1991

Салли ночевал у Джонсона очень часто, но этой ночью кошмар поймал его тут впервые. Ларри и Салли по обыкновению спали на полу. Кровать в комнате есть, но они — почти без споров — сошлись на мнении, что будет несправедливо спать на ней кому-то одному, а вдвоём они не вместятся. А даже если и вместятся, дистанция будет слишком сильно нарушать личное пространство каждого. Благо, на полу места было вдосталь. Но в последнее время подобные ночёвки ставали всё реже. Кошмары докучают Салли, и он не хочет, очень-очень не хочет, чтобы об этом кто-то знал. Даже Ларри, особенно Ларри. Наверняка... Да сто процентов, что он будет волноваться, заставит пойти к доктору, который припишет очередные таблетки, а позже Ларри будет заставлять их принимать. Они не помогают. Ни капли, делают только хуже, и Салли уже давно смирился с этим, потерял надежду на выздоровление с помощью медикаментов, но Джонсон сдаваться и не думает. Утверждает, что ещё не всё потеряно и всё такое, от этого становилось как-то по-грустному смешно. А позже, вспоминая такие речи, Салли каждый раз, как впервые, понимает, что лучше человека в его жизни нет и вряд ли появится. Ларри тенью появился в дверном проёме с двумя чашками кофе: своим — молотым без сахара — и для Салли — излишне сладким и с молоком, который раньше Ларри из своей природной вредности отказывался делать, ибо не понимал никакого смысла в некрепком кофе, и пытался напоить своим. Сегодня, видимо, совсем другой случай. Салли сидит на полу, оперевшись спиной о кровать, подтянув колени и замотавшись в одеяло. В сон не клонит. Ни капли. И, хоть на улице всё ещё чернью темнеет ночь, спать они оба не собираются. — Доброе утро, — с непонятной интонацией и невесёлой улыбкой говорит Ларри. — Прости, — негромко отвечает Салли. Джонсон хмыкает и недоумённо приподнимает бровь, своими карими глазами уставившись на сидящего неподалёку. Салли по-привычке молча ведёт плечами. О кошмарах Ларри знает почти что с начала его с Салом общения. Прятать их от него совершенно бессмысленно, конечно, не стоит и пытаться. Но Салли до сегодняшней ночи делал вид, что всё в порядке, а Ларри ради спокойствия друга делал вид, что ведётся — так они и не говорили об этом. — Тебе не за что извиняться, — и отчего то Салли предпочитает оставить эту реплику без ответа. Есть за что, есть за что, есть за что... Проблем от него излишне много, но Ларри предпочитает быть слепым в этом плане, и Сал борется с ярым желанием раскрыть ему на это глаза. Борется, потому что Джонсон единственный, кто его до сих пор не бросил. Борется, пусть это и было верхом эгоизма, что ещё сильнее разжигает огонь ненависти к себе. Ларри садится рядом, протягивает Салу чашку и, оставшись где то глубоко в своих мыслях, невидяще смотрит куда-то перед собой. Салли делает глоток кофе, который совершенно неожиданно кажется мерзким на вкус за счёт своей, казалось бы, привычной сладости, и ставит его на пол рядом с собой. Тянется на полку за протезом. — Ты же знаешь: со мной ты можешь оставаться без него, — не отвлекаясь от размышлений, отмечает Ларри. — Мне некомфортно без него. Да, всё ещё некомфортно. И Салли стыдно за это. Он не может полностью открыться человеку, единственному человеку, который по-настоящему того хотел и сможет принять, что видит. Но Салли не хочет, совершенно не хочет, чтобы Ларри часто видел его таким, чтобы видел вместо лица своего друга месиво шрамов и ран — такое уродство, которое самому Салу хочется содрать вместе с кожей — не преувеличение, а чистая правда. Он свою маску хочет пришить к своему лицу нитью стали, но, как последний трус, боится боли. Салли себя ненавидит, господи, как же ненавидит и слои костей, плоти и кожи внешние, и всё, что внутри, в черепной коробочке. Единственный близкий человек, что же. Конечно, была ещё Эш, и, стоит отдать ей должное, она весьма убедительно отыграла роль хорошей подруги, заглянув Салу под маску. Но это была лишь роль — тупая фальш. Почти ноющая. Не ясно только, играла она из любопытства или оттого, что взаправду хотела быть Салли хорошим другом. — Только представь себе, я видел собственную смерть, — Салли невесело засмеялся. Тихо и спокойно.