Не зная, куда себя деть от разочарования, сползла пришибленным взором на его бугристые предостерегающе сложенные на широченной груди руки. И почему ему так идут эти водолазки без рукавов… — Это же просто смешно… — услышала она свой пылкий шёпот как сквозь толщу воды. — Смейся сколько угодно, я всего лишь предупреждаю в последний раз: притронешься к любому режущему предмету — сильно пожалеешь, — отсёк Кисаме. Он перестал гнусавить, усмешка схлынула с его лица, утянув края губ вниз, и в двух отчётливо прорисовавшихся морщинах по бокам, вонзающихся в переносицу бровях читалась неприступность ледяной глыбы. Да, он серьёзней некуда. Миру отвернулась и сокрушённо молчала. Пальцы упорно не отлипали от накаляющегося бока чашки. Слова он подбирал мастерски, их вереница сплетала плотное гнездо из терновника для её и без того ранимой птицы, бьющейся о рёбра. — Так мы поняли друг друга? — снисходительно протянул Кисаме, голос журчал от язвительных вибраций. Он не отстанет, пока не добьёт. Как всегда милосерден. Повинуясь какому-то необъяснимому и очень капризному инстинкту, Миру незаметно покосилась в другую сторону от него — на тумбу, стоявшую на стыке прихожей и гостиной, шагах в пяти. Их набедренные сумки с оружием лежали на своём обычном месте. Кисаме сидел от неё в двух шагах… — Угу… — скомкала ответ она, пригубливая чай. Он нахмурился, пристально изучая её профиль (не совсем понял, издевается она или нет), но ноги на пол всё же опустил. А Миру совершила ошибку, когда зыркнула на него слишком вкось. Планировала тайком — неудачно получилось. Они сцепились взглядами. По задворкам её сознания пролетела мысль, что понимать друг друга без слов хорошо до тех пор, пока нечего скрывать. Кисаме сорвался с места вслед за ней, видя, как она, схватив его подсумок, понеслась в ванную, но не успел: дверь захлопнулась перед самым его носом и торжествующе щёлкнул замок. — Открывай… — раздалось снаружи сдержанно-ласковое. Ей знакома эта интонация-перевёртыш, называется «сейчас рванёт». Нервная улыбка чиркнула ей по губам. Миру спешно щёлкнула выключателем, а затем кнопкой подсумка и нагнулась к содержимому. Ну конечно. Внутри, как назло, оказались только сюрикены. Не успела она посокрушаться о своём везении, как подпрыгнула и на секунду зажмурилась, когда по древесине влепили кулаком и нетерпеливо гаркнуло: — Открой сейчас же или я вышибу эту чёртову дверь! Ей показалось самым разумным не спорить и молча сойти с дистанции. Раздувать из мухи слона из-за стрижки... Они же, в конце концов, не дети малые, им обоим должно быть стыдно. Сейчас она выйдет к нему, и они спокойно всё обсудят как взрослые люди. Но тут взгляд её упал на тюбик пасты у крана — зацепился, как рыба за крючок. Бело-зелёную мазню «Мятного бриза» вывернуло наружу, и из горлышка свисала жирная капля. Другая подсыхала на полпути к сливу. Миру дёрнула бровью и изумлённо хмыкнула. Мизукаге-светы, неужели так сложно закрыть крышку и поставить на место, хотя бы разочек?! После чего повернулась к зеркалу, встретившись со своим серьёзным, непреклонным обличием. Лёгким, привычно-выверенным движением выудила лязгнувший сюрикен из сумки и, крутанув на пальце, невозмутимо ответила — так, чтобы услышал: — Не забудь купить новую. Набухший, воспалившийся шар терпения разорвало в жгучие брызги. Освободившейся рукой Миру сгребла у шеи условную половину волос и задержалась взглядом, источаемым туманное сожаление, на своём отражении. Волосы у неё — обзавидуешься. Густая, цветущая тёмной охрой шелковина лоснится до пояса, пламенеет медью на солнце, а задиристый ветер превращает её в пушистые перистые облачка. Не велика потеря, её гордость всегда сможет отрасти снова. Миру набрала в грудь побольше воздуха и, стараясь не изрезать себе пальцы, принялась за дело. Шёлк мягко зашуршал под лезвием, звук напоминал приглушённый ливень за окном. Снаружи подозрительно стихло. Значит, он считает, что ей нужно спрашивать у него разрешение по каждой ерунде? Не договаривались они так. Всё равно ответом чаще будет либо «нет», либо «чёрта с два», в зависимости от его настроения. Акулы… Церемониться с кем-либо вообще не в их стиле. Конечно, сама она нехорошо поступила, он взял с неё слово. Хотя, формально ничего ему не обещала — лишь ответила на вопрос. И никак не думала, что он в свою очередь сдержит обещание насчёт двери. Балда. Чутьё отбросило Миру вбок и припечатало к душевой кабине прежде, чем дверь напрочь сорвало с петель. Но призывная волна окатила с головы до ног — хоть выжимай, — и Миру тихо взвизгнула, выронив сюрикен. И так и осталась стоять, ошеломлённо выплёвывая льющуюся со лба воду, с «букетом» срезанных волос в руке. Видя, как поверх презрительно-злобной гримасы Кисаме растягивается от уха до уха кошмарный, но безумно довольный оскал. *** Протягивая руку. Ощупью отыскивая своё, но чувствуя лишь гладкую прохладу простыни. Спросонья не сразу различая гулкое ворчание воды, доносящееся из бездверной ванной. Бледный солнечный луч протискивается между плохо зашторенными занавесками и ласково лижет ей щёку. Миру бесшумно зевает в кончик одеяла, приоткрывая один глаз. Не без удивления подмечает, что не связана и садится, лениво моргая. С правой стороны до сих пор холодит шею с непривычки, и искалеченные тёмно-охровые пряди обиженно ерошатся в разные стороны. Слева — старая добрая гладь, падающая на бедро и сворачивающаяся на кончиках кольцами. Она переплетает обе руки над головой, словно в затейливом танце, и потягивается, замечая, что мышцы напоминают о себе куда меньше. Вылезая из тёплой норы, накидывает халат, струящийся по плечам тёмной лазурью. Заправляет истерзанную прядь за ухо и шлёпает босяком на кухню. Оценивает ущерб — эту дверь тоже придётся менять, пятихвостая трещина расползлась по всей раме, — и открывает балкон. Поцелуи рассветной прохлады колючие, от них мурашатся руки и ноги, и Миру неопределённо ведёт кистью перед собой, перебирая пальцами воздух, точно касаясь невидимых струн. Барьера нет. Солнце медленно карабкается на горные верхушки, тащит на своей горбатой спине утро, брызжа расплавленным золотом на серые ульи домов, утопающие в молочном тумане. Миру блаженно щурится. Надо будет проведать бабулю Рико и извиниться за небольшой потоп. Под очередной зевок лезет в холодильник за яйцами и остатками позавчерашнего риса. Решив уязвить его хоть немного, к плите она даже не подходила — он скорее предпочтёт голодную смерть, чем сам приготовит хотя бы бутерброд. Однако Кисаме быстро просёк её угрозу и стал возвращаться домой поевшим. Самой ей кусок в горло не лез всё это время, и она без энтузиазма наносила визиты их запасам консервированных овощей. Хватит с неё всего этого. Пока Миру колдует над омлетом, ей вспоминается одна дивная песнь, слова которой уже сами собой приглушённо шелестят на её губах, точно колыбельная: Валы облаков о восьми ярусах Возносятся, клубясь, отовсюду над Идзумо — Там, за восемью оградами укрою Во дворце возлюбленную супругу, восемью Оградами опояшу её покои, о, восемью! Миру тихо смеется. Там речь немного не о том, бог ветра и моря Сусаноо явно не сходил с ума и именно что укрывал свою жену, а не запирал. А у её мужа ещё и «мощные» доводы. Кисаме заявил, что она не выйдет из квартиры до тех пор, пока не отрастут волосы. Миру убеждает себя, что он это не серьёзно. Её в конце концов хватятся в резиденции Мизукаге, да и самому надоест раньше времени. Не может не надоесть ведь... Иногда у женщин действительно руки чешутся что-то поменять в себе. В этом смысле Миру не стала исключением. Но он, похоже, решил, что ей руководила одна женская прихоть, и совсем не догадывается, что скакать на миссиях с её русалочьей шевелюрой довольно травмоопасно — сама она поняла это лишь после того, как её чуть не задушили собственными волосами, однако с Кисаме об этом ни словом не обмолвилась (стыдно было). Возможно, когда он узнает, то пересмотрит свои приоритеты. Стол усеивают дымящиеся плошки. Наконец Миру опускается на стул с чашкой чая, привычным жестом подгибая под себя ногу. Подумав, отодвигает свою порцию омлета к плошкам Кисаме и тихо вздыхает — что-то аппетита нет. Шум воды позади как раз замолкает. Тишину отпугивают лишь ненасытные часы. Она хочет заглянуть себе через плечо, но на полпути передумывает, возвращаясь взглядом на трещины в дверной раме. Непослушная прядь выскакивает из-за уха и гладит пушистым кончиком ключицу. Ему определённо доставляло удовольствие зарываться пятернёй в её ореховую гриву, путаться в длинных атласных лоскутах. И как же жаль, сокрушается Миру, что главная проблема совершенно не в этом… На самом деле его мания всё контролировать не знает границ. Наверняка сам прекрасно понимает, что к чему. Но вот так ли ей хотелось наружу этой ночью? Что, если в ней говорило желание утереть ему нос? Миру прячет лицо в ладонях и не может избавиться от мысли, что настоящая эгоистка здесь она. Ведь она знает, что у него одного получается её смешить до коликов в животе. Что с Суйгетцу и Забузой он общается на таком сочном жаргоне, от которого у сапожника завянут уши, но при ней сдерживается, как может. Знает, что его большая, как бы утрированная, заскорузлая ладонь, привыкшая к твёрдой рукояти меча, теплу крови и ссадинам, касается её щеки несмело, почти бережно, словно обессиленная. А ещё во время их походов по ятаям он перестал есть креветки и теперь подбрасывает их в её лапшу. Так и сказал: разлюбил, потому что нравятся ей. И она знает самое главное: что бы ни случилось, он всегда будет рядом. И одного этого ей уже достаточно. Чай едва не застревает у неё в горле — Миру наконец слышит его неспешную поступь за спиной. Всё вокруг — оглушительная, гипнотизирующая череда звуков. Лёгкий ритмичный шорох: ерошит влажную капну рукой. Шаги опережают стрелку часов, но не поспевают за ударами её сердца. Кисаме появляется в её поле зрения грозовой тучей, проплывает мимо и, становясь вполоборота к ней, опирается рукой о столешницу. Другая рука крепко сжимает кончики перекинутого через шею полотенца, стекающего махровой зелёнкой по голым плечам. В напряжённо-прямую спину точно вбили металлический стержень. С немым сожалением Миру видит, что он старательно прячет от неё свой мрачный взгляд, отяжелённый какими-то мыслями. Лоб бороздит суровая морщина, и желчная линия рта повторяет её изгиб. Проходит что-то вроде вечности. — Остынет, — роняет в конце концов Миру между короткими глотками, отрешённо следя за танцующими перед носом струйками жасминового пара. Кисаме вдруг резко поворачивает к ней голову и впивается ей в душу неистовым взглядом, в котором яростно плещется какая-то безмолвная просьба. А что она? Она просто смотрит на него с трогательным, чуть печальным выражением в оленьих глазах и даже не замечает, как на губах расцветает улыбка, — неутомимой любви тесно в её маленьком теле. По лицу Кисаме пробегает едва заметная судорога, точно ему иглу всадили меж рёбер. Черты заволакивает тусклый оттенок злобы. — Ты же понимаешь, что это всё моя… — начинает он хриплым, каким-то выцветшим голосом. — Не надо, — мягко прерывает его Миру, устало прикрывая веки. — Я всё понимаю. Желваки под его скулами вздуваются и твердеют, а пальцы на стойке пугающе медленно сжимаются в кулаке. — Налью тебе чай, — говорит она вполголоса и вспархивает со стула. К горлу подступает ледяной ком. Миру готова терпеть издевательский оскал Кисаме сколько угодно, только не видеть его таким — снедаемым отвращением… Отвращением к себе? Всё это слишком далеко зашло, она никогда не хотела, чтобы... Как вдруг её подбрасывает на месте. Поначалу Миру тихо ойкала, когда он неожиданным лёгким движением подкидывал её и усаживал себе на предплечье, размером с небольшие такие качели. Сейчас её врасплох этим не застать, но щёки не перестают заливаться краской. Маленькие радужки цвета золотистого топаза жгутся безжалостно, но растапливают и согревают её полуобледенелое нутро. И Миру чувствует — в душе оттепель. Кисаме пристально следит за тем, как беспокойное напряжение покидает её черты. Дожидается, пока она полностью не размякнет у него на руках, и наконец испытующе вскидывает брови: — Надеюсь, ты не думаешь, будто мне не плевать, что у тебя творится на голове? Миру выразительно ведёт бровью. — Вообще-то, сперва именно так мне и показалось. — У краешков её губ появляются две ироничные ямочки, и она кладет свои миниатюрные ладони на его гранитные плечи, запуская пальцы под полотенце. Тепло. — Ладно-ладно… — Кажется, она слышит скрип его зубов. — Я… надо признать, малость перегнул палку. Кисаме явно собирается с силами, чтобы выговорить что-то ещё, но Миру опережает его: — Мы оба перестарались, — кивает она, и ямочки на щеках ширятся до размера небольших пуговок. Лицо оглаживает его порывистый выдох, в котором она улавливает облегчение. Веки Кисаме расслабленно приопускаются, тёмные рисунки серпов превращаются в лунные полукружья. А её щенячьей радости нет предела. — Ну теперь-то могу я привести себя в порядок? — спрашивает Миру и пробегает глазами по дуге, от виска к виску. — Я вроде как человеческим языком объяснил: никаких манипуляций. — Кисаме… — косится она на него с растерянной улыбкой. — Расслабься уже. Всё-таки не все мои шутки доходят до тебя, да? — беззлобно посмеивается он, и она ощущает его дерзкую ухмылку на своих губах. Спасибо тебе, Ками-сама. Внутри неё вспыхивает озорной огонёк. Раньше Миру не кусалась — с Кисаме пример не брала. Теперь же ей захотелось непременно укусить его за губу. Сильно, с оттяжкой, застать врасплох первой. Она нехотя приподнимает веки, чтобы уследить за его реакцией. Кисаме резко отстраняется и, продолжая глядеть на неё в упор сквозь обескураженный прищур, ведёт языком по укушенному месту. Предупреждающе. Смущение пламенеет в ней с новой силой, накаляя мочки ушей, и Миру на секунду опускает глаза, подёрнутые стыдливой поволокой. Лёгкая, какая-то неотвратимо-желанная тревога разносится пульсирующей волной по телу, когда он вновь подкидывает её как пушинку и теперь удерживает под колени и за плечи. От его распалившейся, штормящей чакры бросает в жар и, как это порой бывает, слегка кружится голова. — Чёрт… — невнятно и чуть сипло тянет Кисаме, словно только что очнулся ото сна. — Я смертельно соскучился по тебе. — А как же завтрак?.. — шепчет Миру, приобнимая мужа за шею, и робко клюёт его кончиком носа в широкую переносицу. Впервые за долгое время Кисаме усмехается, не обнажая зубов, — просто улыбается, нахально и самоуверенно, как мальчишка: — Глупости опять какие-то говоришь. *** Он опоздал — беспробудный сон уже застал её на диване. Кисаме осторожно вытаскивает книгу из её обессилевших рук и набрасывает на неё одеяло. Решает немного посозерцать. Миру тихо посапывает. Свет одинокой ночной лампы золотистой вуалью ложится на высокий гладкий лоб и веки. На изгибе скул тень от ресниц пушится бахромой одуванчика. В едва приоткрытых губах, которые не умеют опускаться вниз, дремлет что-то младенческое. Он бесшумно садится на пол, кладёт руку на пухлый подлокотник возле её головы — чтобы дотянуться до прядей. Надо же. Её стало меньше. Это не просто раздражает, даже огорчает. Ему и без того её всегда мало. А когда дело идёт не так, как он задумывает, у него до чёртиков портится настроение. Что тут говорить, конечно он капельку озверел. Так что преподать ей хороший урок было жизненно важной необходимостью. Жаль вот только, в итоге это совсем не весело оказалось. Точно умиляясь его мыслям, Миру хмыкает сквозь сон и ворочает головой, невольно подставляя ему своё лицо. Кисаме задумчиво накручивает на палец её на сей раз аккуратно остриженный мягкий лоскут, и край его извечно напряжённой линии рта гнётся вверх. Отважный маленький цветочек. Шипы мягковаты, но, чует Кисаме, однажды он уколется так, что мало не покажется. Кисаме никогда себя не щадил, и потому к другим был не менее требователен. Он в курсе. Однако прошлой ночью, когда она вжалась ему в спину, крошечная, с ледяными лодыжками и задушенной в себе обидой, он остро осознал, что перешёл какую-то запретную черту. Перешёл с лёгкостью, а обратно вернуться не мог — гордость-вредность не позволяла. Да-да, он облажался. Тыльная сторона узловатого указательного пальца замирает в миллиметре от её щеки, словно в нерешимости, и движется вниз, не касаясь, собирая частицы любимой теплоты. Ему надо бы взять себя в руки и бережнее обращаться со своим единственным цветком, нежным и хрупким. И, может, быть чуточку терпимее. В пределах разумного, конечно... Без фанатизма. Он не обещает. Но постарается.