Dinner & Diatribes

с какого дна мы смотрим в небеса уверены что смотрят в нас оттуда нам будет худо нам сегодня худо а нас спасать – так все переписать

Свой последний день в Нью-Йорке Лекса провела в квартире Костии. Она не ожидала, что ей будет прямо-таки физически больно осматриваться, натыкаться глазами на предметы. Стопка постиранного белья на гладильной доске. Зубная щетка в треснувшем стакане. Книга на прикроватной тумбочке. Все эти бесполезные, оставленные, безжизненные вещи. Так непривычно. Лекса остановила взгляд на экране телевизора – даже ее отражение выглядело безжизненным и покинутым. Какое неестественное для человека положение. Она смотрела на него несколько долгих минут и дышала медленно и с усилием. Телевизор – не ноутбук с зрачком камеры вверху в середине, но ей все равно казалось, что этот огромный экран наблюдал за ней, пока она наблюдала за ним. Или за собой в нем. Захотелось вдруг очеловечить предметы, чтобы возникло ощущение присутствия. Слишком тихо и пусто было в этой квартире. При этом тишина каким-то невообразимым образом усиливала собственный звук и давила на Лексу, казалась громкой. Но ей не хотелось защищаться – ее руки были опущены, как две бесполезные гири. Она таскала тяжелые сумки, поэтому они немного дрожали. Ее плечи онемели. Она смотрела в телевизор, не моргая, так что глаза начали слезиться и неприятно жечь. Включать его, конечно, не хотелось, потому что не хотелось снова задумываться о том, как же все-таки это странно – Костия покончила с собой, ее больше нет, а в мире ничего не изменилось. Даже не шелохнулось. Идут новости, крутятся сериалы, знаменитости исполняют свои хиты и продолжают купаться в лучах славы, абстрактное множество людей спокойно занимается своим делом. Прямо ни одной метафизической трещинки. Лекса поморщилась, вспомнив стакан с зубной щеткой: именно он воплощал в себе всю энергетику “отсутствия”, если так вообще можно было сказать. Он и бамбуковая щетка. Костия купила ее по скидке в магазинчике эко-товаров недели две назад. Она хвасталась своими эко-привычками и все пыталась привить их Лексе, но Лекса не проявила гибкости и понимания. Планету все равно уже не спасти – вот такими были ее слова, когда она в очередной раз отмахнулась в ответ на предложение Костии перестать брать пакеты в супермаркетах. Ведь это правда. Планету уже не спасти (но отдельного человека – всегда можно), впрочем, да и бог с ней. Костию тоже уже не спасти, она больше не здесь. Ее нет нигде, ну или нет везде. Точнее, есть только одно место, где она точно есть. Лекса снова поморщилась. Если она принималась представлять себе землю, в которую… В общем, ей нельзя было этого делать – сразу же начинало тошнить. Она наконец отвела взгляд от телевизора и уставилась на кровать. Если честно, ей никогда не нравилось это покрывало – слишком колючее, да и цвет какой-то странный. Как горчичный, только немного темнее. Впрочем, ее позиция по отношению к нему теперь не имела никакого значения, ведь некому больше было противопоставить ей что-то в духе банального и тем не менее исчерпывающего “а мне нравится!”. Теперь можно было вообще никак не оценивать предметы в этой квартире. Любые их характеристики потеряли привычное бытовое значение, кроме одной – все они принадлежали Костии и были частью ее дома. Места, в котором она жила. Да, жила… Ой. Лекса до последнего не распознавала подступающую истерику. В вакууме этого пространства (именно так – здесь будто вообще не было воздуха, словно кто-то его забрал, унес с собой) она не могла анализировать всяческие оттенки своего состояния и ощущала себя так, словно вдруг стала намного примитивнее, чем была до этого. И не только в эмоциональном плане. Даже движение мыслей в ее голове как-то сбилось, и все они, следуя какой-то кривой линии, подчинились процессу наблюдения. Сиюминутные выводы от него поражали Лексу – настолько они были странными и нелогичными. У нее даже не было ощущения, что она скорбит. Казалось, то, что она испытывала, не являлось скорбью. Просто такое герметичное состояние… Она никак не могла пробить его. Сил просто не было. Даже об этом она размышляла с неохотой и усилием. С этого дня вообще многое начало даваться через усилие, порой даже дыхание. Часто хотелось просто перестать дышать. Но это была не та логика, что дыхание равно жизнь, а значит, перестав дышать, Лекса бы наконец ее лишилась. Ей хотелось перестать не потому, что она начала мечтать о смерти. Как драматично. Дело просто было в усталости. В этот день, в этой квартире, она впервые почувствовала себя очень, очень уставшей и совсем не желающей испытывать все это и проходить через что бы то ни было. Ее напряженные руки только усиливали это чувство. Лекса делала примерно по шагу в пять минут, и, хотя квартира вовсе не была огромной, добралась до шкафа Костии только через минут двадцать. Она машинально открыла дверцы, окинула все тем же бессмысленным взглядом аккуратно сложенные вещи (некоторые даже были свернуты в рулон – чтобы не помялись) и зажмурилась от резкой и неожиданной внутренней боли. Такая вспышка немного оживила ее (или даже, напротив, отняла немного жизни). Эта плотная тишина и еще этот шкаф. И еще эта бамбуковая щетка. Надо же. Она и не ожидала, что фон ее горя сделает смерть похожей на что-то в некотором смысле обыденное. Неужели это действительно так? Все осталось на своих местах, в воздухе кружились пылинки. Выйдя из транса, Лекса стремительным движением наугад вытащила один из предметов одежды и швырнула его на кровать. Кофта приземлилась на темно-горчичное покрывало с поднятыми вверх рукавами, словно повторив силуэт человека, который сдается. Возможно, как раз им сейчас была и сама Лекса, уставшая и наконец сдавшаяся своей боли – вот она, ее внутренняя поза! Каменные руки подняты вверх! Вот только свое бессилие она решила пережить с применением силы. Спустя несколько секунд еще одна вещь полетела туда же. Вскоре эта участь постигла весь хранившийся в шкафу гардероб – Лекса обрушила на него свой гнев. Впрочем, заслуженно: порядок и аккуратность ведь нужны только жизни, а со смертью… Со смертью приходит хаос. Наверное, если бы Лекса могла, она бы разрезала всю ткань на мелкие кусочки и выкинула их в окно или что-нибудь в этом роде, но, к сожалению, вещи все еще хранили в себе фантом Костии, и она не могла с ними так поступить. Поэтому она просто разбросала их по всей комнате и особенно по кровати, сначала молча, а потом начав выкрикивать какие-то проклятия и нецензурные слова. Тишину квартиры скорее всего испугало такое ее поведение, поэтому она уступила, и в почти отсутствующем воздухе раздавались только отчаянные крики Лексы. Впрочем, этот жуткий, какой-то безумный голос словно вовсе ей не принадлежал – по природе своей спокойная и сдержанная прошлая Лекса так кричать никогда не умела. Но эта – новая и непредсказуемая Лекса – была другой. Эта Лекса чуть не перевернула целый шкаф, а потом обессиленно упала на кровать и вдруг тут же вцепилась зубами в уголок подушки и начала страшно рычать и выть, как собака. Но, конечно, эта Лекса была всего лишь человеком. Она бесилась не очень долго, но в полную силу и даже порвала наволочку. Ее кулаки стучали по колючему покрывалу как раз в тех местах, где оно не было прикрыто разбросанными вещами, и коже было очень неприятно, но бившаяся в истерике (или с истерикой – неизвестно, что было точнее) Лекса не обратила на это никакого внимания. Она обошлась подобным образом и с кровью, которая в самый неподходящий момент вдруг решила потечь из ее носа. Со стороны все выглядело довольно жутко. Но, так как она была все-таки всего лишь человеком, силы ее в какой-то момент все же иссякли, и крики с рычаниями сменились беспомощными всхлипами, но и их заглушила подушка. Лекса вспотела. Волосы прилипли к ее лицу, в висках стучало, а в голове начало неприятно покалывать. Все же есть какой-то порог и для внутренней боли. Для каждого он свой. Дальше него – только безумие, потому что вынести больше просто невозможно. В свой последний день в Нью-Йорке Лекса почти приблизилась к отметке такого безумия, но только на мгновение. Ее спасла все та же усталость. Вскоре затихли и всхлипы. Она из последних сил набросила на себя часть разбросанных вещей, практически утонув в них, и уснула во всей этой куче, положив голову на истерзанную и забрызганную кровью подушку. Ей ничего не снилось. * * * Кларк не была уверена, что совместная прогулка с Лексой смогла поспособствовать какому-то прогрессу в их взаимоотношениях, но ей точно хотелось думать, что все-таки смогла. Вообще, она даже немного удивилась тому, как ненавязчиво, но стремительно в ее сознании возникла эта новая категория – “их взаимоотношений”. И как быстро вокруг нее образовалось целое облако мыслей, предположений и сиюминутных комментариев. Облако это расширялось больше всего именно в моменты, когда Кларк оставалась одна и начинала рассуждать о чем-то, что обязательно как-то было связано с Лексой. Когда же она была с ней, Кларк слишком увлекалась общением или незаметным (ей хотелось верить) рассматриванием отдельных черт ее лица или чего-нибудь еще. Проблема же этой новой категории заключалась в том, что она постепенно и довольно прочно отделялась от другой, не менее важной категории “работы” и становилась все более автономной – собственно, в этом Кларк призналась себе еще во время прогулки. При этом ей, конечно, в очередной раз хотелось думать, что в отношении взаимного интереса они с Моор шли параллельно, но та не позволяла убедиться в этом окончательно. Она умудрялась каким-то образом быть открытой и скрытной одновременно. Гриффин казалось, что в моменты их общения именно она была тем, кто задает больше вопросов, и, хотя ответы Лексы были достаточно исчерпывающими, такое положение все равно не могло устраивать ее полностью. Просто если Кларк был кто-то интересен, ее поведение становилось вполне однонаправленным и как бы однозначным, ведущим к стабильному выражению этой заинтересованности. И она почти не сбивалась с этого курса (за исключением некоторых частных случаев). Но у Лексы, видимо, все было устроено немного иначе. Она вовсе не торопилась узнать Кларк как можно лучше за отведенное время, будто полагала, что этого времени у нее еще много. А может ей вовсе и не хотелось так уж подробно узнавать ее, может она просто коротала время, порой пребывая в немом изумлении от того, что Гриффин давала такие развернутые и подробные ответы на ее случайные, первым делом приходящие в голову вопросы. Взять хотя бы тот вопрос про семью, возникший буквально из ниоткуда. Здорово же он сбил Кларк с ног! И разве Моор рассчитывала на такой эффект? Едва ли. Вряд ли, конечно, Лекса на самом деле была такой уж таинственной и непознаваемой. Но в мыслях Кларк, несмотря на всю ее отзывчивость (впрочем, порой не без заминок – очевидно, с непривычки), она именно такой и оставалась. Так странно. В последний раз Гриффин воспринимала подобным образом только своего бывшего коллегу, в которого умудрилась влюбиться на второй неделе стажировки. Но это точно был не тот случай – Моор была просто очередным интересным персонажем. Да и к тому же она была женщиной, а с ними у Кларк в основном существовало только два режима – либо честная зависть, либо искреннее восхищение. Третьего просто не дано. – Какое ваше любимое блюдо? – спросила ее Лекса после того, как они вернулись с улицы и, переодевшись, спустились в гостиную. – Такого нет, но я часто измеряю чувство голода пирогом с курицей и сыром, сделанным по маминому рецепту. Если я поела и при этом мне мысленно не хочется еще этот пирог, значит, я действительно наелась. Лекса звонко рассмеялась, и Кларк мысленно поставила себе галочку за остроумный (и честный) ответ. – Любопытно, я такого не ожидала. – А что? – Завтра я вам его приготовлю. Хочу таким образом поблагодарить вас за сегодняшний вечер. Вам известен мамин рецепт? – Нет, к сожалению, он известен только Эбигейл. – Эбигейл? – Это моя мать, – Гриффин произнесла это так, словно ответ вдруг стал напоминанием или, вернее даже, каким-то неожиданным открытием для нее же самой. Впечатление от намерения Моор моментально смазалось. Лицо той выразило секундное замешательство. – Она часто готовила этот пирог, когда я была младше. Сейчас я и она не в самых лучших отношениях. – Точно. Кажется, вы об этом как-то уже упоминали. Очень жаль, – Лекса опустила глаза и выдержала паузу. – Тогда я приготовлю что-нибудь другое? Кларк испытала облегчение от того, что никаких вопросов не последовало. Перспектива получить любимый пирог, тем не менее, все еще казалась заманчивой. Она скучала по почти забытому вкусу, но сама никогда его не готовила. – Нет, вы можете испечь и этот пирог, только по другому рецепту. Мне кажется, он не подразумевает каких-то тайных ингредиентов. – Разве что только щепотку любви, да? Моор произнесла это серьезным тоном, понизив голос и пристально, в каком-то смысле даже смело глядя прямо в глаза Кларк. У нее же сложилось впечатление, что выбранная фраза была гораздо хуже всех возможных вопросов (как раз тех, которые так и не последовали). Гриффин почувствовала себя уязвленной, словно Лекса специально сделала такое уточнение именно после того, как узнала, что она не общается с Эбигейл, словно она специально хотела задеть. Конечно, такая реакция вовсе не показалась ей адекватной – возможно, Лекса вовсе не вкладывала в свои слова какой бы то ни было подтекст. А может она имела в виду, что “щепотка любви” – это как раз то, что она, Лекса, в метафорическом смысле не добавит в этот пирог, потому что, в сущности, они с Кларк друг другу никто? Эта мысль уколола Кларк не хуже предыдущей. Она на мгновение разозлилась на себя и свою странную потребность препарировать каждую реплику Моор, ища в ней какое-то скрытое подразумевание, за которое можно было бы зацепиться. Зачем? Она не знала. Эх, если бы ей только удалось хоть раз понять кого-то, не превращая его в отражение собственных эмоций! Кларк решила сделать показательный глубокий и слегка удрученный вздох, после которого с удивлением отметила, что лицо Лексы осталось все таким же выжидающе-осторожным (обычно она не высматривала так внимательно оттенки любых эмоций на чужих выражениях лиц, но выражение лица своего работодателя пыталась прочесть с каким-то особым, порой даже нервным усилием). И снова то же предчувствие. Будто кусок бытового разговора на самом деле был не таким уж бытовым и вел к чему-то большему! Не зная, какую из своих интерпретаций такой формулировки Моор выбрать, Гриффин решила… Решиться. – Могу я задать вам личный вопрос? Ха. Было заметно, что Лекса не ожидала такого развития событий. Ее пристальный и прямой взгляд сменился хитрым прищуром (возможно, тоже показательным), но едва заметное движение челюстью все же выдало секундное напряжение от услышанного. Стало понятно, что одно упоминание абстрактного “личного” порой заставляло ее напрячься ровно так же, как и Кларк. – Можете. А я могу на него не ответить, – она слегка подняла одну бровь и невинно улыбнулась. Разумеется, Моор очень старательно охраняла свою внутреннюю “частную территорию” и настороженно относилась к вопросам, которые каким-то образом – прямо или косвенно – ее касались. Гораздо проще дело обстояло в моменты, когда решение поделиться чем-то личным было спровоцировано не такими вопросами, а ее собственным желанием сделать это. Но Кларк успокоила себя тем, что сама Лекса уже задавала ей личные вопросы (и снова тот вопрос про семью!), а значит, и она имела на это полное право. – А ваша мама – какая она? – А я разве узнала что-то о вашей, чтобы в ответ рассказывать о своей? – в голосе Моор послышались сталь и плохо скрываемая растерянность одновременно, так что Гриффин стало неудобно. – Вы узнали, что я с ней в плохих отношениях. Из этого в принципе можно сделать вывод, что с ролью матери она справляется не очень хорошо, – ее тон уже не был таким уверенным, но она все же решила идти до конца. – Либо дело не только в ней, но и в вас. – Во мне? – Это не попытка задеть, а лишь предположение, Кларк. Кажется, их разговор, так хорошо начинавшийся, постепенно менял тональность. Но… If a conversation is hard, it’s probably the one worth having! – Тем не менее, что-то вам теперь известно. И, если честно, даже это было не так просто для меня. – Я понимаю, Кларк, но дело в том, что я узнала это что-то случайно. А в вашем вопросе есть конкретное намерение, – казалось, Лексе хотелось защититься. Кларк тут же представила, как невидимая шаль (ее материальная версия осталась в кабинете) моментально накрыла ее хрупкие плечи. – Значит, все-таки не хотите ответить? Хорошо, я поняла вас. – Я этого не говорила. – Но ваш вопрос… – Он просто показался мне закономерным в контексте этого разговора, не более того. – Но вы бы не задали его с такой интонацией, будь у вас все в порядке. – Что вы имеете в виду? Так. Ладно. Видимо, не будет никакого пирога. Эта изначально не самая удачная идея на практике оказалась прямо-таки разрушительной. Еще одна версия Лексы, так внезапно открывшаяся Кларк, оказалась для нее наиболее неожиданной. Или все же нет? В любом случае, принять ее мешали растерянность и дискомфорт, вызванный резким тоном Моор. – Это выглядело как попытка защититься. Как знак того, что вся эта тема, как и мне, вам по каким-то причинам тоже неприятна. На этой реплике в холодных глазах напротив вдруг вспыхнуло пламя, будто готовящееся к тому, чтобы испепелить объект своего внимания за еще один подобный (и весьма бесстрашный) шаг. По крайней мере, примерно в таком ключе Гриффин трактовала для себя застывшее в не самом однозначном изумлении лицо Лексы. – Теперь и у меня создалось ощущение, что я нахожусь на консультации у психолога. – Не хочу показаться бестактной, ¬– да и не надо, ведь это уже случилось! – Но вы начали первой. – Вот как? И когда же? – Когда внесли комментарий о том, что причина моих проблем с Эбигейл не только в ней, но и во мне. Да уж, характер показать умеют обе! – Точно. Непрошенные комментарии никого не интересуют, – надо же, уже вторая отсылка к прошлым разговорам за последнюю минуту! Впрочем, в этот раз интонация Моор была уже совсем другой. – Да нет, на самом деле он был уместен. И к тому же правдив, – Кларк потребовалось небольшое внутреннее усилие, чтобы сделать это уточнение. – Тогда мы квиты, Кларк. Вы ведь тоже проявили проницательность, когда верно расшифровали мой, признаюсь, даже немного грубый вопрос. Так что счет один-один. Лекса вдруг вполне по-доброму усмехнулась, и в этот момент, казалось, вся комната вздохнула с облегчением. – Тогда я отменяю свой вопрос и хочу за него извиниться. Очевидно, что я переступила черту. – Нет, ведь я, во-первых, позволила этому случиться, а, во-вторых, сама сделала то же самое. Поэтому я отвечу на ваш вопрос. – И как же вы переступили черту? – Очень просто и сперва даже не заметив. Мне не стоило говорить про щепотку любви. Я не подумала, что эта фраза могла вас задеть, но поняла это только сейчас. Поэтому я тоже прошу прощения. Но как она… И ведь именно с этой фразы все и началось! Кларк окончательно почувствовала облегчение – такая внимательность со стороны Моор ободрила ее. Но это больше не было похоже на разговор ради разговора, скорее на какую-то странную игру с неизвестным призом, в которой каждый делал свой ход! И выиграть в ней мог только тот, кто знал правила. – Значит, два-два, – Кларк с удовлетворением отметила, что взгляд Лексы окончательно смягчился, и в нем, более того, даже появилась какая-то особая заинтересованность. – Так ваша мама… Какая она? Правая ладонь Лексы сжалась в кулак до побелевших костяшек пальцев, но Гриффин этого не заметила. – Молодая. Мудрая. Очень красивая. И мертвая. * * * Слабая женщина – это тоже сюжет, иногда повторяла про себя Лекса в первый месяц после своего переезда. Она полностью оплатила похороны и договорилась с отцом, что тот поможет с покупкой дома. Он выполнил обещание и, попрощавшись с дочерью, уехал обратно в Вашингтон. А Лекса попрощалась с гордостью и, сменив геолокацию в фейсбуке, а после и вовсе его удалив, без какого-либо воодушевления приступила к обустройству новой жизни и обдумыванию своего в ней положения. Горькая ирония заключалась в том, что меньше всего на свете ей хотелось стать домохозяйкой, так что она с самого колледжа старалась сделать все, чтобы максимально обезопасить себя от этого статуса. Целеустремленная и какая-то изначально самодостаточная, согласно своему плану, она довольно стремительно шла вверх по пути всяческого совершенствования и, пропорционально этому, так же быстро смогла выбить себе должность и хорошую квартиру, которую снимала и оплачивала сама. Но вот Костия была другой. У нее был небольшой бизнес, гораздо более уютная квартира, огромное желание иметь огромную семью и любимый человек по имени Роан Гриффин. Она была немного старше и не без оттенка назидательности поощряла амбиции Лексы, шутя, что, мол, в их семье все сложилось весьма гармонично: младшая дочь пошла в карьериста-отца, а старшая переняла качества матери, главной хранительницы очага – такой, по крайней мере, ее запомнили девочки. Они правда были очень близки. Вместе пережили смерть матери. Вместе переехали в Нью-Йорк. Вместе снимали квартиру в первый год, когда Лекса только поступила. Вместе пытались принять новую жену отца, и вместе потерпели неудачу в этой почти искренней попытке. А потом… Потом Костия решила выброситься из окна. Это случилось летом. Лексу попросили приехать. Те события прошли как в тумане, она помнила лишь то, что едва смогла протиснуться сквозь толпу, увидела очертания тела, накрытого плотной черной тканью, и упала, кажется, потеряв сознание. Лексе помогли подняться, какие-то женщины собрали выпавшие из ее сумки вещи (в том числе и ежедневник, который с того дня ей никогда больше не понадобился), но ноги не держали ее, она начала задыхаться – первый приступ застал ее именно в этой жуткой обстановке, и она ничего не могла сделать с этим, как и не могла перестать смотреть на… Тело. Вот так. Когда-то живой, теплый, самый близкий ей человек стал просто телом. Разве такое не случается только с другими? Она по очевидным причинам не любила вспоминать все это, но готова была поклясться, что в мельчайших деталях запомнила лица всех глазеющих на нее людей. После того странного припадка в самом центре огнедышащей толпы и начались все ее проблемы. Лекса также помнила, что с того дня часто чувствовала тошноту, если находилась среди людей в публичных местах. Луна однажды даже спросила, уж не беременна ли она, но эта попытка шутки была более чем неуместной. Лексе стало страшно, что необъяснимые (по мнению человека, столкнувшегося с этим впервые) тревожные ощущения, возникавшие в присутствии толпы и вообще каких-либо посторонних, не пройдут. И они действительно не прошли. Более того, они только усугубились, и разбираться с последствиями ей пришлось практически в одиночку. Можно было сказать, что из-за всех этих событий Лекса все же стала домохозяйкой ¬– как в прямом, так и переносном смысле. Первое время она постоянно думала о сестре – с мыслями о ней она просыпалась и засыпала (если, конечно, удавалось – проблемы со сном пришли вместе с первой в ее жизни депрессией). Ими же она отмеряла дни, каждым напоминанием (день без нее, неделя без нее и тому подобное) оставляя метафорическую насечку на отрезке этой самой новой жизни, которая, конечно, теперь являла собой лишь жалкий осколок от чего-то некогда цельного, прочного и прекрасного. Этот уродливый осколок вызывал у нее самое искреннее отвращение. Когда-то в ее жизни присутствовали завистники, недоброжелатели, высокомерные конкуренты и прочие раздражители – так вот Лекса умела их ненавидеть и делала это на редкость искусно. В мире ее карьеры и сплошного, повсеместного достигаторства такой навык ненависти считался важной характеристикой, и за него даже не было стыдно. Он закалял, но тогда Лекса даже не предполагала, что однажды главным объектом этой ее виртуозной ненависти станет она сама. Ее удивляло то, что после ухода Костии она больше не могла вписать ее фигуру в какие-то земные, привычные категории, и при этом не могла и преодолеть их, когда думала о ней (а делала она это, как уже было сказано, постоянно). Лекса часто размышляла о том, что для ее покойной сестры больше не существовали такие понятия, как день и ночь. Костия больше не ходила на работу и не пользовалась своими личными вещами. Но при этом Лексе удобно было думать о ней, как о человеке, привычки и рутина которого совсем не изменились после смерти: работа, сон, пробуждение, распорядок дня… Это было очень странно и непривычно. Удобно было думать, что Лекса при желании могла бы однажды с ней встретиться, поговорить, провести время как раньше. Она мысленно помещала Костию в сферу своего быта, сферу, которая до трагедии была естественна и для нее, и, таким образом, сестра словно продолжала существовать в одной плоскости с Лексой, как бы наравне с ней. Думать же о Костии вне рамок понятного земного мира никогда не получалось. Умом Лекса понимала, что ее сестра просто исчезла, самоуничтожилась, что не было больше никакого, даже воображаемого мира, где она могла бы находиться. Это были лишь спасавшие ее потрясенную психику выдумки, почти детские сказки о другом мире, который был совсем как земной, ее романтизированные фантазии, смягчавшие боль. Просыпаясь, Лекса смотрела в потолок (ее прозаическая альтернатива бескрайнему голубому небу) и первым же делом шептала в пространство пожелание доброго утра для Костии. Засыпая, она желала ей спокойной ночи. Иногда, если было особенно тяжело, она представляла себе собственный аналог рая, который был похож на одну большую деревню около очень красивого хвойного леса. Там были длинные столы, за которыми сидели сытые, здоровые и счастливые люди, бесконечно долго разговаривающие друг с другом обо всем на свете. Лекса представляла, что Костия была где-то среди них, сидела вот так в каком-нибудь прекрасном белоснежном (тут в ее воображении прямо-таки напрашивалась параллель с ангелом) одеянии и прекрасно проводила время. Ей хотелось верить, что и она смогла бы попасть туда после своей смерти, и там бы ей, конечно, позволили сесть за один стол с сестрой и начать их собственный бесконечный разговор, в котором она получила бы ответы на все ее вопросы и вспомнила все лучшие моменты их жизни в Нью-Йорке и дома. А с наступлением ночи Костия бы проводила ее в их новый, очень уютный и светлый дом, построенный специально для них двоих, и они бы легли на большую и удобную кровать, обнявшись, как в детстве, и тут же уснули. А потом они бы проснулись без будильника, выспавшиеся и полные сил, и Костия бы проводила ее в другой дом, где жила их мама, и после встречи они бы сели за стол рядом, очень близко друг к другу, принявшись снова разговаривать, прерываясь лишь на легкую прогулку и дегустацию всяческих вкусных, хорошо приготовленных блюд. В страданиях Лексы был еще один очень важный момент, о котором стоило упомянуть (едва ли не в первую очередь). Она была уверена, что в смерти сестры был виноват ее возлюбленный – этот грубый, развязный и импульсивный человек с вечной ухмылкой на смуглом самодовольном лице и спутанными волосами до плеч. Они часто ссорились. Возможно, Роан даже поднимал на Костию руку – во время одного из совместных ужинов Лекса разглядела странные ссадины на его костяшках, но не решилась затрагивать эту тему в разговорах с Костией – да и та все равно не созналась бы, отчасти и потому, что, видимо, слишком буквально понимала фразу “личное – не публичное”, а еще всячески оправдывала каждый плохой поступок Роана, придумывая все новые и новые объяснения его порой совершенно неадекватному поведению. Это была несправедливая, совершенно слепая любовь. Лекса ненавидела Роана. Сначала, еще при жизни Костии, ее неприязнь проявлялась в едком сарказме и колких, точно выверенных фразах, задевающих его мужское эго, на что он отплевывался лишь жалкими и слишком буквальными шутками и тирадами на тему ее ориентации. После трагедии Лекса приехала к нему и, снова плевком в лицо, услышала едва ли не чистосердечное признание: мол, да, изменил, а она узнала, но этому событию предшествовал еще один скандал, так что по природе своей не в меру чувствительная Костия не выдержала. Такое сумбурное объяснение вовсе не показалось Лексе исчерпывающим. Роан (кстати, к тому моменту уже изрядно выпивший) позволил ей ударить себя. Удар был сильным – рука Лексы болела еще пару дней после. Но это было сущим пустяком по сравнению с тем, как больно ей было внутри! Любые слова пасуют перед таким переживанием, таким горем! Она пообещала, что отомстит ему, но этот отвратительный человек казался в буквальном смысле неуязвимым, а силы Лексы как раз только начинали заканчиваться. А потом она узнала, что у него тоже есть родная сестра. * * * На следующий день после прогулки и неоднозначного вечернего разговора Моор заболела. За ужином она отказалась от своей порции ризотто с морепродуктами и лишь выпила чашку зеленого чая, выглядя при этом сонной и подавленной. Казалось, ее глазам опротивела обстановка кухни, так что они оставались либо полузакрытыми, либо угрюмо опущенными в пол. Веки с просвечивающими венками трепетали, и слегка дрожавшая рука прикрывала их, временами накрывая лоб. Ее кожа была бледнее обычного. – Неважно себя чувствую, – хрипло подтвердила очевидность Лекса, заметив встревоженный взгляд напротив. – Температура? – Не знаю. Не мерила. – Знобит? – Знобит. – Вам нужно в постель. Где находится аптечка? – Я очень давно не болела, – медленно произнесла она, словно и не услышав слова Кларк. – Уже и забыла, каково это. Даже не думала, что у меня настолько низкий иммунитет. – Вам нужно было теплее одеться вчера. – Мне казалось, я была тепло одета. Вы даже вынудили меня вспомнить о существовании куртки. Она с подкладкой. Из флиса. Мне было нормально. – Так что насчет аптечки? – Крайний шкафчик справа, – Лекса небрежно махнула рукой куда-то в сторону. – Там градусник и лекарства. Надеюсь, у них еще не истек срок годности. – Вам помочь добраться до спальни? На самом деле Кларк в каком-то смысле было даже приятно взять ситуацию в свои руки, хотя, конечно, при этом она чувствовала легкий укол вины. Но во взгляде Лексы не было и намека на укор – только усталость и рассредоточенность, поэтому Кларк проигнорировала дискомфортное чувство и сфокусировалась на мысленном плане лечения, одним из первых пунктов которого значилось оценить масштаб проблемы ¬– измерить температуру. – Будете лечить меня? – Лекса, как показалось Гриффин, посмотрела на нее с недоверием. – Если позволите. – В моем арсенале слабость и отсутствие выбора. Потому отдаюсь в ваши заботливые руки. От последней формулировки в животе Кларк как-то странно потянуло. Она с шумом отодвинула стул, встала и, тут же смутившись, протянула Моор ладонь. – Вы поняли меня буквально, да? – оставшаяся неподвижной Лекса слабо улыбнулась, но ее покрасневшие глаза остановились на ладони с тревогой, будто Гриффин могла сейчас же сжать ее в кулак для удара. Заметившей это Кларк стало неловко, и она убрала руку. – Все в порядке, я дойду сама. Но буду благодарна, если вы принесете градусник и таблетки. Нет сил ничего искать. – Хорошо. * * * Дверь в спальню казалась порталом в потусторонний мир. Кларк даже не предполагала однажды оказаться здесь. Она постучалась и, получив разрешение, медленно вошла в темное и душное помещение. Внутри пахло духами Лексы и чем-то вроде благовоний. Она успела разглядеть туалетный столик, на котором лежала целая коллекция колец, цепочек и прочих украшений, несколько картин неизвестных ей художников, внушительное количество свеч, огромный шкаф наподобие того, который она видела в кабинете, с наброшенными на дверцу вещами, и очередной ковер ручной работы почти во весь периметр комнаты. Детали рассмотреть не удалось – практически сразу же перед ней возникла Лекса. – Вам стоит переодеться во что-то полегче. – Почему? – Так нужно, чтобы температура спала. И не накрывайтесь плотным одеялом. Кларк, угадавшая (впрочем, это было просто) намерение Моор подойти к шкафу, снова оказалась у двери, собираясь выйти. – Не стоит, можете просто отвернуться. За ее спиной послышался шорох. Тяжело сглотнув, Гриффин представила, как Лекса снимает с себя плотную кофту. Вот она бросает ее на кровать, поправляет волосы, открывает дверцу и на пару секунд замирает в нерешительности. Затем она достает нужную одежду, переодевает низ, после верх, поправляет спавшую бретельку… Сердце Кларк стучало так громко. Казалось, она вся превратилась в какой-то оголенный нерв – или как там говорят в таких случаях? Течение времени, эти пару минут, пока Моор переодевалась (ее дыхание немного участилось от усилий, и Кларк расслышала это), ощущалось физически, проходило через все ее тело. Ее ноги слишком быстро затекли. Прямоугольник двери от долгого взгляда на него превратился в темное пятно. Лучше бы она просто вышла и дождалась снаружи – стоять вот так спиной и в напряжении улавливать малейшие шорохи было пыткой. Наконец, Лекса закончила. – Можете поворачиваться. Я все. Гриффин послушно развернулась на пятках и тут же застыла в изумлении. Проанализировав всю свою, несомненно, огромную коллекцию домашней одежды, Моор остановилась на атласном комплекте черного цвета: короткие шорты и майка с бретельками. Ее выбор был закономерным, но ничего не имевшая против Кларк все же смутилась. Ей еще не доводилось видеть столько участков тела, не прикрытых одеждой. Тела, принадлежащего Лексе. Ой. Кларк вспомнила тот болезненный эпизод в ванной, попытавшись сравнить две картинки, и пришла к выводу, что хуже Моор в полотенце после душа по уровню неловкости не может быть ничего. Она нервно усмехнулась про себя – столько раз ведь уже видела девушек в пижаме, купальнике, да даже вовсе без одежды, к чему это смущение? Никакого ответа в ее голове не последовало, и она решила отнести этот вопрос к категории риторических. Просто это ее странная заказчица, вот и все. С ней, очевидно, всегда все не как с другими. И в отношении реакций тоже. – Все в порядке? – взгляд Лексы выглядел обеспокоенным. – Да, конечно, – голос Кларк немного подвел ее при ответе. Она подошла к кровати, но не слишком близко. Моор заняла совсем небольшой ее участок и легла, подняв колени к груди и обхватив их рукой. Ее волосы разметались по подушке, а лоб покрылся испариной. Гриффин обратила внимание на ее тело: острые колени, тонкие запястья и лодыжки. И ведь такой была вся Лекса: тонкой. Хрупкой, словно предмет, требующий к себе самого бережного обращения. В этом смысле ее глаза, в противовес сказанному, будто компенсировали эту телесную хрупкость: в них таилась такая глубинная, такая темная сила, что взгляд порой буквально пронизывал и пронзал зрением объект своего внимания. Разумеется, чаще всего этим объектом была именно Кларк. Она называла взгляд Лексы сплошным взглядом. Такое наименование казалось абсурдным, но именно оно подходило лучше всего. Кларк хотелось избежать клише и – иногда – этих самых глаз. Она приблизилась и протянула Моор градусник. Та приняла его с какой-то угрюмой покорностью, словно злилась на саму себя за то, что заболела. Или на Гриффин. Может ее присутствие в этой комнате только усиливало дискомфорт? Лекса слабым жестом указала ей на внушительного вида кресло – светло-коричневое, кожаное, с сиденьем, обтянутым чем-то наподобие вельвета на оттенок темнее. Кларк послушно села на самый его край и выпрямила спину, воздержавшись от того, чтобы положить руки на потертые от времени подлокотники. Было странно: она ждала момента, когда Моор укажет на дверь (ну, может, не так категорично – скорее попросить оставить ее одну), ждала шанса наконец испытать облегчение в одиночестве, но одновременно с этим хотела остаться, посидеть с Лексой подольше в такой мрачной комнате, наполненной ее запахом и присутствием. Хотела успеть разглядеть окружающие предметы, обстановку – когда же еще возникнет такая возможность? Спальня Лексы казалась воплощением, квинтэссенцией ее существования… Так вообще говорят? Даже если нет – так это ощущалось, ведь после неоправдавшихся надежд, связанных с кабинетом, Кларк с удовлетворением пришла к долгожданному выводу: вовсе не то место было сердцем этого дома. Но сейчас ей казалось неуместным вертеть головой по сторонам в приступе внезапного (или подготовленного) любопытства. Она сосредоточила все внимание на Лексе. Свет от старомодной лампы на глянцевом столике падал ей на лицо, отражаясь во влажных глазах двумя маленькими огоньками. Лекса смотрела куда-то сквозь Гриффин. – Пожалуйста, посмотрите. Я не могу разглядеть, – она протянула градусник. Кларк приблизилась в одну секунду. Наклонившись, она почувствовала, что от Лексы пахло чем-то свежим. Приятный, чистый запах. Вряд ли она успела надушиться. Казалось, это был запах ее кожи, которым пропиталась тонкая ткань атласной пижамы. – Повышенная температура. Тридцать восемь и пять, – Кларк попыталась сказать это как можно более сожалеющим тоном. – У вас есть замороженные ягоды? Варенье? – Да. А что? – во взгляде Лексы читалась растерянность. Кларк решила, что это было связано с тем, что она стояла слишком близко, буквально нависала над ней. Она села обратно. – Я сейчас сделаю морс и принесу вам. Нужно будет пить как можно больше жидкости. А пока выпейте это. Моор нехотя приподнялась, села и приняла нужную таблетку. Короткие вьющиеся волоски около ее висков были влажными. Она утерла пот со лба и задержала на нем ладонь с глубоким вздохом неудовлетворения. Ее грудь тяжело вздымалась, и Кларк могла видеть ее очертания через эту дурацкую, хотя и красивую ткань. Ее очень взволновало это пустяковое обстоятельство – ей еще не приходилось намеренно обращать внимание на чужую женскую грудь и… Так, это уже слишком. Кларк забрала стакан, виновато опустив глаза. Она успела поймать себя на каком-то новом, странном ощущении, заметила новое направление своих мыслей, но сами мысли распознать не могла. И сформулировать – тоже. В этом секундном осознании было что-то неправильное, и она поморщилась. Хорошо, что Лекса ничего не заметила: она уже легла обратно, накрывшись краем покрывала. Кларк вышла. Внизу, с включенным светом и открытым окном, она смогла перевести дух. Ее ладони немного дрожали (она заметила это, когда начала высыпать ягоды в тарелку). Когда морс был готов, она поднялась и без стука вошла в спальню. Неуловимый, но уже привычный запах Лексы обступил ее. Гриффин больше не замечала духоту – казалось, душно было не в комнате, а внутри нее самой. Она надеялась, что Моор уже уснула, а значит, ей оставалось только поставить кувшин со стаканом и выйти. – Это просто невероятно, насколько жизнь ощущается как бремя, когда болеешь. Увы. Лекса, конечно, не спала. – А в остальное время нет? – Кларк с невозмутимым видом поставила морс на столик рядом с лампой и села в кресло. – В остальное время такой вывод заслоняют от меня работа и повседневные дела. А теперь я с ним один на один, еще и плохо себя чувствую. – Как раз поэтому он и возник у вас в голове. Вот станет лучше, и вы забудете про эту мысль. – Да вы вся прямо излучаете позитив, – Лекса слабо улыбнулась, развернувшись к Кларк. – В мою голову сейчас лезут только самые грустные мысли. – Может тогда вам лучше поспать? Сон способствует выздоровлению, – Гриффин расслабила спину и расположилась поудобнее. – Не хочется. – А чего тогда хочется? Будете морс? – Позже, – Моор подняла глаза к потолку и задумчиво прикусила губу. – Если у вас есть дела, вы можете идти. Я не хочу вас задерживать. – У меня нет дел. Если вы не хотите спать, может тогда… Может тогда поговорим о чем-нибудь? – Давайте. Кстати, вы заметили, что возможностей для разговора стало больше? И еще в такой нереальной, казалось бы, обстановке. На природе. В моей спальне. Удивительно. В первой я даже и не могла представить себя, а во второй вас. – Да, удивительно, – машинально повторила Кларк. – А вы часто говорите с кем-нибудь? Не знаю, с друзьями, например. Как же все-таки удачно и ненавязчиво она внесла такое уточнение, вспомнив все свои вопросы по этому поводу! – Ну, я часто говорю сама с собой, – Моор издала смешок. – А вот друзей у меня нет. – Почему? – Кларк надеялась, что ее любопытство не заденет Лексу. Она все еще помнила неоднозначные последствия вопроса о ее матери. – Почему? – Лекса придвинулась к краю кровати, так что одна ее нога теперь свисала с него. Гриффин рассмотрела цвет педикюра – красный. – Знаете, мне кажется, что многие люди очень любят приписывать себе роли, подразумевающие исключительность. Меня никто не понимает, меня все ненавидят. Что-нибудь в этом роде. Наверное, я одна из таких людей, потому что мне тоже часто кажется, что меня никто не понимает. Либо это я не хочу понимать других. И это одна из причин, почему у меня нет друзей. Моор словно забыла о плохом самочувствии. Теперь она вовсю смотрела на Кларк, и взгляд ее был каким-то особенно серьезным. – А у вас, наверное, много друзей, – небрежно предположила она. – Вовсе нет. У меня их тоже нет. Брови Лексы поднялись в немом изумлении. – Правда? – Да, а что вас удивляет? – Мне сложно в это поверить. Просто вы кажетесь такой харизматичной и легкой на подъем. Я думала, что при таких и не только качествах… Хм. – Увы, тут я тоже не особо преуспела, – Кларк грустно улыбнулась. – На самом деле дружба всегда казалась мне самым лучшим видом взаимоотношений. В паре один часто пытается переделать другого под себя, в отношениях с родителями слишком… Слишком много ожиданий с их стороны. Только в дружбе не нужно подстраиваться и быть удобным. Она будто толерантнее всего… Либо я просто идеализирую. В любом случае, нормально проверить эту гипотезу мне пока не удалось. – Вы очень хорошо сказали. Друг может видеть возможность человека и помочь этой возможности осуществиться, подарить человеку самого себя. Искренне… – Моор откинула покрывало. Лямка майки сползла с ее плеча. – Впрочем, от таких рассуждений только хуже. Она снова издала смешок, продолжив разглядывать Гриффин – теперь уже с легким замешательством, которое осталось незамеченным. – Еще грустнее, что мы одиночки? – Пожалуй. И так я сильнее ощущаю кризис. – Кризис? – Да. Что-то наподобие экзистенциального. Я думаю, в моем положении я имею на него право. – А в каком вы положении? – Ну, знаете… Я приближаюсь к третьему десятку, а у меня ни друзей, ни семьи, ни карьеры, ни нормальной жизни. Что там еще подходит под бытовое понятие успеха? У меня в любом случае этого нет. Дни просто уходят, а я остаюсь. Это бьет по моему самолюбию, когда я начинаю сравнивать себя с другими. – Можете сравнить себя со мной и утешиться. Они одновременно улыбнулись, однако по Лексе было видно, что эта тема действительно, если не задевает ее, то заставляет испытывать лишний сейчас дискомфорт. – Даже не представляла, что у нас с вами столько общего. Знаете, – она утерла пот со лба и тяжело вздохнула. – Я много думала о вчерашней прогулке. – И к каким выводам вы пришли? – Кларк стало совсем жарко. Казалось, свет от лампы нагревал застывший воздух. Ее быстрый взгляд снова остановился на ногах Лексы. Почему-то непременно захотелось представить, как она касается их, делая массаж. От этой неконтролируемой мысли у нее захватило дух, и она снова выпрямилась. – К неутешительным. Для меня. – Почему же? – Когда через щели в моем убежище начинает просвечиваться жизнь, я хочу заткнуть их, потому что это заставляет меня хотеть ее еще больше. Понимаете? – Да, примерно… Но почему это плохо? И как только Лекса не утомляется, выражаясь таким витиеватым способом? Стоит в очередной раз упомянуть, что ее манера говорить импонировала Кларк. – Потому что я не могу… Не могу так. Я теперь хочу быть на улице чаще, но это тяжело для меня. Я не могу просто взять и начать жить как раньше, к тому же я слишком привыкла к своему образу жизни. И у меня есть барьеры, через которые я, наверное, еще не готова переступить. Осознавать желания, причем весьма незамысловатые, и понимать при этом, что их осуществление пока невозможно… Этот конфликт внутри меня как-то особенно обострился после прогулки с вами. Казалось, такой честный монолог совсем вымотал ее. Она измученно прикрыла глаза. – Если бы я знала, что вам будет так тяжело, я бы ни за что не предложила. Зря я это сделала, – беспомощный вид Лексы только усилил в Кларк чувство искреннего сожаления. – Нет, вовсе не зря. Я прекрасно провела время. Просто захотелось поделиться… Захотелось поделиться размышлениями. Я думаю, причина моего резкого упаднического настроения, как вы и сказали, в моем плохом самочувствии. Эти мысли скоро уйдут, я уверена. Лекса продолжала держать глаза закрытыми. Ее дыхание постепенно успокаивалось. Гриффин решила, что она засыпает, и не стала комментировать сказанное. Она оказалась права. Но каково же было ее удивление, когда спустя несколько минут тишины и робкого разглядывания спящей она услышала сонное: – Кларк. – Да? – она на всякий случай тут же переместила взгляд на стену. – Мне нравится разговаривать с вами. Произнесенное хриплым голосом признание (ладно, просто фраза) казалось вполне самодостаточным, но Гриффин не могла не добавить: – Мне с вами тоже. Прошло еще несколько минут. Моор окончательно заснула. Надо же, ее лицо выглядело настороженным даже во сне! Кларк не удержалась и укрыла ее получше, случайно коснувшись плеча рукой и тут же отдернув ее, как если бы она обожглась. Она решила сейчас же уйти к себе, чтобы спокойно все обдумать. Что именно? Сложно было сказать – если честно, она и сама еще не знала. Но одно ей было известно наверняка – то самое облако мыслей, спровоцированное ее заказчицей, становилось все больше и, казалось, было уже размером с эту спальню. Кларк вдруг впервые захотелось испытать зависть – к фигуре Моор, к ее породистой, редкой красоте, к ее изящному и не деланному обращению со всем, что ее окружало – с самим миром, который, впрочем, по невыясненным пока причинам так несправедливо с ней обошелся. Чувство зависти было бы для Кларк показателем нормы, но, увы, она испытывала совсем не его. Что-то другое, что-то неизвестное и совсем непонятное теснилось теперь внутри нее, заставляя испытывать тоску и желать чего-то неопределенного. Как это было странно, как волнительно! Она обреченно вздохнула, налила морс в стакан и, подвинув его поближе, на цыпочках вышла из комнаты. Когда дверь издала тихий скрип, Лекса открыла глаза.