Не отпускай меня

США, штат Флорида              Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда стрелка у левого глаза получилась ровной, похожей на свою правую сестру. Вика редко делала такой детальный макияж, но сегодня настроение к этому располагало.       – Come in! – прокричала она, не отвлекаясь от процесса. На пороге своего номера Холмогорова ожидала увидеть горничную, но вместо неё внутрь заглянула голова Саши. Извиняющаяся улыбка, однако, ничуть не растрогала хозяйку, которая вышла навстречу гостю в руках с широкополой шляпой, увенчанной красной лентой.       – Гуд морнинг, – промямлил Белов, от чьего нарочито звучного акцента Вика невольно сморщилась. Разумеется, это всего лишь шутливое приветствие, но она терпеть не могла, когда кто-то коверкает иностранную речь.       – Морнинг закончился два часа назад, – она сердито взглянула на Белова, и ему с бодуна показалось, что глаза у неё сверкнули, как у кошки. – Интересно, если тебе не мешать, ты совсем сопьешься, да?       – Да ладно тебе, Вик, не занудствуй. Войти можно?       – Входи, если хочешь. Только я не знаю, чем ты будешь заниматься тут без меня, потому что я ухожу.       – Куда это? – Белов сдвинул брови и просочился в дверь. На нем был одет вчерашний костюм, помятый после беспробудного сна.       – Ты хоть бы переоделся, – сделала замечание Виктория. – Я ухожу развлекаться. Мне надоело хоронить себя под кучей бесконечных бумаг в арендованном офисе. У нас остался всего один день, а я не вылезаю из кабинета. Да и участвовать в ваших попойках с братвой глубокими вечерами мне не улыбается.       – Понял, понял… – Белов поднял руки в примирительном жесте. – Виноват. Ну давай вместе пойдем. Дай мне пять минут, я приведу себя в порядок.       – На это уйдет остаток дня. Нет уж, ты отдыхай. А я пройдусь по городу. Не прощу себе, если не искупаюсь ни разу.       – Куда ты одна-то пойдешь? Не Москва же тебе…       – Не заблужусь, не волнуйся. А ты ради Бога протрезвей уже наконец.       Она оставила его в своем номере и ушла.       Да, номера у них были разными, и на этом настояла сама Вика. Однако, то, чего она якобы намеревалась избежать, в конце концов случилось, и не раз. Совместная командировка длилась всего четыре дня, и за это время Холмогорова успела начисто лишиться рассудка. Она поймала себя на том, что её сковывает страх при мысли о возвращении в Россию, потому что там снова начнутся проблемы, потому что там снова рухнет свобода, иллюзия которой здесь как глоток свежего, пропитанного морским бризом воздуха.       Саша вел себя с ней, будто она была его невестой. Не женой, а именно невестой. Даже бизнес-партнеры сочли их парой – и американские, и русские; среди последних были и те, кто лично гулял на свадьбе Белого и Ольги. Они отлично помнят, что тогдашняя невеста была шатенкой, причем не менее миловидной, чем нынешняя, но предпочитают игнорировать этот факт, ибо он никакого отношения к их бизнесу не имеет.       А командировка тем временем заканчивалась. Вика, сумевшая вырваться из лап кровожадной бумажной работы, выкроила возможность ещё раз над всем подумать. Уже завтра они с Сашей вернутся. Как она будет смотреть в глаза Ольге? А Пчёлкину?.. Она и сама не понимает, почему думает о Вите, почему вообще он имеет для неё значение. Должно быть, это просто болтовня неумолимой совести, которая, покуривая тонкую сигарету, будто голливудская леди, сидит в мехах и давит на больную мозоль острым каблучком черной туфли. В её лице Виктория узнает себя. Стервозная эгоистка, дающая и отбирающая надежду. Она поступает с Витей так, как он поступал тысячу раз с другими девушками. А ведь наверняка не все его зазнобы были проститутками. Среди них могут найтись и те, кто успел потерять голову, влюбиться, кого он окрылил по-настоящему, а потом подло подрезал эти крылья своим внезапным уходом. Так что плохого в том, чтобы отплатить ловеласу его же монетой? Ничего. Но Вика не хотела брать на себя эту ответственность. Она всего лишь позволила себе думать, что может быть счастлива с другим человеком, и случались моменты, когда она практически была в этом убеждена, но Белов влез и все испортил.       Теперь она окончательно запуталась, и без вмешательства все того же Белова ей ни за что не распутаться.       Шагая по Оушен Драйв, Виктория понимала, что может отвечать только за себя. Сам Саша решения ещё не принял, или, по крайней мере, ничего ей об этом не сказал. За четыре дня у них не было времени обсудить их московскую драму. Здешняя свобода, как прикосновение к американской мечте, перекроила их представление о настоящем, и они немного забыли о тех, кто вынужден ждать их возвращения, словно приговора.       Тем же вечером, когда Холмогорова вернулась в отель Билтмор, ей настоятельно рекомендовали пройти в местный ресторан, но не объяснили, по какому поводу. Вика поднялась на шестой этаж на лифте. Выяснилось, что весь ресторан был забронирован на сегодняшний вечер человеком по фамилии Белофф. Хотя иностранцы и персонал отеля больше запомнили его как мистер Уайт, ибо Виктория ради шутки сказала им, что в Москве его называют просто Белый. Никто не стал выяснять почему, но для них так как будто было даже проще.       Холмогорова осмотрелась, ощущая дрожь в коленях. Однако самого богатого мистера из России не было видно – небось где-нибудь притаился и подглядывает теперь за её реакцией. Все столы и стулья в зале убраны; в центре был накрыт лишь один, а все остальное пространство освещали десятки зажженных свечей. На сцене музыканты изливали романтическую, ненавязчивую музыку, а из распахнутых окон доносился шум бескрайнего океана, лизавшего усеянный огнями городской берег.       Неплохой способ загладить свою вину, тем более что вины особой нет. Вика не помышляла ни о чем подобном, когда высказала свои недовольства сегодня перед уходом. Она лишь дала понять, что ожидала чего-то ещё, кроме бесконечных пьянок в компании русской братвы, которая по ощущениям дружно покинула криминальную Москву и решила обосноваться временно на американских пляжах, чтобы, так сказать, было с чем сравнить родину.       Тем временем Саша понял все буквально. Холмогорову начала грызть зловредная совесть. Такую роскошь заслуживает только одна женщина на земле – это Оля. Та, что ждет его в небезопасной России, та, что любит больше жизни и верит без оглядки, верит ему, верит в него. Виктория уверена: такая любовь не проходит даже после гнусного предательства. Белова вообще тяжело разлюбить. Сколько она ни пыталась, все без толку. Неужели это как клеймо на всю жизнь? Как проклятие?..       – Ну, чего засмущалась?       Вика повернулась, услышав за спиной неповторимый голос, который льется бальзамом на душу.       – Саш, зачем все это?       На нем легкие светлые джинсы и красная рубашка с завернутыми по локоть рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. На шее золотая цепь, а на макушке солнечные очки.       – Папа провинился – папа все исправит, – рассмеялся он в ответ.       – Да уж, папа. Вижу, вы действительно заморочились. Саш, правда, не стоило.       – Да брось, Вик. Ну что плохого в том, что мы просто посидим и спокойно поужинаем?       – В пустом ресторане? При свечах и музыкантах? Больше смахивает на романтическое свидание.       – Даже если и так, кому от этого хуже?       – Мне, Саш. Прости, может, я веду себя как-то неправильно, но меня эта неопределенность уже достала. Завтра мы возвращаемся в Москву, а я больше всего на свете хочу остаться здесь с тобой. А в Россию вернулась бы только за нашей дочерью, чтобы увезти её и никогда не возвращаться вновь.       Разумеется, он не мог разделить с ней её мечты, и Виктория скорее всего это понимала. Они заигрались в любовь, которая по большому счету все ещё остается однобокой, поломанной, греховной. Никто и никогда не примет их отношения таковыми, и оставить за горизонтом мнение большинства в этом случае не получится, ибо со многим и со многими придется считаться.       – Я как раз об этом хотел поговорить.       – Что, пришла пора расставить приоритеты? – в её глазах мелькнула горькая улыбка, отравившая их блеск и ясность.       – Идем, – Белов обнял её и повел к столу.       Еды было с достатком, но Вика даже не вникала в содержимое стола. Услужливые официанты спросили, что ей положить, а она просто тыкнула пальцем во что попало, а потом, когда они ушли, она вдруг почувствовала, что ей резко перестало хватать воздуха.       – Я принял решение все рассказать Ольге, как только мы вернемся, – вдруг заявил Белов, вмиг обрывая всякую романтику. Виктория остановила на нем свой задумчивый взгляд, будто смысл его слов дошел до неё не сразу.       – Прямо все? – уточнила она после недолгой паузы.       – Да, все.       Скрывая дрожь в руках, она ухватилась за тонкую ножку хрустального бокала и пригубила немного вина, вкус которого показался ей таким сладким, напомнив микстуру от кашля из детства. Конечно, Белов видел, что она занервничала, но при этом держалась очень стойко, а ему вспоминалась тесная кухня на даче Царевых, запах спичек, наспех слепленые бутерброды, чириканье птиц за окном, милая девчушка с черными косами, забравшаяся с ногами на табурет.       – Не подскажешь, почему «все» из твоих уст звучит как приговор? – Виктория, казалось бы, прочла его мысли в эту самую секунду и тоже окунулась в омут прошлого вслед за ним. Она терпеливо и очень долго ждала этого серьезного разговора, однако он все равно оказался внезапным, будто точный удар по голове чем-то безумно тяжелым.       – Не знаю, – Белову же было не до её иронии. Кажется, он и не планировал романтический вечер, о котором говорил изначально, потому что обсуждение нависшей над ними проблемы не предполагало романтики. И все же надо отдать ему должное: условия для тяжелого разговора он создал идеальные, зашел издалека, да так больно шарахнул, словно шаровая молния, как только жертва в лице Вики зашевелилась в надежде на самые сокровенные признания.       – Саш, ты в этом точно уверен? – Вика сделала ещё несколько глотков, осушив свой бокал почти до дна.       – Иначе я не могу, – признался Белов. – Оля заслуживает знать правду. Скажу все как на духу, и будь что будет.       – А если будет развод?       Вика не могла об этом не думать. И она ещё не поняла до конца, осчастливит ли её новость об окончательном распаде их брака или наоборот. Во всяком случае, она не хотела рушить их союз, однако это никак её не оправдывает. На что она ещё рассчитывала, оказавшись с ним в одной постели?       – Значит развод. Все будет так, как она скажет.       – Что ж, наверное, это справедливо. Но для меня важнее, что ты об этом думаешь и чего ты хочешь.       – Вик, я люблю её, – он не стал подбирать слова; прямота – это то, что всегда отличало его от других. – И я тебе неоднократно об этом говорил.       – Я помню.       – И даже несмотря на то что у нас с тобой все так получилось, у меня по отношению к Оле не изменилось ничего.       – Понимаю. Но как ты ей объяснишь наши с тобой… странные отношения, совместные командировки? Это была минутная слабость или нахлынула ностальгия, или ты захотел попрактиковать многоженство?       – Вик.       – Что? Я просто пытаюсь выяснить, какую байку мне, если что, поддерживать. А давай скажем, что это я на тебя вешаюсь, преследую, шантажирую ребенком. Глядишь, отделаешься легким испугом.       – Мне от твоих слов ещё хуже становится.       – Правда? А представь, каково мне? Столько ждать, чтобы вновь услышать… не важно.        И она снова чувствовала, что требует слишком много; она привыкла принижать себя в сравнении вначале с Леной, а теперь с Олей. Он выбирал их, а не её. И этим многое сказано. Оля – лидер для него, для человека, который сам привык быть лидером.       – Нет уж, договаривай, Холмогорова.       – Зачем? Ты ведь уже все решил. Мое мнение не имеет никакого веса. Спасибо, что в очередной раз указал мне на мое место в твоей жизни, а то я все время о нем забываю. Плестись за тобой и твоими избранницами… Надоело!..       Рука так и дернулась в намерении смести со стола эту безупречную сервировку, эту посуду с дорогущими угощениями, это сладкое вино. Захотелось устроить жуткий погром и быть оштрафованной за дебош, а после нырнуть под морскую волну и залечь на дно от стыда.       Между ними как натянутая струна воцарилось молчание, и Саша буквально ощущал, как его словно пронизывают невидимые иглы – презрение в её глазах. Он наблюдал, как выражение её лица плавно меняется. Покусывая губы, она сверлит взглядом пространство, казалось, обдумывая собственные слова, которые вызвали у неё горькую улыбку.       – Вик, я идиот, каких поискать… – наконец произнес Белов. – И я заслуживаю все то дерьмо, которое тебе прямо сейчас хочется на меня вылить. Помнишь тот день на даче Царевых? Когда я сказал, что…       – Лучше бы не помнила, – перебила она и искренне не понимала, для чего воскрешать его в памяти. Черный день календаря, хотя она едва ли помнит, какое тогда было число, но зато отлично помнит, что творилось на душе. Кажется, в тот момент её просто вынули и прошлись по ней целым маршем, а после поместили обратно внутрь её нелепые остатки, полуживую, помятую, но по-прежнему бессмертную.       – У нас бы все могло получиться, если бы не те обстоятельства. Мне не легко далось мое решение тогда.       – Правда? А разве не тогда ты встретил Олю? Не так уж и горевал, получается.       – Оля – это другое… Я бы ни за что не встретил её, если бы не…       – В сослагательном наклонении все всегда звучит красиво, но безнадежно, Саш. Что теперь толку от этих «если бы»? Они ни на что уже не повлияют, они никак не объясняют наш выбор или не выбор. С таким же успехом я могу сказать, что, если бы не родилась, тебе бы сейчас не пришлось со мной возиться. Но ты не волнуйся, больше я ничего не потребую. Сыта по горло.       – Вик, ты даже не дала мне договорить. Мне есть что тебе сказать!       Он чуть повысил голос, и Холмогорова притихла, глядя на него глазами строго одернутого неугомонного ребенка. Казалось, вот-вот прольются первые слезы, но Виктория чувствовала, что уже устала от них.       – В тот день, – Саша провел ладонью по волосам, а после, придвинувшись ближе к столу, сцепил руки в замок, – у нас с Косом был разговор о тебе. Я узнал от него те вещи, о которых, честно, не мог даже догадаться. Я давно видел, что ты ко мне неравнодушна, но ведь такие ситуации – чисто классика жанра. Кто не влюблялся в друзей своих старших братьев или в подруг старших сестер? Все это, как правило, несерьезно. Через пару лет, я думал, ты будешь краснеть со стыда, вспоминая об этих глупостях. А Кос тогда открыл мне глаза, дал понять, что ничего подобного с тобой не произойдет. Я узнал, что ты способна пойти ради меня на жертву, на риск и хрен знает на что ещё. Я не был готов к такому, потому что все это время воспринимал тебя иначе, даже когда мы переспали с тобой. Ты мне нравилась, но никуда спешить я не собирался, потому что не был уверен даже в завтрашнем дне. Тогда я решил, что лучшим выходом будет тебя прогнать, да так, чтобы у тебя уже не было соблазна вернуться. Ты можешь мне не верить, но я еле сдержался тогда, чтобы не побежать за тобой. Я прекрасно осознавал, какую боль причинил и что после такого вероятно я больше тебя не увижу. А потом… Оля оказалась как глотком свежего воздуха, она была из совершенно иного круга, и я почувствовал себя по-другому рядом с ней, легко, непринужденно. Она существовала за пределами моего мира – того мира, который образовался вокруг меня на тот момент и из которого я уже не смог выбраться. Шаг к ней был своего рода попыткой пойти против течения. Но течение настолько было сильным, что в конечном итоге мне пришлось утянуть её за собой…       Пойми, вы обе дороги мне, но обе по-своему. Сильно по-своему.       – Что ж, – Вика быстро смахнула слезы, что самопроизвольно покатились из глаз, пока она слушала его. – Теперь действительно многие вещи стали более понятней. Мы с ней не на равных, я и не обольщалась на этот счет. Так что в этом плане я не так уж и разочарована. Неясно только одно: зачем все это между нами сейчас? Ты типа… сделал мне одолжение?       – Ты мне не безразлична. Это не пустое развлечение, это мое признание. Вика покачала головой.       – Хорошее слово нашел. Признание, оно, конечно, все меняет и звучит не так вульгарно. Что ж, Александр, благодарю за усердные старания подарить мне немного женского счастья. Дальше я как-нибудь сама с ним разберусь…       – Вик, стой…       Саша понял, что она интерпретировала его слова как-то по-своему, да и совсем не ожидала, что так закончится их совместное деловое путешествие, за которое он успел в неё влюбиться так, как прежде не влюблялся ни в кого. Эта девушка действительно словно обладает какой-то уникальной магией; она как дикий огонь, способный и согреть, и сжечь дотла. Едва ощутив, что она овладевает им, Белов моментально отстранялся. Он не может расстаться с ней окончательно, но и присвоить себе навсегда тоже не может, просто не имеет на это права. И он чувствует себя абсолютно вымотанным.       – Думаю, вечер закончен. Завтра многое предстоит сделать перед отлетом. Я должна выспаться, чего и тебе рекомендую. – Холмогорова встала из-за стола, внезапно почувствовав, как сильная рука потянула её назад, настойчиво, но бережливо, словно поймала упавшую стеклянную рамку с фотографией из прошлого. Саша затянул её в поцелуй, который можно было бы расценить, как прощальный, но Вика осталась к нему равнодушной. Она спокойно стояла в его объятиях, не раскрывая губ, и чувствовала, как слезы щиплют её загорелые щеки. Наверное, чтобы притупить боль, нужно превратиться в стальную стену, от которой отрикошетит любая пуля, любая стрела.       Белов остановился, пристально рассматривая её лицо. Вика закрыла глаза и терпеливо ждала, когда его объятия исчезнут, когда его запах развеет прибрежный ветер. Аккуратно выскользнув, девушка побежала к выходу, едва не снося с ног официанта, бросив автоматическое «sorry» на ходу.       

***

      Обеденное время следующего дня прошло спокойно, чего вряд ли скажешь о быстро истекшем утре, проведенном в суматохе в арендованном офисе. Через Вику опять прошла целая кипа важных документов и бумаг, а ещё тамошние партнеры оценили по достоинству её переводческие навыки и навыки ведения переговоров, которых она нахваталась в процессе работы.       Братва, которая кутила напропалую все эти четыре дня, давно разъехалась. Остались только их официальные представители. И она бы, с учетом вчерашнего, сильно обрадовалась, если бы её начальник тоже вернулся в Россию отдельно. Но Саша и не помышлял о подобном. Ещё и голова страшно гудела с похмелья: после ухода Холмогоровой он надрался, как в последний раз. Как дошел до номера – не помнит, но проснулся в нем. А это не могло быть плохой новостью в его-то состоянии.       Полупустой чемодан, в котором не было ничего, кроме вещей первой необходимости, пары летних костюмов, приобретенных в местных бутиках, и небольшого сувенира для жены, уже стоял у выхода. Белов посматривал на свои золотые Rado: до рейса ещё два с половиной часа. Чтобы скоротать время, он упал на диван, закинув ноги на журнальный столик, стянул с себя белый легкий плащ и включил телевизор. Там все вещали на неизвестном ему английском языке. Худенькая женщина с плоской грудью была ведущей, макияж яркий, но не вызывающий, взгляд строгий, но не соблазнительный. Судя по её виду, она говорит что-то важное, и в беглом лепете слышатся знакомые слова Russia и Moscow. Больше Белый ничего уловить не смог, но по мелькающим быстро кадрам с легкостью узнал Белый дом, танки на Арбате, вооруженных пареньков на БТРах, патрулирующих улицы родного города.       Белов вскочил с места и понесся в номер Виктории. Постучав предварительно, чего не делал за все эти четыре дня ни разу, ну кроме того случая, когда сильно провинился, и дождался, когда она откроет. Вика только вышла из душа, голова была мокрая, а под тонким халатиком, кажется, ничего не надето. Саша попытался быстро переключить внимание, тем более что повод действительно был.       – Ты видела, че по телеку у них тут кажут? – он отыскал пульт на диване, откинув ажурные трусики, которые Виктория припасла, чтобы надеть. Белова прошиб пот, сердце участило биение. Холмогорова поспешила спрятать нижнее белье.       – Ты не слишком резко сюда ворвался, Белов?       – Да погоди, дело серьезное.       – Что ты ищешь?       Он стоял и бесконечно переключал каналы, пытаясь найти тот новостной эфир, какой показывают у него.       – Во! Глянь скорее. Это прямо сейчас в Москве, но я ни хрена не понимаю, что тут болтают. Хотя догадываюсь.       Вика смотрела прямой эфир широко раскрытыми глазами.       – Здесь говорят, что у нас там чуть ли не гражданская война намечается.       – Твою ж мать, вовремя.       – Но телевидение всегда немного сгущает краски, даже у них. Ты парням звонил?       – Со вчерашнего дня не могу никому дозвониться. Раз там такое творится, значит связь наверняка барахлит. Завтра сутра уже дома будем, все своими глазами увидим. – Боюсь, как бы завтра поздно не было…       – Да не каркай ты, Вик! Все к этому шло, чего удивляться. – Белов окинул беглым взглядом гостиную. – Ты вещи собрала уже?       – Да, в спальне чемодан. Осталось только себя в порядок привести.       – Да ты и так в порядке. Все равно в самолете дрыхнуть будем.       – Ну ты может и будешь, а мне почему-то в самолете не спится. Тем более после таких новостей. Я все-таки попробую связаться с отцом.       – Вик, давай без паники. Я наберу Косу ещё раз. Может, чего прояснится.       В отличии от Виктории, Белов не нуждался в долгих и детальных объяснениях, и, хотя политика практически не касалась их бизнеса, с ней, тем не менее, приходилось иногда считаться, особенно, если в планах было будущее сотрудничество с её представителями. События, которые впоследствии назовут «Октябрьским путчем», выводили страну на новый уровень путем государственного переворота, который просто не мог обойтись без жертв. Новая власть пыталась искоренить все пережитки прошлого, раз и навсегда стать частью прогрессивного общества и смотреть на мир через призму нового законодательства. Скорее всего страна, в которую завтра они с Викой вернутся, отчасти снова изменится, однако Белова нисколько это не страшит, ему почти все равно, как если бы он был вулканологом и все эти перемены прошли бы мимо него.       К сожалению, как и предполагал Саша, дозвониться до Москвы не удалось. Оставалось только ждать завтрашнего дня, когда они приземляться в Домодедово. Рейсы, к счастью, не перенесли и не отменили, а это означало, что никакой опасности нет. Просто в маленьком городке под названием Москва слуги народа немного повздорили, и как жаль, что даже эти мелочные по сути разногласия повлекут за собой кровь.       Виктория заметно побледнела от беспокойства. Руки похолодели. Её била мелкая дрожь. Барабаня ноготками по столешнице, она внимательно следила за новостными сюжетами, которые беспощадно повторялись и в которых не сообщали ничего нового. Штурм Белого дома был в самом разгаре, а ещё была захвачена Башня Останкино.       – А что, если… Маргарита выстрелы услышит, или взрывы… Она же испугается, плакать начнет. – Эта мысль не давала Вике покоя. Раскачиваясь из стороны в сторону, она сверлила взглядом исподлобья плоский экран телевизора и с такой силой сжимала в руке пульт, что пластмасса чудом не трещала.       – Вик, выпей, – Саша, опустившись рядом, сунул ей бокал виски. Девушка отдернулась, едва уловив ядреный запах. – Надо, родная, надо. Из тебя будто всю кровь выкачали. Девушка сделала пару глотков, кашлянула, а потом осушила бокал до дна.       – Ты пробовал ещё звонить?       – Да бесполезно это все.       – А может, по гостиничному телефону?       – Вик, я тебе сейчас скажу одну вещь: если бы что-то случилось, пацаны бы дозвонились нам даже с луны. Они штурмуют здание Советов, а не всю Москву. Мирные жители вне опасности. Уж с нашей-то Марго, я тебе отвечаю, точно ничего не случится. Она не с кем-нибудь, а с твоим отцом.       Их самолет вылетел из международного аэропорта Майами ровно в пять вечера. По маршруту предполагалась одна остановка для дозаправки в Ирландии. Виктория долгое время не смыкала глаз, до последнего читая «Грозовой перевал», выпила чашку кофе и плотно поужинала. За иллюминатором небо покрыла плотная чернота, и она была бы совсем непроглядной и пугающей, если бы не серебристое сияние луны, подсвечивающее расстелившиеся волнистым ковром облака под ними. Саша сидел у окна и дремал, а перед этим он страшно мучился головной болью и заказал три бутылки ессентуков.       – Все ещё похмелье выходит? – поинтересовалась Холмогорова.       – Оно самое, – буркнул он в ответ.       – Аспирин не пробовал?       – Пробовал… Нужно поспать. – Он поднял воротник легкого белого плаща и опустил спинку кресла. – И ты давай ложись, уже полночь. Завтра день тяжелый.       – Не усну я…       – Уснешь. Давай, чтиво убирай. – Он щелкнул выключателем, и лампочка над Викторией погасла. Она вынуждено захлопнула книгу и сунула в сумку. Опустив спинку кресла точно так же, как это сделал Белов минуту назад, Холмогорова взяла любезно предоставленный стюардессой плед и укрылась им. Саша взглянул на неё украдкой, и вдруг ему дико захотелось прижать её к себе, в голове всплыл их вчерашний неудачный разговор. Никто и не ждал его мирного завершения. Порой кажется, что даже со вражеской страной договориться проще, чем с женщиной. Правда, на счет Вики он явно преувеличивал. Самая крайняя мера, на которую она может решиться, это просто взять и уехать вместе с дочерью назад в Америку. И он обязан сделать все, чтобы её удержать от этого шага.       И все же Белый не удержался и осторожно запечатлел в уголке её губ скромный, почти невесомый поцелуй, который Вика почувствовала, но сделала вид, что уже крепко уснула и даже не пошевелилась. Она не представляла, как должна была повести себя в ответ, как отреагировать, но позже пришла к выводу, что порой лучшая реакция – это бездействие.

***

Москва, Россия       Космос уже надевал пальто в прихожей, когда дверь спальни с тихим скрипом отворилась и оттуда выглянуло сонное лицо Маргариты. Разлепляя заспанные глазки, девочка с робкой грустью глядела на него в ожидании, что он наконец её заметит с высоты своего взора. Но Космос был увлечен собственным отражением в овальном зеркале, он потуже затягивал галстук, поправлял воротник кашемирового черного пальто.       В гостиной приглушенно работал телевизор; Холмогоров старался не прислушиваться к новостям, хотя нутром чувствовал, что ситуация в городе только накаляется. Не в добрый час прилетают Белый с Викой, но самолет уже не развернуть назад, и через полтора часа, вопреки всем неурядицам, они приземлятся в Домодедово. Космос нервно поглядывал на циферблат своих Breitling Chronomat и понимал, что Фил сильно опаздывает, а при нынешней обстановке по дороге в аэропорт может произойти что угодно, и тогда они задержатся минимум на полчаса, а максимум – даже страшно представить.       – Космос, – скромненько позвала Маргаритка, и Холмогоров повернулся наконец к племяннице лицом, которое мгновенно просветлело.       – Эй, с добрым утром, зайчонок, – присев на корточки, он вдруг оказался с ней на одном уровне. Она выбежала из комнатки, будто действительно пугливый зайчик из норки, и быстренько вспрыгнула к нему на руки.       – Выспалась?       – Ага, а ты куда уходишь?       – А я за твоей мамой в аэропорт.       – Правда? – в её голубых глазах вспыхнула долгожданная радость. – Я хочу с тобой!       – Нет-нет, кроха, со мной нельзя, – тут же запротестовал Холмогоров. Единственной племяшке он редко в чем-то отказывал, но порой приходилось собирать все свое мужество в кулак, чтобы выдержать пытку этих умоляющих больших, ясных глаз.       – Ну пожалуйста!.. Кос, ну пожалуйста.       На шум в прихожей из гостиной вышел Юрий Ростиславович.       – Чего это у вас здесь происходит? – весело поинтересовался он, хотя настроение было паршивым. Нелегко наблюдать за тем, как рушится страна, в которой он вырос, в которой вырастил собственных детей. Сейчас самый подходящий момент, чтобы закрыться в своем кабинете, закурить сигару, как в былые времена, и поразмышлять. Но с появлением в его жизни Маргариты от прошлых своих привычек пришлось отказаться. Теперь, чтобы развеять старческую тоску, он полностью отдает себя своей внучке.       – Деда, Кос за мамой едет. Можно с ним?       – Ну! Вот еще! – всплеснув руками, отозвался Юрий Ростиславович. – Космос маму скоро привезет, вот и увидитесь. А мы с тобой пока завтрак приготовим.       – Не хочу… – загнув губки, Марго была готова разреветься, а для Космоса это было самое страшное. К счастью, в этот момент в кармане его пальто затрезвонил мобильник. Слава Богу, Фил подъехал. Быстро ответив на звонок, Космос сообщил, что уже выбегает.       – Все, Марго, пора идти, а ты пообещай быть умницей, договорились? Я вечером приду, проверю.       – А мы будем клеить наклейки вечером?       – Обязательно будем, ты что? Думала, я тебе оставлю самое кайфовое?.. Ну, то есть интересное. Ни за что на свете. – Холмогоров поставил племяшку на пол, чмокнув в макушку и буквально вылетел из квартиры.

***

      Фил приехал с водителем. До Домодедово они добрались без происшествий и были уже в здании аэропорта, в зале ожидания VIP-гостей, когда штурм Белого дома после короткого ночного затишья вновь возобновился.       В зале стоял длинный кожаный диван и кресла, работал телевизор, по которому передавали прямую трансляцию из Белого дома. В распоряжении встречающих был бар, где можно было заказать выпивку и закуски.       Космос и Фил, расположившись на диване, пялились в экран небольшого телевизора. Эфир изредка прерывался из-за помех, а диктор говорил, с трудом подбирая слова, чтобы описать происходящее, но, в общем и целом, было ясно одно: весь этот кавардак ещё не скоро утихнет.       Космос не особо вникал, даже убавил громкость для верности, лишив при этом Фила возможности услышать какую-нибудь важную информацию. Холмогорова тем временем куда больше интересовали объявления в аэропорту – он ждал, когда сообщат о рейсе 716. Но в скором времени его вниманием завладели две симпатичные стройные бортпроводницы, просеменившие мимо них и скрывшиеся за дверьми выхода. Шлейф их французских духов приятно защекотал в носу. Холмогоров расплылся в довольной улыбке.       – Да, понедельник – день тяжелый, – как бы между прочим прокомментировал Валера.       – Ага, а ещё чего-то об нас говорят… Вот где реальный беспредел, – тыкая указательным пальцем в телевизор, поддержал Космос.       Информация о рейсе 716 наконец донеслась до встречающих. Фил и Космос почти синхронно встали с дивана и вразвалочку направились к дверям, распахнутым сегодня, как выяснилось, для одного единственного пассажира. К ним направлялся Белов в своем гордом одиночестве.       – Не понял, а где сестрица моя? – Космос слегка опешил, глазея по сторонам и протягивая Саше руку для пожатия.       – Свинтила уже, – удрученно вздохнул Белый. – Вымотался я с ней… Как не уговаривал, уперлась, и все. Поехала на такси домой.       – Во бля дает… На такси она уехала… – бурчал Космос.       – Че у вас тут творится-то, ёкарный бабай? На пару дней оставить нельзя.       – Сань, там у Белого дома реальная разборка, на Арбате танки ставят – не проехать, – отозвался Валера, пребывая при этом в приподнятом настроении.       – Вертолет надо в таких случаях вызывать, – натянуто улыбнулся Белый.       – Какой на хрен вертолет? Сейчас сам все увидишь.       – Как сам-то, Санчес? – от Валеры не скрылось мрачное настроение друга, да и не очень здоровый вид. – Траванулся, что ли?       – Да не, плохо со вчерашнего, выпили, – соврал Белов, потому что пил он все в том же гордом одиночестве, в арендованном ресторане отеля. Космос быстро смекнул и заказал в баре три рюмки по пятьдесят грамм.       – Санек, ну как ты сеструху-то отпустил одну?       – Кос, ты Вику не знаешь? За Маргаритку она переживает, вот и помчалась скорее домой. А нам в офис надо смотаться. Так что погнали.       Выпив каждый свою законную рюмку, они втроем двинулись к выходу, на стоянке загрузились в черный мерседес и рванули в город.       Денек сегодня был ясный, солнечный. Лето по-тихому украло у сентября всего пару дней, останавливая прохладный осенний ветер, срывающий с деревьев рыжую листву, разгоняя серые дождливые облака и развевая прилипчивую хандру.       Виктория ехала в такси и была страшно благодарна водителю за то, что он выключил свое радио. Она в предвкушении ждала встречу с Маргариткой, но душой словно осталась в Америке. Им никогда не поздно будет туда вернуться, путь всегда открыт, и Вика осознавала, что решение принимать только ей одной. Ни сегодня-завтра Белов все расскажет Ольге, и их семья уже никогда не будет прежней, их брак уже не будет таким крепким, если вообще не развалится. И что останется ей? Слыть разлучницей, которая мучит всех вокруг из-за своей неразделенной любви, из-за своего эгоизма, из-за своей неспособности устоять перед запретным плодом, который не просто манит, а буквально делает все возможное, чтобы её соблазнить, будто играет в охотника и жертву. Слепо доверяя предоставленным минутам счастья, желая растянуть их на целую жизнь, Виктория теряет рассудок, контроль, разум – все, чем может похвастаться адекватный человек.       Границы между ней и Олей установлены. Оля – жена, а она, Вика, – мать его ребенка. Но кем будет Вика, если у них с Олей появятся дети? Об этом не подумал даже Белов…