Dinner & Diatribes

Ты можешь войти и сесть. Здесь все, что захочешь, есть. Когда все зайдут гурьбой, Ты встретишься здесь с собой. Заглянешь в третий кувшин, В нем сила твоей души, Белой, как молоко, И станет тебе легко.   Но только загвоздка в том, Что трудно найти мой дом…

Кларк проснулась позже обычного с зажатым между ног одеялом, наполовину расстегнувшимися пуговицами на пижаме и тяжелым ощущением где-то в самом центре головы. Казалось, само солнце обнимало ее растянувшуюся на кровати фигуру. Сощурившись, она засмотрелась на то, как лучи проходили через легкие занавески и давали сдержанной белой стене ее временной комнаты причудливый узор. Утром мир всегда казался таким дружелюбным и многообещающим. Настолько, что ее пассивного усилия мысли даже хватило на такие поэтичные сравнения. Она потянулась за телефоном, на автомате просмотрела скудную ленту новостей и даже смогла прогрузить чьи-то фотографии со стажировки в Лондоне. Это уже казалось ей пошлым. Лондон. Не то что Уайлдсберг и работа у замкнутой девушки с ментальными проблемами и отдельной гардеробной для домашней одежды... Впрочем, Кларк тут же одернула себя – ей больше не хотелось мысленно делать из Моор какого-то карикатурного персонажа и заострять внимание на ее особенностях. И вообще – нет у нее никакой отдельной гардеробной. Ну, может только ящик. Или несколько?   Ей даже почудилось, что в комнате пахло духами Лексы (что, теоретически, конечно, было невозможно). Она прислонилась носом ко второй подушке и медленно вдохнула. Странно. Ее запах был где-то совсем близко, витал в свежем утреннем воздухе – окно было открыто – и Кларк неосознанно захотелось найти то место, где он был различимее всего. Но он был слишком неуловимым, слишком тонким, а она – еще слишком сонной и рассредоточенной. Наверное, ей и вовсе показалось. Вчера вечером она так долго вдыхала его, сидя близко к Моор, что он, должно быть, фантомом въелся в ее сознание и теперь мерещился повсюду. Она надеялась, что эти духи были редкими. Просто не хотелось после выполнения работы, какие-нибудь пару недель спустя, ловить знакомый запах в толпе и подавлять воспоминания. Обонятельная память порой могла быть беспощадна. В ее сознании у этих духов навсегда будет только один обладатель.   Она вошла в утро поэтапным подъемом с кровати и медленным выпутыванием себя из одеяла. Когда самая сложная часть была позади, она нащупала тапочки и шоркающими шагами отправилась в ванную. Голова гудела, и Кларк поймала себя на мысли, что сейчас была похожа на робота. Плохо собранного робота без подзарядки и навыка распознавания препятствий. Конечно, это было не только ее личное утро. На автомате потянув за дверную ручку ванной, она тут же это поняла. Первым, что увидели ее глаза, державшиеся на уровне пола, были ступни. После тонкие щиколотки, подкачанные икры, едва заметные вены и, наконец, край белоснежного полотенца (за него отдельное спасибо).   Лекса. После душа. С потемневшими от влаги волосами и стекающими по коже каплями воды.   Она заметила Гриффин не сразу, потому что была занята разглядыванием своего плеча в запотевшем зеркале. Сначала Кларк даже подумала, что она просто любовалась собой, но уже спустя мгновение смогла рассмотреть маленькое бледное пятно синяка чуть правее ее ключиц. Еще секундной позже ее глаза наткнулись на глаза Лексы в отражении, и прежде задумчивый взгляд той прояснился. Она встревоженно обернулась, словно ее созерцание нарушила не Кларк, а какой-то серийный убийца. Хотя, наверное, в ее мыслях между ними сейчас стоял знак равенства – Кларк была убийцей. Убийцей покоя, нарушившей закон личного пространства. Но сама она, напомним, продолжала думать о себе как о роботе. С заторможенной операционной системой. Очень заторможенной. Странно было вот так видеть Лексу прямо с утра на ее этапе подготовки к предстоящему дню. Эту неокончательную ее версию: с немного припухшими после сна губами, патчами под глазами и сияющей после умывания какими-то уходовыми средствами кожей. В этом, если честно, даже было что-то по-своему уязвимое. Оттенок этой уязвимости промелькнул в ее немигающем взгляде, когда она хрипло произнесла свою первую фразу.   – По привычке не закрыла дверь. Впредь буду внимательнее.   – Простите за вторжение, – Кларк так и замерла на месте. – Я как-то даже и не учла, что внутри кто-то может быть. Забыла.   – Кто-то вроде хозяйки дома, решившей принять душ, как и в любое другое свое утро? Не думала, что мое присутствие в собственной ванной вас настолько шокирует, что вы вот так застынете у входа.   Что-то резкое сжалось и разжалось внутри Гриффин после этих слов. Голос Моор с утра казался грубее, словно ей требовалось время, чтобы разговориться и сделать его мягче и бархатнее, а потому и слова, которые она произнесла, возможно, без прямого укора, звучали категоричнее. Кларк предпочла стыдливо опустить глаза вместо ответа, выйти и закрыть за собой дверь. В ее животе как-то странно заныло, даже легкие словно заболели изнутри. Источник эмоции и степень ее реакции были неравносильны. Она всего лишь задумалась и не вышла сразу же, и Лекса всего лишь уклончиво указала ей на это. Но ощущалось все так, будто... Сложно было описать.   Она в спешке вернулась в комнату, захлопнула за собой дверь и начала нервно заправлять кровать в попытке отвлечься. Почему-то отделаться от образа Моор в полотенце, с влажными волосами и босиком было сложно. Кларк словно увидела что-то такое, что не должно было быть увиденным. Она смутилась от собственных мыслей, ее ладони вспотели, и ей пришлось несколько раз вытереть их об плотную ткань покрывала, словно в этом был какой-то смысл. Через несколько минут она услышала звук осторожных шагов в коридоре. Лекса всегда передвигалась так аккуратно и едва слышно, будто подкрадывалась, хотя походка ее при этом была спокойной и размеренной – Гриффин заметила это еще вчера на улице. Ей пришлось в спешке схватить телефон и первым же движением открыть папку сообщений, сделав вид, что она сосредоточенно набирает кому-то письмо. Будто Моор могла ее видеть, еще не подойдя к комнате. Должно быть, она пришла добить ее. Робкий стук в дверь заставил Кларк затаить дыхание.   – Входите, – просипела она, пересев на дальнюю от входа сторону кровати.   В дверном проеме показалась правая сторона лица Лексы. Она не переступила порог. Остальную часть ее тела прикрывала дверь.   – Извините, если я звучала грубо, Кларк. Я не хотела укорять вас.   – Хотя вам стоило бы. Я не знаю, почему я сразу не вышла. Вы в полотенце, только после душа, а стою вот так. Как не знаю кто, – телефон все же оказался бесполезен, и Кларк небрежно отбросила его в сторону. Она еще несколько секунд бессмысленно смотрела на него, будто ожидая, что он может ожить и начать двигаться. Но этого, конечно, не произошло. Ей все-таки пришлось перевести глаза на Моор.   – Но ведь я не была голой. Значит, все в порядке.   Голос Лексы смягчился, она подняла вверх одну бровь и говорила так спокойно, словно произнесенное было какой-то очевидностью, не нуждающейся в пояснении. Что-то в ее фразе, тем не менее, заставило Кларк волноваться еще сильнее. Слово “голой”. Оно резало слух.   – Кларк, все нормально? – Моор нахмурилась, очевидно, не распознав причину ее замешательства.   – Да, я просто не выспалась. Пустяки, – она сказала правду. Вдобавок ее мышцы болели так, будто вчера она бегала кросс, а не сидела на диване с бокалом вина.   – Долго не могли уснуть?   – Нет, уснула сразу же, просто сон был какой-то… Беспокойный, и я толком даже не ощутила, что вообще спала.   – Может дело в вине? У меня похожее состояние.   – Может.   – Тогда начните сегодня позже, а после завтрака попробуйте поспать. Если хотите, конечно.   – Спасибо, я попробую.   Лекса кивнула и медленно закрыла дверь. Если честно, наивно было полагать, что у Кларк получится заснуть после такого инцидента. Конечно, для Моор это было не так очевидно, возможно, она вообще не придала ситуации значения и, извинившись, как бы закрыв для себя вопрос, тут же о ней забыла. Но Гриффин хранила память о собственной неловкости еще пару дней после этого. Но, что самое дурацкое – ей не давало покоя не чувство стыда, а знание того, как выглядела… Как выглядела Лекса после душа. В полотенце. С мокрыми волосами. Босиком.   Это ощущалось как вторжение в личное пространство.   *  *  *   Если бы кто-нибудь особо заинтересованный попросил Кларк объяснить, почему ее любимым временем суток был вечер, она бы с воодушевлением метафорически подметила, что к вечеру ткань дня разглаживалась. Она любила именно эту гладкость. Утро ощущалось как скомканное, сонное и беспокойное время. Да, оно было и временем, означавшим, что все еще возможно (сделать и успеть), но Кларк, которая предсказуемо была прокрастинатором, считала это знание бесполезным. У середины дня тоже были свои складки, заботы, обязанности, и только к вечеру, когда небо становилось матовым, а цвета приглушенными, все углы сглаживались. То, что сделано, уже было сделано, а что нет – успешно отложено на завтра. День для Гриффин был только преамбулой, как бы вынужденным этапом. И она, работавшая раньше стабильно с восьми до шести, ценила момент своей маленькой, частной свободы вечером после возвращения домой.   Раньше она больше любила первую половину суток. Когда была еще ребенком. В их старом доме тоже были плотные шторы, и ей нравилось медленно отодвигать их в особенно солнечный день и открывать свету их немного захламленное пространство. В таком освещении их дом казался таким дружелюбным, таким родным. Через призму ее тогдашнего детского восприятия таким дружелюбным и располагающим к игре казалось вообще все. Исключение составляла только темная и от того подчеркнуто “взрослая” и чужая спальня Эбигейл. Но на то она и была комнатой родителей. То есть, матери. Теперь, спустя столько лет, в таком ключе воспринималась спальня Лексы. Дом никогда не был для Кларк каким-то созерцательным явлением. Даже напротив – принципиально не созерцательным. Как место, пространство и персонификация. Ему всегда было что-то нужно, и Кларк приходилось быть деятельной и умеющей скрывать раздражительность, когда требовалось, чтобы смочь внести свой (бытовой и эмоциональный) вклад в сохранение хрупкого внутреннего баланса их семьи. Для нее всегда находилось дело, занятие, поручение, пара глаз, наблюдающих со стороны. С переездом ситуация изменилась и понятие домашнего уюта на какое-то время утратило свое значение. В общежитии у Гриффин почти не было личного пространства. Полноценно ей принадлежали только книжная полка, шкаф для вещей и половина стола, так что в какой-то момент она попросту перестала обращать внимание на обстановку. К тому же, больше никто за ней не наблюдал. Даже когда ей удалось снять квартиру, все осталось прежним – она использовала ее только для сна и еды, а остальное время обычно проводила в мастерской и на работе.   Но дом Лексы был другим, как раз располагающим к созерцанию. И сама Кларк ощущала себя в нем иначе, снимая слой за слоем эту невидимую мутную пленку с окружающих предметов тем, что обращала на них внимание. Вот перед ней была массивная плитка песочного цвета с красивым рельефным узором в ванной, над зеркалом там же – матовый квадратный светильник с цепочкой снизу и завершающей ее деревянной бусиной, за которую все время хотелось потянуть по поводу и без. Даже смесители каждый раз почему-то бросались в глаза – такие старомодные, с раздельными кранами для горячей и холодной воды, вмонтированными в глубокую пожелтевшую раковину   Гостиной для полной картины не хватало только камина. В свободное от онлайн-работы время или пока Кларк занималась стеной кабинета, Лекса приходила сюда почитать, так что Гриффин даже могла судить о ее литературных вкусах по забытой на журнальном столике книге. В прошлый раз это была пьеса “В ожидании Годо”, а спустя два дня Кларк разглядела на другой потрепанной обложке “Федру” Расина. Кажется, Моор сосредоточила свой интерес на драматургии. Но это неточно. Иногда она просто дремала на диване, накинув сверху шаль и задрав длинные ноги на кожаный подлокотник. Кларк узнала об этом, спустившись однажды на кухню за водой. В тот же день она замарала один из граненых стаканов краской, которую, к своему ужасу, почему-то так и не смогла оттереть. Заметившая это Лекса махнула рукой и поставила его в ванную, поместив в него свою зубную щетку. Щетка Кларк все еще была в ее косметичке. Каждый раз доставать ее из пластикового футлярчика было неудобно, но она быстро привыкла. Ей все еще не хотелось вносить в пространство признаки какой бы то ни было совместности (две щетки в одном стакане со стороны выглядели так, будто в доме жила пара). Она разглядела еще множество всяких мелочей в каждой доступной ей комнате, но на кабинет Лексы изначально уповала больше всего. Ей казалось, что именно в нем она сможет рассмотреть не только что-то, соотносимое с интерьером, но и что-то, соотносимое с самой Лексой и только с ней. Моор сдержанно наполнила пространство снаружи важными и нужными для себя вещами, расставила акценты так, как ей хотелось, но ее кабинет… Кларк почему-то думала, что он должен был быть сердцем ее дома.   Но нельзя было однозначно сказать, что ее ожидания оправдались.   В середине комнаты стоял массивный стол из потемневшего дерева с маленькими ящиками по бокам, на нем – старомодная зеленая лампа, наподобие тех, какие можно было встретить в просторных университетских библиотеках, аккуратная стопка листов А4 на специальной пластиковой подставке, несколько пишущих принадлежностей и пустая хрустальная шкатулка. Стену за столом скрывал шкаф, тянущийся во всю ее длину. Кларк привыкла видеть в чужих домах стенки с застекленными дверцами, позволявшими любому случайному взгляду легко обнаружить их содержимое: стопки документов, книги, какие-нибудь статуэтки, покрытые пылью, и рамки с семейными фотографиями. Но эти узкие деревянные дверцы, украшенные изящной резьбой, скрывали от посторонних глаз все, что хранилось внутри, а возможность открыть одну из них и утолить свое любопытство Кларк, разумеется, совсем не рассматривала. Таким образом, еще один потенциальный носитель дополнительной информации о Лексе оказался ей недоступен.   Создавалось впечатление, что Моор вынесла или спрятала куда-то часть вещей. Кларк понимала, что, возможно, дело попросту было в том, что помещению предстояло пережить “небольшой ремонт”, и она хотела таким образом уберечь их от… От чего-то вроде краски или запаха, но в то же самое время было чувство, что она сделала это скорее для того, чтобы чужое внимание не засвидетельствовало среди ее вещей что-то слишком личное. У папы Кларк был небольшой кабинет, пространство для которого он каким-то чудом смог позаимствовать у чердака (после его ухода они обустроили там комнату для Роана). Она помнила, что в нем всегда пахло старой мебелью и книгами (“скучный взрослый запах”), и что на столе папа, среди прочего бардака, держал их семейное фото и ее первые детские рисунки, а на шершавые деревянные стены крепил кнопками всякие заметки и записки, сделанные на наспех вырванных пожелтевших тетрадных листах. В углу он еще зачем-то хранил ящик с инструментами, хотя раньше тот всегда стоял в гараже. Даже из такого небольшого обзора можно было вывести то, что Джейк Гриффин был примерным семьянином, поощрял творчество дочери, не являлся перфекционистом и обожал чинить и совершенствовать все, что попадалось ему под глаза. Этакий мастер на все руки. И ведь все это было правдой!   А что и кого любила Лекса? Предпочитала ли она убирать рабочее пространство только в случае особой его захламленности или на автомате делала это каждый раз, прежде чем приступить к работе? Важно ли ей было, чтобы каждый предмет на ее столе стоял ровно и исключительно на своем месте, или, увлекшись делом, она могла сместить его рукой и оставить в таком положении? Ее книги стояли по алфавиту или по цветам? Или ей вообще было все равно, и они стояли в случайном порядке в два ряда, и, если ей хотелось найти какую-то определенную книгу, приходилось сдвигать каждую и просматривать за ней, что значительно замедляло поиски? Кларк почему-то захотелось представить ее, склоненной над столом, в причудливом, но мягком свете лампы, которая бы подсвечивала сбоку ее широко распахнутые глаза и тихие (почему именно это слово возникло в ее голове – неизвестно) ресницы. В очках, с вечной шалью на узких плечах, отнюдь не делавшей Лексу старомодной. Она представила, как ее нервные холодные пальцы перелистывают бумаги, как, хмурясь, она прикладывает их к подбородку в задумчивом жесте, как ее сухие, немного потрескавшиеся губы беззвучно двигаются, когда она перечитывает очередной абзац, как она делает резкое, односекундное движение челюстью, выражающее недовольство. Как медленно и спокойно вздымается ее грудь при дыхании, а рука непроизвольно касается кудрявых волосков на шее сзади и переходит на виски, а потом спускается к губам, и ее зубы слегка прикусывают кожу указательного пальца все в той же размеренной задумчивости. И в этот момент вокруг так тихо, а за окном, не останавливаясь, происходит жизнь, но тяжелые шторы кабинета задернуты и отгораживают Лексу от ее движения. Все, что она делает – просто дышит, сосредоточенно размышляя о чём-то своём, и ее ровное дыхание замедляет время вокруг нее, а застывшая поза и тонкая шея выдают хрупкость ее фигуры и этого, полностью ее, момента. Но вот за окном кто-то внезапно и громко смеется, издает препротивное ругательство, и Лекса резко и боязливо вздрагивает, переводя взгляд на свои плотные шторы, и замирает так на несколько долгих секунд. Ее пальцы нащупывают грань стола, и она начинает медленно ее поглаживать, по очереди прикасаться к ней каждым пальцем, как бы говоря себе “я здесь”. Ее глаза продолжают в напряженном ожидании смотреть на шторы, хотя крики уже утихли, и она ловит себя на мысли, что нужно будет сегодня же спуститься в подвал и постирать их, а после протереть пол перед входом и аккуратно расставить обувь. Эта идея странным образом успокаивает ее, и она, несколько раз кивнув самой себе, возвращается к работе, одной рукой не переставая поглаживать стол...   Кларк уже видела, как она делала это – трогала что-то под рукой, ощупывала и сосредотачивалась на какой-нибудь мелочи, если ей становилось неспокойно. Она пыталась представить, каково это – быть вынужденной унимать тревогу, которую сложно было даже объяснить. Что Лексе могла сделать улица? Как она могла ей навредить? Что заставило ее психику принять и усвоить установку о том, что за порогом дома обязательно скрывалась какая-то опасность?   Что с Лексой сделала улица?   Ну вот. Размышлять о причинно-следственных связях чужой жизни во время работы Гриффин было вредно. Она и без того продвигалась достаточно медленно. Но все-таки было что-то интригующее, что-то волнительное в том, чтобы застывать вот так с кистью в руке, всматриваясь в плетеное кресло-качалку под полиэтиленом и пытаться представить, как Лекса сидит в ней долгими вечерами и читает или смотрит фильм, держа тонкий ноутбук на коленях. В такие моменты Кларк старалась не думать о том, что так часто думает о ней. Ей ведь всего лишь было скучно, вот и приходилось занимать себя всякими фантазиями.   Она уже очистила стену от обоев, заделала трещины, обезжирила поверхность, выровняла ее с помощью шпаклевки и, наконец, прошлась по стене акриловым грунтом с помощью валика. Обычно, при объемном заказе, эту работу за нее делала отдельная бригада, и она приезжала работать на уже подготовленный бетон. Но на ее предложение нанять пару специалистов, чтобы ускорить процесс, Моор ответила отказом. Видимо, она могла выдержать в своем доме присутствие только одного постороннего человека. Кларк не знала наверняка, но догадаться было не так сложно. Лекса принесла ей приличную на вид стремянку и медленно, даже слишком тщательно протерла ее влажной тряпкой. Кларк успела разглядеть выступившую на ее шее вену, когда Лекса наклонилась, чтобы убрать с пола ошметки штукатурки.   – Не стоит, я сама, – сказала она ей, отложив в сторону наждачную бумагу.   Моор медленно выпрямилась, и Кларк впервые заметила, что она была гораздо выше ростом.   – Пустяки, – прохрипела Лекса.   После этого она ушла. А потом вернулась со стаканом прохладной воды, молча поставила его на одну из заляпанных табуреток и снова вышла. Гриффин даже не успела ее поблагодарить. Лекса будто прочла ее мысли – ей действительно жутко хотелось пить, но спускаться было почему-то лень.   – Пустяки, – тихо произнесла она, пытаясь повторить непринужденную интонацию Лексы.   *  *  *   Фон был готов вот уже как сутки, и Кларк отметила высокое качество краски, которую заказала ей Лекса. Теперь, когда подготовка стены наконец была окончена, она могла приступить к тому, для чего ее сюда позвали. Ей не нравилось, что разные побочные явления создавали такую дистанцию между ней и мыслями о работе. Общение с Лексой, какие-то ежеминутные осознания, разборки с Эбигейл по смс и этот тихий дом – все это объединилось в какой-то легкий внутренний груз, и она так сосредоточила на его рассматривании свое внутреннее зрение, что вспоминала о стене и картине только уже на входе в кабинет. Поэтому, чтобы абстрагироваться от посторонних мыслей, она поначалу слушала музыку и прикидывала пропорции. Беспроводные наушники были одним из лучших ее приобретений за последние полгода. Кларк кивала головой в разные стороны, держа валик в руке в качестве микрофона. К запаху краски она уже, конечно, привыкла окончательно. Голова от него могла начать болеть только к вечеру, а сейчас был ясный день, и ничто не портило ее “творческий настрой”.   Пока что искусство было единственной частью ее жизни, в которой она чувствовала себя собой или, лучше даже сказать, узнавала в себе себя. Она бы никогда не позволила себе воспринимать это просто как “работу” или досадную вынужденность из-за отсутствия денег. Если бы однажды она поняла, что поменяла мнение, ее личный конец света был бы неизбежен.   *  *  *   Как она и думала. Едва наступило шесть часов, ее голова снова начала болеть – верный знак того, что пора было проветриться. Кларк отложила в сторону нагревшийся ноутбук, улыбнулась своим измазанным засохшей краской ладоням и спустилась вниз. К слову, эта странная лестница все еще ее пугала.   – Хотела предупредить вас, что собираюсь пройтись, – привычно начала она, заставив Лексу оторваться от телефона. Вид у нее был усталым, а глаза покрасневшими.   – Надоело сидеть в четырех стенах?   – Не то чтобы, просто у меня к концу дня часто начинает болеть голова. Когда я дышу свежим воздухом, она быстрее проходит.   – У меня тоже так, – грустно произнесла Моор. – И обычно я просто ложусь спать или жду, пока она сама пройдет. Сегодня вот снова такой день.   – И вы поэтому сидите в телефоне? – Кларк произнесла это с шуточным укором в голосе. Обычно ей от мелкого шрифта становилось только хуже.   – Так я жду, что она сама пройдет, – невинно ответила Лекса. Почему-то сейчас она была похожа на подростка. Уставшего.   – А хотите пойти со мной?   Она не понимала, зачем сказала это, хотя заранее знала ответ. Но вопрос сам слетел с губ, и ее будничный тон, казалось, довольно сильно изумил Моор. Выражение ее лица выразило немой вопрос в духе “а ты разве не помнишь, что я не могу?”.   – То есть, точно, я забыла. Подумала, что могла бы показать вам одно место, а потом вспомнила, – щеки Кларк предательски начали краснеть.   – Что за место?   – Холм. Нашла его на карте. Недалеко отсюда.   – И что в нем такого особенного, что вы решили пойти именно туда и позвать меня с собой?   – Я не знаю, – это было правдой. Она не знала. А теперь еще и выставила себя дурой. Замечательно.   – Как вы думаете, Кларк, на улице много людей?   Отлично. В голосе Лексы, как показалось Гриффин, звучала издевка. Она начала нервно постукивать пальцами по штанине.   – Думаю, их практически нет. На улице пасмурно, скоро, возможно, пойдет дождь. Вряд ли в такую погоду кто-то захочет высовываться.   – Но вы же захотели.   – Почему вы уже просто не откажетесь? К чему эти вопросы?   Наверное, она прозвучала резко, потому что Лекса тут же как-то растерянно заморгала и, легким движением откинув телефон куда-то на диван, встала напротив Кларк, держа руки за спиной. Зеленые глаза с опаской оглянули ее и устремились в пол. Было ощущение, что она хотела что-то сказать, но сомневалась. Гриффин же всем видом показывала, что ждет объяснений, хотя про себя уже вовсю жалела о своём предложении. Она так сосредоточилась на Лексе и ее лице, что даже больше не замечала головную боль. Кстати, по поводу лица: Лекса действительно начала подкрашивать ресницы тушью. Кларк думала, что ей показалось, ведь в первые дни на ней совсем не было заметно косметики, но нет. Интересно, а тушь была водостойкой?   – Потому что хочу пойти с вами, – тихо, будто для самой себя сказала Моор, и вместо головы у Кларк резко заболело что-то в животе. – Но, чтобы это случилось, я не знаю. Сами звезды должны сойтись. Я не люблю, когда на улице есть люди. Точнее, компании или толпы, я начинаю…   – Их нет, я уверяю вас, – взволнованно перебила ее Гриффин, не веря своим ушам. – Я выходила на перекур. Ни одного человека на вашей улице!   – Ни одного? – с подозрением переспросила Лекса.   – Ни одного.   Моор снова опустила взгляд в пол, начав что-то напряженно обдумывать. Кларк мысленно досчитала до пяти и обратно. Ее сердце билось сильнее обычного. Она вдруг с какой-то заведомой обреченностью поняла, что, если Лекса все же решит остаться, она пойдет к холму одна уже безо всякого энтузиазма. Краски поблекнут, и даже музыка не спасет эту прогулку!   – Мне нужно сделать уборку, – скороговоркой произнесла Лекса, и Гриффин не смогла скрыть своего разочарования. Но Лекса продолжала смотреть в пол и не заметила ее реакции. – Мне нужно сделать уборку, а потом я закажу нам такси. Вы сможете подождать еще полчаса?   – Конечно, да, я смогу. Вообще без проблем, вы не торопитесь, я пока… Я пока что-нибудь почитаю.   – Хорошо, я тогда пойду начну.   Моор обошла ее и быстрыми шагами поднялась по лестнице. Кларк глубоко вдохнула – в воздухе стоял запах ее духов и недавно приготовленной индейки. С шумным выдохом ее сердцебиение понемногу начало успокаиваться.   – Тогда начинайте, – шепотом сказала она, улыбнувшись самой себе.   *  *  *   Водитель их не понял. Точнее, он, конечно, довез их до нужного места (поездка заняла около пяти минут), но по мере приближения к нему не удержался от комментария.   – Не понимаю, это дамы нынче такие неженки, что своими длинными ножками уже не могут пройти десять шагов?   Кларк закатила глаза так, что, казалось, могла увидеть кору собственного мозга. Дамы, ножки, и еще этот панибратский тон… Во всех смыслах пошло и отвратительно. Сдерживая раздражение, она взглянула на Лексу. Та водила пальцем по швам коричневой стеганой куртки и отрешенно смотрела в окно. Выражение ее лица было таким, будто она сдерживала тошноту. Кларк вдруг испугалась, что ей и правда было плохо. В какой-то момент Лекса тяжело сглотнула и измученно прикрыла глаза. Это полный провал. И без того призрачная надежда на приятную прогулку и непринужденный разговор испарилась окончательно. Кларк облажалась.   – Вам платят за то, чтобы вы возили, а не задавали вопросы. Мы вам не дамы и не неженки. Ясно? – Она даже удивилась своему жесткому тону. Это была попытка… Спасти положение? У нее никогда не получалось ставить людей на место. Она заметила, что Моор бросила на нее быстрый и тревожный взгляд.   – Ладно, ладно, ну чего вы так. Просто спросил, – пробурчал водитель и, слава богу, замолчал окончательно.   Открывшийся им вид немного компенсировал происшествие в такси. Они молча поднялись на возвышенность, шурша травой при каждом шаге. Кларк захотелось как следует вдохнуть свежий вечерний воздух, раскинуть руки и побежать в каком-нибудь случайном направлении – вокруг был сплошной простор, трава и несколько других холмов поменьше. А наверху – мягкое, темнеющее небо без облаков, со светлым, полупрозрачным диском месяца.   И ни одного человека.   Лекса с хмурым видом достала из широкого выцветшего шопера плед, разместила его на примятой траве и медленно села, отвернувшись от Гриффин в сторону горизонта. Что-то в животе Кларк потянуло сильнее. Она в нерешительности присела рядом, но на некотором расстоянии. Какое-то время они все еще молча смотрели вперед. Ветер каждую секунду укладывал пряди Лексы на свой лад, волосы лезли ей на лицо, но она не шевелилась и, казалось, даже не моргала.   – Я набираюсь высоты, – тихо сказала она спустя минуту напряженной для Кларк паузы. – И даже не страшно. Потом она начала смотреть по сторонам, вертеть головой, совсем как ребенок, будто пейзаж вокруг них был разным и по-настоящему необычным. Она задрала голову, охватывая пытливым взглядом все небо и месяц над ними, и Гриффин засмотрелась на линию ее челюсти, как в самый первый день знакомства. Лекса прикоснулась ладонью к губам и покачала головой, будто была не в силах справиться с нахлынувшими впечатлениями.   – Уже и забыла, что мир сочинен нам под руку, впору нашим глазам и лицам. Невероятно. И почему я раньше так мало времени проводила на природе?   Казалось, она говорила сама с собой. Кларк не решалась напоминать о своем присутствии. Хотелось дать Лексе как следует распробовать этот момент самой. Ведь это было ее личное преодоление.   – А я думала, эта идея убьет меня, – она повернулась к Кларк с неожиданной, какой-то детской улыбкой. – Надо было взять с собой индейку. Можно было бы даже устроить пикник.   – Я и не ожидала, что вам будет так комфортно. В прошлый раз вы так плохо чувствовали себя после улицы. А пикник можно устроить в следующий раз. И, да, с выходом вас на улицу!   – Благодарю, Кларк, – голос Лексы сделался густым и довольным. – В прошлый раз была жара и солнце, а еще эти толпы… Просто я не переношу толпы, посторонних, глазеющих незнакомцев. Меня от них, можно сказать, тошнит в буквальном смысле.   – А как же открытые пространства? Разве мы сейчас не в одном из таких находимся?   – Да, вы правы. Но я не люблю пустоту в помещениях. На меня она давит, и это другое. А вот простор природный не просто спокойно переношу, а отношусь к нему очень даже положительно. Но, повторюсь, чтобы мне в него себя поместить… Ой, ну нужен либо кто-то со стороны, кто бы меня замотивировал, либо… Даже не знаю.   – Значит, я вас замотивировала? – Кларк не смогла скрыть ответной улыбки. Ей стало тепло и приятно от мысли, что…   – Да, вы меня замотивировали. Можно и так сказать. Но я бы не смогла пойти с вами, например, в том случае, если бы у меня сегодня были проблемы с работой или что-нибудь такое. Нужен положительный эмоциональный фон, как говорят специалисты. Очень многое зависит от моего настроения.   – Какие тонкости.   – Это да. Поэтому у меня очень чуткий внутренний слух. Я должна уметь распознавать свое состояние. Слышать себя и не обманываться.   – И, конечно, уметь принимать его?   – Да. Я над этим работаю. Так, ладно. Ну что, – Моор перебросила волосы на одну сторону и развернулась к Кларк. – Ваша очередь? – Для чего?   – Прошлый наш активный диалог закончился на истории о моей почти свадьбе. Были ли вы когда-нибудь в шаге от… Брака?   Это было последнее, что ожидала услышать Гриффин. Не раздумывая и боясь, как бы интерес Лексы не иссяк (чего бы точно не случилось за секунду, но мало ли), она ответила:   – Нет. Но у меня были серьезные отношения, но так далеко они не зашли.   – А почему вы расстались? Если, конечно, мой вопрос уместен, и вы не против ответить.   – Нет, я не против. Мы с ним состояли в общем проекте “Сотня”. Сто самых перспективных молодых художников Хэмптона, – Кларк изобразила кавычки. – Он был иллюстратором. То есть, он все еще им является, конечно. В общем, мы сблизились на той площадке, какое-то время жили вместе. Но когда вы оба занимаетесь одним делом и мыслите в похожем направлении... Такая схожесть может быть избыточной.   – Что вы имеете в виду?   – Мы оба были так амбициозны, осознавали свое предназначение, мнили себя настоящими мастерами. И это переросло в конкуренцию. Я была не против, пока эта здоровая конкуренция не стала настоящим соперничеством. И мы перенесли это в нашу личную жизнь. Это были хорошие отношения. Но мы не справились, и они закончились. Мы облажались. Ничего не вышло.   – Законченные отношения не всегда являются неудачными, – спустя несколько секунд молчаливого размышления сказала Лекса.   – Но как же так? Ведь они закончились. Со скандалом, с ссорой, грандиозным выселением, – Кларк снова изобразила кавычки.   – Но если вы поругались при разрыве, это не обесценивает ваши отношения. Это значит лишь то, что они плохо закончились.   – Вы снова звучите прямо как настоящий психолог, – по-доброму подметила Гриффин. В ответ на это Лекса нахмурилась.   – Простите.   – Нет, я… Это было не… Это как бы комплимент?   – Это вопрос?   – Это мнение. Я никогда не думала об этом в таком ключе, но вот вы сказали, и это… Это так лаконично. И ведь вы правы!   – Годами вынашивала эту мудрость, – понизив голос, сообщила Моор и рассмеялась.   – Любовь заканчивается, и это, наверное, нормально, да?   – Абсолютно. А за ней приходит новая.   – Наверное. Но и это необязательный пункт.   – Согласна, – пожала плечами Лекса.   – Я влюбилась в другого парня спустя четыре месяца после нашего разрыва. Но это не было взаимно. Так странно… Когда тебя не признает тот, кто тебе нравится, всегда кажется, будто тебя не признают вообще все. Даже если за тобой таскается толпа ухажеров, ты просто не воспринимаешь их. Вообще никого не видишь. И от этого чувствуешь себя таким… Таким обделенным, покинутым. Начинаешь драматизировать и прочее. А потом спустя время думаешь об этом, и становится смешно.   – Вижу, вы хорошо разобрались в тонкостях этого состояния. Очень точно все описали.   – У вас ведь было такое, да?   – Конечно. В старшей школе.   Лекса улыбнулась собственным мыслям и перевела взгляд на темнеющий горизонт. Она выглядела такой умиротворенной и так легко вписывалась в пространство, словно такие вылазки на природу были для нее обычным делом.   – Знаете, – сказал она, продолжая смотреть в сторону. – Когда мы с Луной разошлись, я поняла две вещи. Простые, конечно, но на тот момент открывшиеся мне впервые. Первая была в том, что любовь – это, оказывается, такая сложная, культурная и даже утонченная совместность, а разрыв… Разрыв – это что-то совсем другое. Что-то банальное и вульгарное. Такое, знаете, стандартное. Меня тогда почему-то так обидело это осознание, я считала те отношения особенными. И на фоне в целом обиды от всей той ситуации я заметила, что ирония – это, вообще-то, отличный способ пережить боль. Правда, рано или поздно из способа защиты она превращается в жизненную позицию. И тогда можно считать, что ты уже потерян для искренних чувств. Или даже не так… Не знаю. Что ты в убежище, но на этот раз навсегда.   – Вы уже в убежище?   – Мне кажется, что пока еще нет. Но скоро буду. И я не знаю, хорошо это или плохо. У меня нет однозначного ответа. Подобное откровение потрясло Кларк. Она смутно начала осознавать, что, возможно, теперь, после этой самой секунды, “все это” было больше не про работу. И не про стену. И не про дом. А про Лексу.   Про такую Лексу.   И про неё - такую вдохновленную, открывшую для себя новое, поверившую, что, может быть, какая-то дружба между ними все-таки будет возможна. Потерявшую бдительность.