В тени

      У Фриды никогда не вызывало сомнений то, что Россия стала для неё тем, чем она мечтала: местом, которым можно управлять. Не полностью, конечно, но в этом и соль — оставаясь в тени, воплощать своё собственное представление об этом мире. Если бы хоть половина монархов обращали внимание на своих наиболее приближенных и наиболее незаметных, они бы прожили гораздо дольше. И всё же, Фрида иногда скучала. Нет, она старалась называть это не так. Она не была сентиментальной. Канцлер не имеет права даже на капельку слезы, поэтому Фрида высушила их все. И, право слово, её стоило назвать Железным Канцлером. Если бы она была императрицей, она бы умерла с мечом в руке. Но едва ли этот порыв кто-нибудь бы понял… — Прошу прощения, я, вероятно, не вовремя. Девушка едва заметно вздрогнула от неожиданного низкого, вкрадчивого голоса за спиной. На секунду безупречный образ дал трещину. Она повернулась — она вновь собрана воедино.       Высокий, смуглый, с собранными в хвост тёмными волосами и слишком тёмными зеленоватыми глазами посол не вызывал доверия, и Фрида искренне не понимала, кто-то мог повестись на россказни этого француза. Нет, разумеется, если бы не расформировали Третье от отделение… Но что о пустом — тем более, что Фрида была лучше всего Третьего отделения. Она должна охранять престол. Должна охранять… Софью. И если уж сравнивать её с верной собакой, то она — самая породистая из всех собак при дворе. — Вы что-то хотели? — прохладно осведомилась канцлер. Посол тонко улыбнулся, будто голос, ударившийся об него, был мягким и нежным. — Простите, я думал, вы дали добро на разговор, когда я вошёл пять минут назад… Канцлеры не ругаются, как солдаты, но кто сказал, что они не могут сделать это в своих мыслях? Фрида с досадой поморщилась. Надо же, она так погрузилась в мысли о власти и бытии, что совершенно не заметила гостя. Вероятно, она даже кивнула, не совсем осознавая, кому — просто не заметила. Фрида бы хотела не ответить сейчас, но промолчать на улыбку на английский манер было бы верхом неприличия. Манеры — лицо мужчины, а элегантность — сердце девушки. — Само собой, мсье Шарль, само собой, — махнув неопределённо тонкой рукой, канцлер уточнила (приказала): — Пройдёмте в сад? Здесь становится душно. Фрида не оглядывалась, знала, что посол идёт за ней. Вся её внутренняя паранойя истерично кричала о том, что спину этому человеку подставлять нельзя. От этого Фриде хотелось нервно усмехнуться. С каким-то упорным мазохизмом она шла впереди, чувствуя лопатками чужой взгляд. Она выбрала сад не потому, что в каменных стенах действительно было жарко. Просто канцлеру было жизненно необходимо сменить дислокацию. Здесь, в тени раскидистых деревьев, особенно под вечер, было невероятно красиво. И, если бы Фрида была художником, она запечатлела бы это на самом прекрасном холсте. — Мне казалось, вы любите жаркий климат. — Что заставило вас сделать такой вывод? — Я имею ввиду, мы ведь всегда помним, что было на родине, верно? — Мне казалось, вы должны любить присваивать чужие вещи? — иронично изогнула бровь девушка. В глазах посла блеснул огонёк. Канцлер не знала, хороший или угрожающий. Но француз улыбнулся. Фриде уже жутко хотелось смазать эту улыбку любыми средствами. — Я пришёл по важному вопросу, и я рад, что вы, поняв это, выбрали подобное место. Любители литературы назвали бы это страшным клише, но, поверьте, в действительности ни один шпион не был пойман в саду. даже Иуда. Фрида холодно поджала губы. Она не была слепой, и первым же делом, как почуяла неладное, навела справки. Она прекрасно знала о взаимоотношениях между императрицей и французским послом, и сказать, что это Фриде не нравилось — значит, вообще тактично промолчать. И, да, разумеется, Фрида беспокоилась о Софье. Никаких других вариантов этого глухого чувства в груди и не существовало. — Вы предлагаете мне измену? — оглянувшись по сторонам, прямо и спокойно спросила канцлер. Шарль, вероятно, такой прямоты не ожидал. По его взгляду было понятно, что эти слова заставили его растеряться, но, отдавая должное, он быстро взял себя в руки. Мысленно Фрида усмехнулась: настоящий шпион не имеет права на поблажку. Очень знакомо, не так ли? — Я предлагаю вам мир, —вкрадчивый голос проникал под кожу. Избавиться от этого было сложно. — Этот мир слишком дорого стоит. И с чего вы решили, будто он мне нужен? — Простите, тайный советник первого класса Фрида, я смею уверять, что вам он нужен.       Стан девушки был расслаблен, но внутренне она походила на натянутую тетиву лука. Если бы сейчас кто-то попробовал сорвать тетиву, она пустила бы в него смертельную стрелу. Француз не пробовал это сделать: он проникал в кровь, как яд, и Фрида была готова поклясться, что именно так он действовал с императрицей. Она не хотела быть второй. И она, уверяя себя, что дело только в первенстве, осталась на месте, когда француз скользнул к ней бесшумным шакалом и, тень бросив на её лицо, коснулся к губам. Фрида отчего-то подумала, что именно такой на вкус был запретный плод, чем бы он там не являлся: чуть сладко, проникающе, на кончике языка горчит. Фрида далеко не желает быть безвольной куклой. Она ей и не является. Поэтому она перехватывает инициативу, так властно углубляя поцелуй, что у партнера не остаётся никаких вариантов, кроме как отвечать на это. Канцлер похожа на хищную птицу. Она высасывает весь кислород из легких мужчины, притягивает его за воротник лишь сильнее, когда губы начинает жечь. Перед глазами мутнеет. Фрида разрывает поцелуй, криво улыбаясь, будто это она сейчас бьёт плетью по воле бунтующего француза. Слишком поздно она понимает, что по подбородку тонкой струйкой прокатилась рубиновая капля крови, и улыбается немного шире, делая ранку чуть больше. И почему-то именно сейчас Фриде так хочется от всей души вмазать наглому послу, так сильно, чтобы вся маска пошла страшными трещинами. Обычно люди сами раскалывались: это скучно. Хочется вырвать правду. Но Либерес собирает своё эго по осколкам, и Фриде почему-то от этого колет где-то в груди. Она не наивная девочка, чтобы ждать в саду искренних признаний после того, как сама чётко обозначила границы. Но, парадокс человека: встречая достойного соперника, хочется избавиться от масок, вместо того, чтобы укрепить броню. Может, это потому, что единственный враг найден. А лучший враг обычно становится лучшим любовником. Но Фрида разворачивается, уходя меж теней так, будто на ней корона и сейчас она озолотила неприметного малыша-Джека бобовыми зёрнами. Через плечо, однако, она оборачивается, так, что предзакатные лучи очерчивают её профиль. Она знает, что её порода не по зубам простым. Но отчего-то она также уверена, что у настоящих цыган не бывает зелёных глаз. — Я вам не советую, Шарль. Вы умный человек, и ваша затея мне ясна, как хрустальный сервиз. Ради чего? — Ради чего Иуда предавал Иисуса, целуя его в щеку? — задумчиво переспросил Шарль. Фрида не видела его лица, но голос вонзал в спину нож. — Мы с вами — соль земли, Фрида. Если лишить землю соли, то ничто больше не сможет её сделать солёною. Вероятно, нужно было остаться. Но Фрида была более, чем уверена, что, обернувшись, она обратится в соляной столб. Она исчезла, возвращаясь в каменную тюрьму. Из окна было видно смоляное небо, на которое прилипли светлячки. Детская сказка. Она давно кончилась, и бобовое растение пробило собою небеса, откуда на землю пали ангелы. Они все погибли, потому что земля была так черна, что крылья ангелов обращались в пепел, и, не в силах выжить среди жестоких людей, они умирали. Фрида бы хотела верить в иное, но никто уже не сможет срубить это могущественное растение, обвивающее мир корнями. Поистине, даже Иггдрасиль начал гнить с Земли.       Осириса порезал на куски собственный брат. Фрида не могла отделаться от ощущения, что делает тоже самое — только медленно, разрывая сухожилия с мастерским садизмом. Она, может, и походила на огненного Сета, но Сету нужен был тот, кто переправлял бы его жертв по ту сторону Нила. Мрачный, молчаливый Анубис. Анубис покинул мир, но Сет продолжал отправлять души, надеясь, что верный пёс когда-нибудь одумается и вернётся. Фрида никогда не была сентиментальной, и она никогда бы не позволила себе потерять лицо, даже зная, что пёс тьмы отныне просто утренняя дымка. Она так же горда, элегантна, властна и помогает держать трон на костях. Но если соль земли уйдёт… .....что же сделает её вновь солёною?