The Last (Only) Thing I Want To See

Патрик смотрит на телефон в своей руке, на цифры, которые он набирает снова и снова, пока они не сливаются воедино перед его глазами. Это старый номер, знакомый, один из трёх, которые он знает наизусть, но который он так давно не набирал. Поэтому его большой палец висит над зелёной копкой вызова уже добрых пять минут. Он хочет позвонить. В каком-то смысле он чувствует, что должен, хотя бы ради собственного здравомыслия. Но сейчас гораздо проще сказать, чем сделать. Их группа объявила "начало перерыва" два года назад. Альбом «Soul Punk» вышел чуть больше двух месяцев назад, но он уже превращается в нелепый гребанный провал. А самая свирепая метель за последние восемьдесят лет на протяжении трёх дней безостановочно бушует на Среднем Западе. А её центр? Чикаго, конечно, учитывая его совершенно (смехотворно) уязвимое положение на южном берегу озера Мичиган. Перебои с электричеством были столь же обычны, как и сосульки, как в самом городе, так и в его окрестностях; автомобили брошены на Лейк-Шор Драйв, погребены под пятью или шестью футами снега, и семнадцать смертей уже было подсчитано в трёх штатах. Счастливого долбанного Рождества. Последние несколько часов Патрик сидел на кухне, транслируя WGN на своём ноутбуке, наблюдая за новостями о шторме и моля Бога о том, чтобы не увидеть кризисные снимки знакомых улиц и подразделений. До сих пор бóльшая часть повреждений приходилась на ближние южные районы города, но теперь погода ухудшается всё дальше вглубь страны: сильные снегопады и резкие ветра ползли на север в течении последних нескольких часов. На север, к настоящему дому Патрика в Гленвью. На север, к единственному члену Fall Out Boy, который сейчас находится в Чикаго. С одной стороны, Патрик рад, что находится в 2000 милях от этого разорения, томясь в шестидесятипятиградустном Калифорнийском Рождественском комфорте. С другой стороны, он отдал бы всё, чтобы быть там прямо сейчас, просто для уверенности, что Пит... Дерьмо. Стоп. Патрик кладёт телефон на кухонный стол и вздыхает, возбужденно проводя пальцами по своим нечесаным рыжевато-русым волосам (высветлитель выцвел пару недель назад). Он должен перестать так думать. Пит, вероятно, в порядке, и последнее, чего бы он хотел, это чтобы его жестокий, эгоистичный бывший лучший друг случайно позвонил посреди ночи только чтобы узнать, не погребён ли его дом под двадцатифутовым сугробом. Пит вырос, выдерживая чикагские зимы — конечно, он достаточно подготовлен к этой? Он самый изобретательный человек, которого Патрик когда-либо знал; вероятно, он запасается консервами, свечами и резервными генераторами вот уже несколько месяцев. Может быть, ты бы знал наверняка, если бы, блядь, поговорил с ним. Певец морщится от голоса в своей голове и делает очередной глоток чуть тёплого чая, хмуро глядя в тёмный экран своего телефона. Завтра Сочельник — возможно, он мог бы позвонить всего на минутку и притвориться, что это дружеская праздничная проверка? Быстрое: «Привет, как дела, надеюсь, твой шоппинг идёт хорошо» не будет лишним, верно? Но опять же, не будет ли он мудаком, если не спросит, всё ли в порядке с Питом в столь сумасшедшую погоду? Патрик знает, что родители Пита в безопасности — они переехали в Южный Иллинойс в прошлом году, и Патрик вскоре последовал их примеру — так что он не мог перевести разговор на эту тему в попытке скрыть свои истинные намерения. Он уже мысленно ругает себя за то, что слишком много думает об этом, когда на экране ноутбука вспыхивает новый прогноз погоды. Патрик ставит свой чай на стол и внимательно смотрит, вслушиваясь в каждое слово на вид измученного Тома Скиллинга. — Шторм, похоже, распространяется все дальше на север, в Висконсин, и целые города теряют энергию в северных и северо-западных пригородах Чикаго. Жителям этих районов настоятельно рекомендуется оставаться дома до дальнейшего уведомления, что не должно быть сложной задачей, поскольку городские снегоочистители в значительной степени не могут восстановить улицы до пригодного для движения состояния. Эти пять районов, в частности, имели как самый сильный снегопад, так и наибольшее количество отключений электроэнергии, и на настоящий момент в них серьёзное штормовое предупреждение.... На экране за массивной фигурой Скиллинга появляется карта, выделяющая группу пригородов к северу от города. Глаза Патрика широко распахиваются, когда он наклоняется вперёд, чтобы лучше видеть экран. "Нет," — бормочет он, чувствуя, как сердце подступает к горлу. — ...Итак, это Эванстон, Скоки, Гленвью... — Пожалуйста, нет. — ...Найлз и Уилметт. Блядь. — Губернатор Куинн, как ожидается, объявит чрезвычайное положение на всей территории Чикаголэнда завтра утром, если метель продолжит усиливаться такими темпами. Как всегда, Центр Погоды WGN круглосуточно будет держать вас в курсе всех дальнейших событий. Проверьте наш Фейсбук и Тви... Патрик выключает звук трансляции, берёт телефон, дрожащими пальцами снимает блокировку и снова набирает номер Пита. Когда он опять смотрит на экран компьютера, то видит расплывчатые изображения центра Уилметта, полностью покрытого снегом и льдом, брошенные автомобили, разбросанные по улицам. Патрик узнает один из ресторанов — это в пятнадцати долбанных минутах от дома Пита. Прежде чем он успевает остановиться, он нажимает кнопку вызова и подносит телефон к уху, не отрывая глаз от экрана ноутбука. Ему всё равно, что в Чикаго сейчас полночь; он должен попробовать сделать это. — С ним, наверное, всё в порядке, — шепчет он себе под нос, пересчитывая слабые гудки. — С ним всё в порядке, просто спроси, достаточно ли у него еды и скажи, чтобы он оставался в тепле или что-то в этом роде. Господи, он слишком переживает из-за этого дурацкого телефонного звонка, но это кажется ему вполне оправданным. Патрик ненавидит себя за то, что весь прошлый год заставлял Пита молчать, за то, что он сказал (выкрикнул) в последний раз, когда они виделись, за то, что ему всё чаще снились сны, в которых он смеётся с Питом, обнимает Пита и затаив дыхание целует его... — А...о? И вдруг в крошечном динамике раздаётся прерывисто потрескивающий голос Пита. Патрик делает глубокий вдох и сжимает телефон так сильно, что боится разбить его. — Пит? — ...атрик? Чёрт, сигнал просто ужасный. Наверное, всё из-за ветра. Но это Пит, и он произносит имя Патрика, и тому немного хочется заплакать. — Пит! — говорит Патрик чуть громче. — Ты... ты в порядке, слышишь меня? —...не сл...шу... — Пит на самом деле звучит так, будто говорит на расстоянии 2000 миль отсюда. — ...холодно... десь.... а ты... У Патрика замирает сердце. — Холодно? Тебе холодно? — у него что сломан обогреватель он вообще дома а что если он разбил лагерь в чьём-то подвале или застрял где-то в машине, — Пит, пожалуйста, попробуй... блядь, тебя почти не слышно, можешь попробовать встать где-то в другом... — Пат... из...ни. — Что? Пит! Пит! — прежде чем Патрик успевает ответить, линия обрывается. Несколько долгих секунд он тупо смотрит на стену напротив, после чего отнимает телефон от уха и снова набирает номер. Всё, что он слышит — это серия низких, монотонных гудков. Пит недосягаем. Телефон выскальзывает из его безжизненной руки и с грохотом падает на стол. Патрик смотрит на него, потом опять переводит взгляд на экран ноутбука. В последнем прогнозе говорится, что метель должна усилиться за ночь, особенно на севере, и теперь оповещения о буре то и дело всплывают в новостной ленте. Это очень плохо. Патрик прикусывает нижнюю губу, раздумывая, что же ему теперь делать. Может быть, ему просто следует подождать до утра и попытаться снова позвонить Питу? Нет, усилившийся ветер, вероятно, ещё больше ухудшит связь. Этот короткий фрагментарный разговор, наверное, лучшее, что он получит в следующие несколько дней, и это, это... неприемлемо. Он знал, что скучает по Питу, но теперь, когда он услышал его голос — такой же жестяной и статичный, как и раньше — тот был словно нитью, привязанной к сердцу Патрика, которая тянула его обратно в Чикаго, на улицы его юности и в объятия его друга, где он и должен быть. Он должен быть рядом с Питом на диване его гостиной, где они вместе должны есть пиццу и писать их новый сингл, возглавляющий чарты. Он должен вставлять непонятные отсылки на фильмы во время разговора и смеяться, когда Питу каким-то образом удаётся их понять. Он должен держать гитару и краснеть, когда Пит хвалит его голос и в миллионный раз говорит ему, что тот золотой. Чёрт. Он должен быть в Чикаго прямо сейчас, с Питом, преодолевая эту бурю вместе с ним, а не дуться и прятаться от своих проблем в особняке на Голливудских Холмах. Да, у Патрика с Питом сейчас напряженные отношения. Да, он всё ещё злится на самого себя. И да, старые романтические чувства, которые он скрывал почти десять лет, снова начинают проявляться. Но Патрик хочет — должен — убедиться, что с Питом всё в порядке. Несмотря на всё случившееся, он был, есть и, вероятно, всегда будет лучшим другом Патрика во всём грёбанном мире, и, чёрт возьми, Патрик нуждается в нём. Нуждается, чтобы тот был в безопасности, нуждается, чтобы он был здоров, нуждается в нём здесь. Он любит Пита, влюблён в него, и ему надоело убегать. Ничего: ни распавшаяся группа, ни год молчания, ни даже гигантская долбанная метель, — больше не удержит Патрика вдали от Пита. Хах. Если и существует нечто, способное восстановить разрушенную дружбу, рассуждает Патрик, то это, по-видимому, суровая погода. Он смотрит на часы — уже 10:30. Возможно, сегодняшних вечерних рейсов в Чикаго уже не осталось, но после полуночи их должно быть много. Он открыл новую вкладку в браузере и вбил: «Лос-Анджелес-О’хэйр», мысленно скрещивая пальцы. Спустя три минуты он уже отыскал самый ранний рейс — завтра в пять утра, в канун Рождества. Если он не задержится, то приземлится в Чикаго около одиннадцати по местному времени. Патрик покупает первый попавшийся билет в один конец (к черту скудные средства) и захлопывает ноутбук, прежде чем подняться наверх в спальню чтобы собрать вещи. В самой большой спортивной сумке, которая у него есть, достаточно места для ноутбука, четырёх комплектов одежды, необходимых туалетных принадлежностей и семи банок супа. Он может захватить немного еды для себя в самолёте, решает он, застёгивая молнию и ставя сумку рядом с кроватью. В глубине души Патрик понимал, что в конце концов может пожалеть об этом. Но мысль о Пите, сидящем в одиночестве посреди этого шторма, вероятно, без электричества и тепла, заставляет желудок певца бурлить. Всё, что он знает — это то, что ему нужно добраться до Пита. И всё же, когда Патрик выключает свет и зарывается лицом в подушку, все его мысли лишь о том, что он, черт возьми, скажет, когда глаза Пита встретятся с его собственными.

*~*~*~*~*

Ноябрь, 2010 — О боже, да пошёл ты, грёбанный мудак! — выплёвывает Патрик, топая через всю комнату, чтобы забрать свои вещи. Это была ужасная идея. — Посмотри на себя, придурок! — он слышит, как позади кричит Пит. — Я не могу поверить, что думал, будто это хорошая идея, — ворчит певец, сердито пожимая плечами в своём тонком чёрном пальто. Так много для писательского сеанса — он никогда не должен был приходить сюда. — Даже, блядь, не верится, что я мог подумать хотя бы на одну грёбанную минуту, что ты повзрослел. Пит насмехается, скрестив свои (худые, очень худые) руки на груди. Футболка с надписью «Metallica» свисает с него, как будто она на три размера больше, но Патрик знает, что раньше она была ему идеально в пору. — Ну что ж, извини, что разочаровал тебя, Мистер Ответственный-и-Зрелый-Соло-Артист! — Да, ещё как! — говорит Патрик, резко вскидывая голову и устремляя на Пита злобный взгляд. — Ты чертовски разочаровал меня, Пит! Это всё, что у тебя получается хорошо в последнее время, не так ли? Чертовски разочаровывать людей: твою группу, твоих фанатов, твою жену... — он знает, что поступает жестоко, но кого это волнует? Пит, блядь, заслужил это. — Вау, — немного измождённый басист медленно и преувеличенно аплодирует ему с совершенно пустым выражением лица, если не брать во внимание искру чистой ярости в блестящих карих глазах. — Вау, Патрик, молодец, вот уж не думал, что в тебе это есть! Да ладно, это всё, что ты можешь? Этот дешёвый грёбанный удар под дых — лучшее, что ты можешь сказать, ублюдок? Нет, не лучшее. Патрик застёгивает пальто дрожащими руками, бормоча себе под нос: «Грёбанный псих, грёбанный эгоист, лживый, сумасшедший...» — О, теперь я ещё и эгоист? Это ты, чёрт возьми, разрушил группу, Патрик! Я не разрушал группу, мы взяли перерыв, это не навсегда, это не... — ...придурок, какого хрена я вообще пытался... — Ты же хотел сделать перерыв! — Пит подходит к нему и толкает в плечо. — Ты чертовски ненавидел меня, говорил, что тебе надо уехать от меня на время, и теперь ты называешь меня эгоистом? Господи, да ты только послушай себя! Патрик сердито смотрит на него, потом снова опускает глаза и надевает ботинки. — Такой ублюдок с манией величия, — продолжает он ядовитым тоном. Ему уже всё равно, что он говорит. — Если Эш пришлось иметь дело с этим, то теперь я понимаю, почему она, блядь, ушла. После этих слов Пит даже отступает на пару шагов. Выражение его лица меняется от разъярённого до поражённого, словно Патрик наконец пересёк черту. Хорошо. Через пару секунд он рычит странным, напряженным голосом: — Она не единственная, кто бросил меня, ты, самодовольный сукин сын! — А я знаю! — кричит Патрик, надвигаясь на него. — Потому что она была не единственной, кто, блядь, был по горло сыт твоим дерьмом! — Я же не просил быть таким! — хрипло кричит Пит. Он весь покраснел и начал дрожать прямо там, где стоял, глядя на своего старого друга с яростным неверием; Патрик шокировано замолкает на минуту. — Я не просил быть таким... беспорядочным, — продолжает Пит уже тише, в его глазах появляются слёзы боли. Патрик чувствует, как в его груди против воли расцветают угрызения совести. — Я ни о чём таком не просил. Я не хотел отпугивать каждого долбанного человека своими долбанными проблемами. Я не собирался влюбляться в Эшли или заставлять её полюбить меня, и я уж точно не собирался заставлять её уйти. Я никогда не хотел потерять её. И я... — его речь прерывается жалким всхлипом, и когда он моргает, по его красным щекам катятся слёзы. Он вызывающе смотрит на Патрика, ни разу не прерывая зрительного контакта. — ...Я никогда не хотел потерять своего лучшего друга. Я... я даже не знаю, что сделал, но... я думаю, что это был грёбанный обман, а, Трик? Он выплёвывает это прозвище, как глоток кислого вина, и, Боже, Патрик чувствует себя отвратительно. Он понятия не имеет, что на него нашло. Гнев и адреналин хлынули прочь из его организма, сменившись чувством вины и беспокойства. Он медленно моргает, успокаивающе поднимает руку и делает осторожный шаг вперёд. — Пит... — Нет, — Пит бесстрастно закрывает глаза. — Мы закончили. Убирайся. — Пит, я... — Я же сказал. Убирайся. Нахрен. Из моего дома, — эти глаза цвета виски, по которым Патрик так сильно скучал всего несколько часов назад, пусты и стоичны, когда снова распахиваются, несмотря на льющиеся из них слёзы. — Я не знаю, за кого ты себя принимаешь, но ты не тот Патрик, которого я... П-Патрик, который... — он замолкает и прикусывает губу, затем продолжает дрожащим голосом. — Ты не мой Патрик. И я не хочу видеть тебя снова, пока он не вернётся. Теперь уходи. Они молча смотрят друг на друга несколько долгих мгновений. Выдержав достаточно продолжительную холодную тишину, Патрик чувствует, как его сердце вновь ожесточается. Он несколько неохотно отрывает взгляд от Пита и поворачивается к двери. — Ладно, — шепчет он ледяным тоном, поворачивая ручку. — Извини, что потратил твоё время. Дверь захлопывается за ним, подобно угрозе. Уже только сидя в такси, на полпути к своему отелю, Патрик ловит себя на мысли, что ему следовало заткнуть Пита поцелуем, а не осыпать оскорблениями. Эта мысль заставляет его напиться до бесчувствия, чего он не делал последние несколько месяцев. Он выблёвывает всё это утром и выпивает Ксанакс на пустой желудок (очень по-питовски) во время своего утреннего рейса в Лос-Анджелес.

*~*~*~*~*

Небольшой коммерческий самолёт переполнен путешественниками, которые либо покидают дом, либо возвращаются туда. Патрик пока не уверен, к какой категории относится. Стюардессы закончили разносить завтрак, раздавая крошечные маффины и печенья, а также бутылочки воды по восемь унций. Всё достаточно чёрствое, чтобы быть слегка неприятным, но Патрик всё равно ест, благодарный за небольшие размеры порций. Он всё ещё сидит на той "диете", которую начал в прошлом году и которая помогла ему сбросить шестьдесят фунтов за три месяца, и ему до сих пор удалось не перевалить за 130 с прошлой зимы. Он чертовски гордится собой, если быть честным, и он знает, что Пит в какой-то момент гордился тоже. Он помнит — или, по крайней мере, думает, что помнит — как глаза Пита скользили по его недавно похудевшей фигуре, когда они в последний раз виделись. "Посмотри на себя, Секси МакСтамп!" — усмехался он и игриво хлопал Патрика по плечу. Патрик изо всех сил старался не покраснеть. Два часа спустя они уже вцепились друг другу в глотки. Сердце Патрика сжимается при этом воспоминании, и он впивается ногтями в ладони, чтобы заставить себя перестать думать об этом. Если они хотят пережить эту дурацкую драку, для начала они должны простить себя. Просто Патрик не знает, сможет ли когда-либо это сделать. Всё то дерьмо, которое он наговорил Питу... Это были такие слова, за которые он разорвал бы любого другого на части. На самом деле, он уже делал это раньше. С другой стороны, чего бы Патрик не сделал для Пита? Он влюблён в этого человека с тех самых пор, как был претенциозным шестнадцатилетним подростком, а Пит — хреновой местной знаменитостью, игравшей примерно в пятидесяти разных группах. Чёрт возьми, он летит через всю страну утром в канун Рождества прямиком в гигантскую грёбанную метель, просто чтобы убедиться, что с Питом всё в порядке. Если это не кричит о настоящей любви, Патрик не знает, что ещё может. Он просто надеется, что Пит не выгонит его, когда они снова встретятся сегодня. Не то чтобы Патрик не заслуживал этого, он действительно заслужил, но просто... Блядь. Неужели это была плохая идея? Ну, в данный момент он находится где-то в двадцати пяти тысячах футах над землёй; сейчас уже немного поздно что-либо менять. Патрик откидывается на спинку кресла и пытается дышать, вцепившись в подлокотники бескровными пальцами. Если кто-нибудь спросит, он скажет, что его укачало. Четырёхчасовой полёт уже наполовину закончился, когда над головой Патрика зазвенел интерком. Он снимает наушники и слушает вместе с другими пассажирами, ожидая услышать обычное предупреждение о турбулентности или что-то в этом роде. — Говорит капитан корабля. Из-за неблагоприятных погодных условий над Чикаго все рейсы, пребывающие в О’Хэйр и Мидуэй, вынуждены изменить маршрут и приземлиться в ближайшем возможном аэропорту за пределами Иллинойса. По всему салону проносится раздражённый гул, когда люди начинают суетиться. Некоторые из них могут не успеть к месту назначения до завтрашнего Рождества — Патрик может не успеть к вечеру в Уилметт, если они приземлятся слишком далеко. Он внимательно слушает остальную информацию, раздражённый и в то же время паникующий. — Поскольку все аэропорты в Южном Висконсине также закрыты, этот рейс будет посажен в Седар-Рапидс, в штате Айова, в аэропорту Восточной Айовы примерно через три часа. Пассажирам будут предоставлены услуги такси, трансфера и проката автомобилей... После этого Патрик отключается. Из Седар-Рапидса до Чикаго? Это и так четырёхчасовая межштатная поездка, без пробок, пит-стопов или, знаете, апокалиптических метелей. Ему придётся взять напрокат грёбанный танк, чтобы успеть добраться до Пита до наступления темноты. Кроме того, он ненавидит водить машину. А если это чрезвычайное положение всё-таки объявят, то власти обязательно закроют все восточные полосы основных магистралей, ведущих в город, если не закроют их полностью. А, значит, ему придётся иметь дело и с обледенелыми боковыми улицами, и объездными путями, и с дорожными патрулями, вероятно, тоже. Будет ли это отстойно? Совершенно точно. Собирается ли Патрик закончить начатое? Да, собирается. Он должен это сделать. Где-то в глубине души Патрик на мгновение удивляется тому, насколько панк-рок — рискованное предприятие. Поцелуй был бы чудесным завершением, но певец уж точно не рассчитывает на такую возможность. Ему ещё повезёт, если Пит по-дружески его обнимет. Неужели даже это стоит столь долгого пути? Чёрт возьми, да. Патрик делает глубокий вдох и закрывает глаза, позволяя себе утонуть в голосе Костелло на следующие несколько часов. Он встревожен, но сейчас ему необходим отдых. У него впереди долгий день.

*~*~*~*~*

Декабрь, 2010 Пит и Патрик не разговаривают друг с другом уже больше месяца, а это самый долгий срок с момента их знакомства. В груди Патрика, там, где раньше занимал место его лучший друг, теперь зияет дыра, но он даже не осмеливается позвонить или написать. Он знает, что Пит не возьмёт трубку, а если он заявится к нему без предупреждения, то наверняка получит либо дверью, либо кулаком по лицу. Но Патрик знает, что заслуживает этого. Чтобы отвлечься от всё более мучительных приступов вины, Патрик начал проводить рубрику «Вопрос-ответ» с некоторыми фанатами (и несколькими троллями) в Твиттере. Он сейчас находится на середине одной из них, развалившись в своей спальне и потягивая виски, чтобы немного расслабиться. Последние полчаса всё шло хорошо: он скучал по общению с фанатами, и некоторые вещи, которые они говорят, действительно поднимают ему настроение. Но потом он натыкается на слово в своей ленте, которое не видел целую вечность. "@PatrickStump теперь, когда с FOB покончено (перерыв или что-то ещё), что произойдёт с Питриком? ):" Рука Патрика начинает дрожать. Он проводит пальцами по своим свежевыкрашенным волосам и смотрит на экран своего телефона, гадая, что же, чёрт возьми, ответить на это. Конечно, он знает, что такое "Питрик" — он существует почти столько же, сколько и Fall Out Boy — но он никогда не был самым большим, э-э, сторонником этого. В отличие от Пита, который всегда любил разыгрывать такие отношения перед любыми камерами. Он всегда пел, прижимаясь к шее Патрика во время концертов, и целовал его в щеку всякий раз, когда они делали кавер на “Mr. Brightside”. Каждый раз, когда они появлялись на публике или общались с прессой, Пит прикасался к Патрику или делал ему комплименты по поводу внешнего вида. И как бы сильно Патрик ни притворялся, что ненавидит это, где-то между помолвкой Пита с Эшли и их дальнейшей свадьбой он начал тайно желать, чтобы взгляд Пита оставался прикованным к его глазам, чтобы его прикосновения стали чуть более продолжительны. Ладно, может быть, всё это началось раньше. Может быть, Патрик справлялся с этими нереалистичными несбыточными мечтами об отношениях с Питом с тех пор, как он впервые пошёл на шоу Arma, когда ему было пятнадцать лет, и наблюдал за Питом, возбуждавшим толпу своей харизматичной улыбкой. Он не уверен, когда выражение "справляться" с чувствами переросло в "сознательную борьбу" с ними; есть вероятность, что дерьмовые отношения с Анной и неудавшаяся интрижка с Элизой стали причиной одиночества Патрика, и он действительно раздумывал над тем, чтобы в конце концов сделать первый шаг в их с Питом отношениях. Иногда даже бывали моменты, когда Патрик думал, что, возможно, глубоко-глубоко внутри, где-то за бессонницей, отвращением к себе и вертящимся в душе Пита ураганом слов, тот чувствовал то же самое. Но пока басист менял отношения за отношениями и в конце концов был так счастлив с великолепной, стройной, идеальной Эшли, Патрик официально потерял надежду. И всё же он не мог избавиться от дурацкой уверенности, что они с Питом — родственные души. Пит отдал Патрику ту часть себя, которую не отдавал никому другому — возможно, даже Эшли. Именно Патрик пел ему песни, чтобы он уснул, на заднем сидении их промозглого, пропитанного потом фургона и почти в каждом отеле, в котором они останавливались с тех самых пор. Именно Патрику звонил Пит, когда ему надо было убедиться, что он не был бесполезной тратой крови и кислорода, и Патрику всегда удавалось рассмешить его к концу разговора. Именно Патрик понимал ход мыслей Пита, как никто другой на этой планете, и именно Пит понимал Патрика точно так же. Патрик был единственным человеком, которого Пит называл своим лучшим другом, потому что он был единственным, кто никогда, никогда не отрекался от Пита ни на секунду. То есть, до прошлого месяца. Отвращение и угрызения совести накатывают на Патрика подобно радиоактивному облаку, и он едва способен напечатать:"Что такое Питрик? Пит и я? У нас всё хорошо, мы регулярно разговариваем," — прежде чем выключить телефон и бесцельно швырнуть его через всю комнату и наполнить свой стакан.

*~*~*~*~*

Губернатор Куинн объявляет чрезвычайное положение во всей северной части Иллинойса примерно за час до того, как самолёт должен приземлиться в Седан-Рапидс. Патрик рьяно надеялся, что ему не придётся связываться с проблемами на дорогах из-за этого, но теперь это неизбежно. Ему просто нужно смириться. Если ему придётся нарушить несколько дорожных правил, чтобы добраться до Уилметта до завтрашнего дня, он сделает это. Когда его арестовали за подобное, всё было не так уж плохо. Забрав свою сумку, Патрик пробирается сквозь толпу разъярённых путешественников, с которыми он ехал, и направляется прямиком к стойке проката автомобилей на другом конце аэропорта. Он останавливается, чтобы взять бутылку воды и пакет мини-крендельков из продуктового киоска — обед в самолёте был хуже завтрака — и жуёт во время быстрого шага. — Привет, — говорит он с очаровательной улыбкой, подходя к стойке. — Я бы хотел взять напрокат машину, пожалуйста. Обычный седан подойдёт; я не очень разборчив. У женщины, с которой он разговаривает, молодое, слегка загорелое лицо и чёрные волосы, и её осанистый брючный костюм неплохо сидит на ней. Патрик приказывает своему сердцу перестать болеть, когда она улыбается, и в уголках её тёплых карих глаз появляются морщинки. — Конечно, сэр, — говорит она, набирая что-то на клавиатуре перед собой. — Мне просто нужно взглянуть на ваши водительские права и кредитную карту. Они довольно быстро оформляют документы, и Патрику предлагают на выбор три машины. Он выбирает синий Civic из-за ностальгии и платит за неделю использования вне штата, нанеся ещё одну вмятину на свой бедный банковский счёт. Он надеется, что этого времени будет достаточно. Когда она вручает Патрику ключи, эта женщина — Элейн, судя по табличке с именем — небрежно спрашивает его: "Куда поедете на этой неделе? Навещаете семью на праздники?" Певец не знает, как ответить на второй вопрос, поэтому фокусируется на первом. — Вообще-то я еду в Чикаго, — говорит он, нервно посмеиваясь. — Именно туда направлялся мой самолёт, но погода так испортилась, что нам пришлось приземлиться здесь. — Да, я слышала об этой метели, — говорит Элейн, серьёзно кивая. — Судя по всему, она должна настигнуть нас в ближайшие дни. Вы уверены, что вам не нужен микроавтобус или пикап? Дороги будут просто отвратительны. В её словах есть смысл. Но Патрик уже заплатит за «Хонду», а сейчас почти час дня, и он просто хочет поскорее уехать отсюда. — Нет, спасибо, я думаю, что буду в порядке, — уверяет он. — Тогда ладно, — Элейн протягивает ему ключи и договор аренды. — Просто посмотрите на стоянку снаружи, там находятся наши помеченные машины. Ваша не должна стоять далеко. С праздником и удачи вам! — Спасибо, — говорит Патрик, дружелюбно улыбаясь, и идёт в указанном направлении. Пока он идёт, то изучает маршруты на своём телефоне: если восточные полосы I-88 закрыты, ему придётся проехать по чуть менее крупным дорогам и шоссе, которые проведут его по гигантской кривой дуге через весь Северный Иллинойс, прежде чем высадить в Чикаго. Дорога займёт от четырёх до шести часов, а, значит, он доберётся до дома Пита лишь через два часа после захода солнца. Ехать сквозь снежную бурю средь бела дня нелегко, а в темноте — в десять раз труднее. Боже, он надеется, что автострада останется открытой. Он не сможет исправить отношения с Питом, если въедет на арендованной машине в сугроб и замёрзнет насмерть на обочине какой-нибудь богом забытой дороги в Рокфорде. Если, не дай бог, Пит сам не замёрзнет где-нибудь насмерть. Патрик вышвыривает эту мысль из головы и кладёт телефон в карман, выходя из аэропорта. Здесь уже идёт снег, и он плотнее закутывается в пальто, чтобы защититься от резкого ветра. Он замечает нужную арендованную машину и поправляет сумку на плече, прежде чем направиться к ней; его беспокойство нарастает с каждым шагом. Он кидает спортивную сумку на заднее сидение, а договор аренды надёжно укладывает в бардачок. Патрик устраивается на водительском сиденье и пристегивается, глубоко вздыхая и размышляя о чудовищности подвига, который он собирается совершить. Между ним и Питом растянулось, как минимум, 250 миль обледенелой дороги, а, как максимум, 350. Они не виделись уже больше года и совсем не разговаривали, не считая того поверхностного твита, и то только чтобы пресса не узнала об их вражде. Насколько Патрик знает, басист вполне доволен таким положением дел. Он мог бы прямо сейчас счастливо сидеть в безопасности в своём тёплом доме, потягивая горячий шоколад с какой-нибудь молодой девушкой под боком. Он мог бы смотреть на нее, любоваться ею в теплом свете камина и ждать подходящего момента, чтобы подарить ей то бриллиантовое ожерелье, которое он купил на прошлой неделе. Всё это: отчаянный телефонный звонок, полёт в 1800 миль, предательская поездка, в которую ввязался Патрик, — может оказаться бессмысленным. Он всё ещё может получить дверью или кулаком по лицу, даже после всего этого времени. Блядь. Что он вообще будет делать, если увидит Пита снова? Что они скажут друг другу? Всё это может закончиться слезами и оскорблениями, как и их последняя встреча, и Патрику некого будет винить в этом кроме своего собственного грёбанного глупого «я». Застонав от отчаяния, Патрик ударяется лбом о руль перед собой и крепко зажмуривается, чтобы хоть на минуту отгородиться от окружающего мира. Он ещё недостаточно хорошо это продумал. Он должен вернуться в аэропорт, получить деньги за возврат этой машины и успеть на следующий рейс в Лос-Анджелес, чтобы провести Рождество с Брендоном или Трэви. Сделать это было бы проще всего. Точно так же, как уйти от Пита и оборвать с ним все связи. Точно так же, как держать свои чувства взаперти в течение десяти лет. Насколько же это было легко, а, черт возьми? Патрик прикусывает губу и выпрямляется, решительность быстро смывает его сомнения. Он обязательно доберётся до Пита. Может быть, к вечеру он не успеет, но он, чёрт возьми, туда доберётся. Он собирается постучать в дверь Пита, подойти прямо к нему и, блядь, задушить в объятиях. Конечно, он наверняка заплачет. А если он заплачет, то заплачет и Пит, потому что именно так устроено его бескорыстное сердце. А потом Патрик точно скажет Питу, как ему чертовски жаль, и как сильно он скучал по нему, и что он никогда не переставал любить его, ни на один грёбанный день, и он будет молить о любом прощении, на которое Пит способен. Может быть, его простят сразу. Может быть, не простят вовсе. Но он будет чертовски стараться. Он знает, что приём в Чикаго сейчас, вероятно, ещё хуже, но ему всё равно. Патрик достаёт из кармана телефон и снова набирает номер Пита, затаив дыхание и ожидая, пока не слышит те же гнетущие гудки, что и прошлой ночью. Однако он делает вид, что связь всё-таки есть, и начинает говорить. — Пит. Привет. Эм... Итак, я знаю, что ты, скорее всего, ещё злишься на меня, и у тебя есть на это полное право, потому что я был грёбанным мудаком и мне нет оправдания. Но... Сейчас я, вроде как, в Седар-Рапидс, в штате Айова? И-и я сижу в арендованной машине — в долбанной Хонде Сивик; прекрасно, правда? — и я собираюсь поехать в Чикаго, чтобы повидаться с тобой. Я следил за метелью из Лос-Анджелеса и пытался дозвониться тебе вчера вечером, но ничего не вышло. Честно говоря, это немного напугало меня, и я начал волноваться за тебя. Так что... Я сел на самый ранний рейс в О’Хэйр, который смог найти, но он был вынужден приземлиться в долбанной Айове из-за плохой погоды в Иллинойсе, и я направляюсь туда, и я... я подумал, что попробую позвонить тебе ещё раз. Но это, э-э, не сработало. Патрик замолкает, покусывая нижнюю губу. — Я всё ещё планирую рассказать тебе всё это лично, но если по какой-то причине я не смогу это сделать или ты меня вышвырнешь — что, опять же, было бы совершенно понятно — я-я хочу хоть как-то это сказать. Даже если ты меня не слышишь. Я... блядь, Пит, мне так чертовски жаль, — его голос срывается на последнем слове, и он моргает, чтобы смахнуть внезапное покалывание от слёз. — Всё то дерьмо, которое я наговорил тебе, о том что ты сумасшедший, эгоистичный, разочаровывающий... я не имел этого в виду, ясно? Ни одного грёбанного слова. Ты не такой человек, даже близко не стоишь. Мы оба были взвинчены в тот день и облажались по-своему, и я — мы — взорвались без всякого смысла. Это была... коллизия. Несчастный случай. И я жалею об этом каждый чёртов день с тех пор, как это случилось. — Я скучаю по тебе, Пит. Очень, блядь, сильно. Как будто в моей груди дыра. Я просто надеюсь... Я надеюсь, что эта поездка стоит того. Надеюсь, я доберусь до тебя, потому что я хочу снова увидеть твою улыбку и сказать тебе всё это в лицо, и я хочу, чтобы ты знал, как много ты для меня значишь, и как я... а-ах, блядь... Патрик сердито вытирает влажные глаза из-под очков тыльной стороной дрожащей ладони и влажно шмыгает носом. Телефон падает на колени, и он на мгновение крепко зажмуривается, собираясь с мыслями. После того, как его дыхание выравнивается, он поднимает голову, сжимает руль и смотрит через ветровое стекло на заснеженный воздух, когда огонь решительности вспыхивает в его груди. Он доберётся до Уилметта, даже если это убьёт его, и когда он окажется там, живым или мёртвым, он закончит эту фразу должным образом. Ключ легко поворачивается в замке зажигания, и двигатель оживает. Он звучит как начало чего-то грандиозного. Патрик по памяти вбивает адрес Пита в бортовой GPS-навигатор автомобиля, прежде чем выехать со стоянки и уехать из аэропорта. Он следует указанию и поворачивает налево, направляясь к федеральной автостраде. Я иду, Пит.

*~*~*~*~*

Август, 2011 Это всего лишь какое-то дурацкое радиоинтервью в Нэшвилле для рекламы его альбома. Патрик может справиться с этим — в последнее время он довольно часто появлялся в прессе, да и тур с альбомом «Soul Punk» сделали его в разы увереннее в социальных вопросах. Он уже привык танцевать, и говорить, и петь от всего грёбанного сердца на сцене, а это то, на что у него не хватало смелости, когда он выступал с Fall Out Boy. Пит всегда был его представителем, его опорой, но теперь... ...Теперь Патрик сам по себе, и так было с прошлой осени. За последние десять месяцев они не общались с Питом вообще, за исключением нескольких бессмысленных постов в Твиттере, и Патрик чувствует себя всё ещё слишком пристыженным и виноватым, чтобы попытаться загладить свою вину. Любое упоминание о Fall Out Boy оставляет ещё одну трещину в его сердце; он просто хочет забыть об этой группе, о Пите, настолько сильно, насколько возможно. Кроме того, когда Патрик поёт строчки Пита без самого Пита рядом, ему становится невероятно неловко. Сейчас он сольный певец, и хочет, чтобы к нему относились именно так. Именно поэтому он был застигнут врасплох, когда этот придурок диджей вручил ему текст песни «Dance, Dance», пока он принимал просьбы от слушателей. Патрик берёт лист бумаги и безучастно смотрит на него, проводя тыльной стороной ладони по губам. У него начинает болеть живот. — Я же сказал, что буду петь песни Патрика Стампа, — напоминает он другому мужчине. — Что ты имеешь в виду? Это Fall Out Boy! — отвечает мудак, и его соведущий, который так же плох, как и его личность, смеётся и кивает в знак согласия. — Это и есть песня Патрика Стампа! Ну же, ты же знаешь слова, спой её! Эта будет последней, обещаю. Патрик смотрит на него снизу вверх, заставляя себя сохранить нейтральное выражение лица. Прежде, чем он успевает ответить, он слышит знакомые басы, и диджей одаривает его наполовину самодовольной, наполовину выжидающей улыбкой. Они на радио в прямом эфире — певец не может прыгнуть через стол и задушить его, как того хочет. Отсчитав про себя до двадцати, Патрик вздыхает, поправляет наушники и начинает петь. Короче говоря, это, вероятно, худший из всех раз, когда он исполнял эту песню. Он пел Кристину Агилеру в караоке лучше, чем сейчас. Каждое слово пробуждает новые воспоминания, каждый аккорд вызывает свой собственный укол ностальгии и сожаления. Патрик вглядывается в слова так пристально, что его зрение затуманивается, и он ничего не может поделать, когда его голос срывается во время припева. Это настоящий ад. Какого хрена он согласился участвовать в этом дурацком радиошоу, вместе с этим придурком-ведущим и его дружком? Какой вообще смысл пытаться продвигать собственную музыку, если все всё равно будут пытаться заставить его говорить о Fall Out Boy? Песня заканчивается. Патрик роняет лист бумаги и откидывается на спинку стула, онемевший и опустошённый. Он вежливо присоединяется к отключению от эфира, но, как только ему говорят, что он может идти, он молча срывает наушники и вылетает из студии без оглядки. Три часа спустя, свернувшись калачиком на своей гостиничной кровати после того, как он полностью выплакался в душе, он звонит своему агенту по рекламе и менеджеру и говорит им обоим скрипучим, бесцветным голосом, что больше никогда не будет выступать в Нэшвилле.

8*~*~*~*~*

Поскольку сегодня Сочельник, нет ничего удивительного в том, что каждая радиостанция повсюду транслирует рождественскую музыку. Патрик надеялся избежать этого явления — несмотря на снег, холодный воздух и праздничные рекламные щиты вдоль шоссе, у него не было праздничного настроения — но его надежды рухнули уже через двенадцать минут пути. Мало того, что найти приличную радиостанцию между Восточной Айовой и Западным Иллинойсом довольно трудно, так почти все они не могут нормально работать из-за погоды. Когда же Патрик наконец находит одну, которая не звучит так, словно трансляция идёт из-под воды, на ней играют бесконечные рождественские песни. Радость всему грёбанному миру. Однако он старается извлечь из этого максимум пользы, подпевая всем известным ему песням и проверяя, может ли его голос звучать так же тихо, как у Берла Рейвенскрофта. Внимание Патрика переключается на ужасное состояние дорог, когда он наконец добирается до Иллинойса. На территории Айовы Патрик ещё справлялся, но вскоре он понимает, почему такая погода считается чрезвычайной. Снег летит, чёрт возьми, боком, и его бедную маленькую машину безжалостно задирает ветер; обычно, когда он перестраивается, он делает это намеренно. Не сегодня. Это всё, что он может сделать, чтобы не врезаться в бетонную перегородку, которая отделяет его относительно пустую полосу от десятимильной кучи машин, пытающихся покинуть штат. Восточные полосы, как ни странно, открыты, но сейчас от них мало толку. Патрик рад, что не видит лиц водителей, направляющихся на запад, когда проезжает мимо них — у него такое чувство, что они считают его сумасшедшим. Из других машин в радиусе мили от него, двигающихся на восток, здесь несколько крутых внедорожников и полуприцепов, и даже они движутся ниже предельной скорости примерно на двадцать миль. Патрик преодолел почти сотню миль по Айове за полтора часа, учитывая остановку для заправки. За это же время он проехал, наверное, миль тридцать по Иллинойсу. Несмотря на почти пустые дороги, он практически ползёт по I-88 из-за того, что не может видеть дальше своего бампера. Сейчас четыре часа пополудни, и солнце уже начинает садиться; хотя из-за облаков его свет был очень скуден, Патрик скорее предпочёл хотя бы такой солнечный свет, чем вообще никакого. Теперь же ему приходится иметь дело и с сумерками, и с буйным ветром, и с пластами снега толщиной в пять футов, безостановочно падающими с неба. Дворники на лобовом стекле Сивика обледенели, поэтому они не особо помогают, когда Патрик включает их в отчаянной попытке восстановить видимость. Как раз в тот момент, когда он думает, что, возможно, уже освоился с этим, Патрик натыкается на пятимильный отрезок шоссе, где насчитывает около двенадцати пар аварийных огней автомобилей, съехавших с дороги. Одна из них смутно напоминает «Хаммер». В горле певца, будто желчь, растёт паника. Он сам не водил машину уже три месяца, и сейчас ему чертовски не по себе. Молясь, чтобы у его шин был хороший протектор, Патрик заводит обогреватель ещё на пару градусов и давит на газ. Чтобы успокоиться, он снова начинает подпевать статическому радио. Лишь одна станция находится в зоне досягаемости, и она слабая, но он узнаёт все рождественские песни. Его голос хриплый (сегодня Патрик почти не пил воды), горло напряжено от волнения, но он не останавливается. "Я-я буду дома на Рождество, Ты можешь на меня рассчитывать. Пожалуйста, пусть у тебя будет снег И омела, И подарки на дереве..." На улице уже почти полностью стемнело, и ветер усиливается, швыряя снег в машину Патрика. Его сердце бешено колотится в груди, но он продолжает ехать, смаргивая слёзы испуга. Единственное, что у него на уме — это Пит Пит Пит; он держит в голове образ басиста, продолжая петь. "Сочельник н-найдёт меня Там, где блестит свет любви. Я буду д-дома на Рождество, Но только лишь в... м-моих снах… Песни звучат словно прерывистые взрывы, но Патрик подпевает им всем, пока его голос не становится хриплым. Если же он не знает слов, то напевает или постукивает пальцами в такт ритму по рулю. Когда помехи длятся больше двух минут, он начинает петь песни из своего альбома «Soul Punk», стараясь на пределе своих возможностей и морщась от напряжения в горле — ему, на самом деле, стоило купить больше воды в аэропорту. Ему также стоило купить что-то ещё, кроме крендельков, потому что к шести вечера он ощущает голод. Его желудок болезненно сжимается, и вскоре он начинает петь, чтобы отвлечься от боли так же, как и от погоды. Он хочет остановиться где-нибудь, чтобы набраться сил, но при такой скорости он может не успеть в Уилметт до полуночи, поэтому он не может позволить себе получасовой отдых. После пяти часов беспрерывного пути он всё-таки съезжает на обочину, чтобы выглянуть через окно пассажирской двери. Ветер почти швыряет его обратно в машину, и Патрик никогда ещё не чувствовал, как укус минусовой температуры взрывает его голый член. Разве Беар Гриллс не получил однажды обморожение своего? Разве тот отвалился? Патрик не знает и ему, в общем-то, все равно — он просто делает то, что должен, кричит в зимний вихрь (потом жалеет, что раскрыл рот) и снова отправляется в путь. К счастью, эта остановка выбивает из него всю сонливость. Когда Патрик добирается до благословенно знакомой ему дороги — I-294 — уже почти семь часов вечера. Но она, к сожалению, закрыта. Патрик чертыхается и проезжает дальше нужного поворота, ожидая, когда навигатор изменит маршрут. Когда это, наконец, происходит, новый пролегает по неровной дороге на север. Он узнаёт названия городов, через которые ползёт: Уитон, Роузмонт, Де-Плэйнс, Найлс, — и ему становится не так страшно. Но полностью Патрик не успокаивается: он не может разглядеть бóльшую часть жилых кварталов со своего положения на шоссе, но, судя по состоянию дорог, он может лишь представить, как выглядят улицы. Машины, вероятно, полностью погребены под снегом, оставляя своих владельцев в заточении в их домах на несколько дней. Патрик отчаянно надеется, что Уилметт будет выглядеть лучше, чем в новостях прошлой ночью. В какой-то момент он проезжает мимо аэропорта О’хэйр и опускает окно на десять секунд, просто чтобы показать ему средний палец. Около девяти часов вечера Патрик выключает навигатор. Он добрался до своего родного Гленвью; ему больше не нужны спутники, чтобы понять, куда нужно ехать. Сейчас он так близко к Питу — может быть, в пяти милях — и, когда начинает узнавать рестораны и остальные различные предприятия, то начинает отчаянно молиться о том, чтобы быть бодрым и готовым к последнему отрезку пути. И хорошо, что он молится, потому что примерно через две мили его Сивик застревает. Когда Патрик сворачивает с Гольф-Роуд и наконец въезжает в Уилметт, он также въезжает — или пытается въехать — на жилые улицы. И они просто непроходимы. Лёд и снег — это всё, что он видит, ветер гоняет свежие хлопья как сумасшедший, и ему предельно ясно, что ни одна машина не осмеливалась пересечь эти дороги, по крайней мере, в последние несколько дней. Так что нет ничего удивительного, когда Патрик пытается свернуть на такую губительную дорогу на своей крошечной переднеприводной Хонде и умудряется скользнуть боком в шестифутовый сугроб. Он давит на над и умоляет. Колёса крутятся, крутятся и крутятся, но машина стоит на месте. — Твою мать! Блядь! — Патрик бьёт кулаками по рулю и выкрикивает все известные ругательства на всех известных ему языках. Этого не может быть, не здесь, не сейчас. Он почти, блядь, сделал это. Ещё три мили, и он бы достиг цели... Подождите. Он ведь не собирается сдаваться, находясь всего в трёх милях от дома Пита, не так ли? Чёрт возьми, нет. Есть ещё один способ добраться до Пита, но Патрику очень, очень не нравится эта идея. На улице чертовски холодно — если он проведёт в таких условиях больше тридцати минут, то обязательно заработает обморожение. С другой стороны, он знает дорогу отсюда наизусть. Он ездил от своего дома до дома Пита бесчисленное множество раз за эти годы. Если он будет идти безостановочно, то доберётся до туда за сорок пять минут; он знает, что сможет. Он голоден и измучен, и у него на плече висела бы тридцатифунтовая спортивная сумка, но он не волочил бы ноги. Во всей Вселенной существует только две вещи, за которые Патрик готов умереть — это его семья и его группа. Пит — это сочетание и того, и другого. Он любит Пита; ради этого человека он прошёл бы триста миль по снегу, не говоря уже о жалких трёх. Он бы принял пулю за Пита, даже после всего случившегося с ними и группой. Вот это? Быстрая прогулка в незначительно заснеженный Сочельник? Это ничто. Патрик дважды (трижды) проверяет оставшийся маршрут по навигатору, прежде чем схватить свою сумку с заднего сиденья и выключить машину. Она будет в безопасности, если он оставит её здесь с запертыми дверями; пока он помнит, на каком перекрёстке она находится, то сможет забрать её когда (если) погода прояснится на этой неделе. Певец делает глубокий вдох, впитывая остатки искусственного тепла, и толкает водительскую дверь. Его единственная мысль, когда он делает первые тяжелые шаги — это Холод. Патрик чувствует только холод: ветер завывает в уши и хлещет по лицу невидимыми ледяными когтями, от которых у него мгновенно слезятся глаза за толстыми стёклами очков. Он даже не подумал взять с собой в эту поездку свою толстую парку или дорогие зимние ботинки, поскольку рассчитывал, что трёхчасовой перелёт и часовая поездка на такси защитят его от непогоды. Итак, он отправляется в этот Ледниковый Период в кожаных сапогах, тонких перчатках, тонком чёрном пальто, фланелевом шарфе и одной из своих вязанных шапочек. Идеально. Но он не может остановиться. Как бы он ни устал и ни замёрз, как бы сильно ни болел его живот, голова или пальцы, он должен продолжать тащиться вперёд. Он может это сделать. И сделает. Он должен.

*~*~*~*~*

Патрик не имеет ни малейшего понятия о том, сколько времени ему потребовалось, чтобы добраться до заснеженного участка Пита, и тем более не знает, как ему это удалось. Вся кровь, текущая по его онемевшему, окоченевшему телу в этот момент должна была превратиться в лёд. Единственное, о чём он думает, это смех Пита, его голос и нежность, светящаяся в его глубоких карих глазах всякий раз, как он улыбался Патрику. Эти мысли отвлекают Патрика от пронизывающего холода и того факта, что он не чувствует ни рук, ни ног, ни лица, когда добирается до нужной улицы. Шатаясь по последнему кварталу, Патрик смаргивает замёрзшие слёзы и борется с ветром, дрожа так сильно, что боится снова уронить сумку. Слабый свет нескольких работающих уличных фонарей рядом с тёмной дорогой распространяется достаточно, чтобы Патрик мог видеть номера на почтовых ящиках; это богатая часть Уилметта, но, очевидно, даже они не застрахованы от перебоев с электричеством. Патрик проходит мимо тёмных домов, и ему приходится постоянно повторять адрес Пита себе под нос, чтобы его измученный мозг не забыл его. Так близко так близко ты так близко не сдавайся сейчас продолжай идти продолжай-идти-не-останавливайся... Наконец Патрик прищуривается сквозь покрытые льдом очки и расшифровывает нужный номер на ближайшем почтовом ящике. "П-П-Пит," — бормочет он, стуча зубами, и его шаги чудесным образом ускоряются. Ни в одном окне знакомого дома не горит свет, но машина Пита неподвижно стоит во дворе, так что он должен быть дома. Нет энергии нет энергии с ним всё в порядке..? Порог покрыт трёхфутовым слоем снега, и Патрик вынужден отодвигать его в сторону своими бесчувственными конечностями, прежде чем рухнуть на массивную дубовую дверь. Собрав последние силы, певец колотит онемевшим кулаком по двери так, как только может, и хрипло кричит во весь голос: "ПИТ!" После этого силы окончательно покидают его. Глаза Патрика закрываются, и открыть их снова он уже не может. Его грудь болит от этого колючего воздуха, он так голоден, так замёрз и так устал, но несмотря на всё это, несмотря ни на что, он сделал это. Он здесь. Даже если Пит не впустит его, он добрался. Этого достаточно, чтобы его замёрзшие губы растянулись в чуть заметной улыбке. Патрик едва чувствует порыв тёплого воздуха, бьющего в лицо, когда открывается дверь. Кто-то зовёт его по имени, но эти слова звучат словно сквозь вату. Он кашляет, колени подкашиваются, и последнее, что замечает Патрик перед тем, как его разум становится блаженно пустым — пару сильных рук, которые подхватывают его.

*~*~*~*~*

Он не знает точно, где находится, когда впервые просыпается, потому что всё ещё не может открыть глаза. Всё, что он ощущает — это запах дровяного камина и благословенное тепло другого тела, прижавшегося к нему под толстым, тяжёлым одеялом. Он дрожит и всхлипывает, пытаясь пошевелиться, и каждый мускул его тела протестует. Человек рядом с ним немного напрягается. — Ш-ш-ш, — нашёптывает ему в ухо знакомый низкий голос, и чужие руки сильнее сжимают его. — Всё в порядке, Трик, ты в порядке. Я держу тебя. Просто отдыхай. Засыпай. Он так и делает, тая в этих объятиях.

*~*~*~*~*

Патрик лежит под одеялом, когда снова приходит в себя, но ему больше не холодно. Его глаза со скрипом распахиваются, им требуется несколько секунд, чтобы сфокусироваться, но даже после этого всё окружающее расплывается, за исключением кофейного столика в паре футов от его носа, на котором аккуратно сложены его очки. Он вытаскивает руку из тёплого кокона, чтобы взять их. Как только их толстые рамы оказываются на его носу, Патрик узнаёт гостиную, в которой находится. Он сидит на диване напротив камина, где всё ещё потрескивают поленья и где стоят фотографии людей, которых Патрик не видел уже очень давно. Часы над ними показывают, что сейчас около полудня. По всей комнате расставлены свечи, и это ясно говорит об отсутствии какого-либо электричества. Бульдог свернулся калачиком на полу с другой стороны кофейного столика; Патрик хрипло выкрикивает его имя, и собака оживляется, обращая на него внимание. — Привет, Хэмми, — шепчет Патрик, устало улыбаясь, и пёс подбегает к нему. Он пылко облизывает его лицо, когда из соседней комнаты появляется Пит с дымящейся тарелкой и бутылкой красного «Гаторейда». Внимание Хэммингуэя тут же переключается на своего хозяина, и он, оставив Патрика, ковыляет к ногам другого мужчины. Патрик, кряхтя, принимает сидячее положение, чувствуя боль во всём теле. Он поднимает глаза, когда Пит подходит к дивану, и впервые за год их взгляды встречаются. И, как по команде, Патрик заливается слезами. Пит не произносит ни слова. Он ставит тарелку — на которой лежит свежая яичница и несколько сосисок, так что газовый гриль, должно быть, работает — и бутылку на кофейный столик и садится рядом с Патриком, прежде чем обнять его. Запах Пита и его сердцебиение напротив щеки Патрика заставляют измученное тело певца прижаться к нему сильнее, и он рыдает в чужую рубашку, не в силах сдержаться. Год сожаления, одиночества и тоски выходит вместе с этими слезами, и Патрик думает, что должен быть смущён столь жалким зрелищем, но ему просто всё равно. Пит не упускает ничего. Он целует спутанные волосы Патрика и шепчет ему бессмысленные утешения, которые Патрик не в силах разобрать сквозь собственные рыдания. В какой-то момент он начинает раскачиваться с Патриком, позволяя ему плакать так долго, как тому было нужно. Патрик понятия не имел, сколько это будет продолжаться, но если бы это означало, что Пит будет сидеть с ним вот так, он бы плакал вечно. Его рыдания длятся пятнадцать минут. Сначала они перерастают в икоту, а затем в короткие, прерывистые вздохи, но Пит продолжает обнимать его. Младший держит свои опухшие глаза закрытыми и переодически всхлипывает, прижимаясь к груди Пита и сжимая в кулаках его свитер. Он совсем не хочет отодвигаться; он просто хочет остаться здесь, в объятиях Пита, уверяя себя, что с Питом всё в порядке, и что он не совсем ненавидит Патрика. Он ведь не ненавидит Патрика... верно? Когда он почти перестаёт дрожать, то медленно, неохотно высвобождается из объятий Пита и откидывается назад, чтобы посмотреть на него. Прежде чем Патрик успевает открыть рот, чтобы начать говорить, Пит достаёт коробку с салфетками Бог знает откуда и даёт ему пригоршню. Младший сморкается и вытирает глаза и щёки, зная, что он, вероятно, выглядит просто ужасно. — Хорошо, — говорит Пит, когда Патрик возвращается в около-нормальное состояние. — Ты знал, что я так или иначе задам этот вопрос, поэтому... Какого чёрта ты тут делаешь? В голосе басиста нет злости, лишь беспокойство и неподдельное любопытство. Патрик смотрит на него и на мгновение задумывается о его внешности: к счастью, он набрал тот вес, который потерял после развода, так что его лицо не такое измождённое, а руки под рукавами свитера крепкие и сильные. Его волосы короче, чем обычно, и они торчат вверх, а вокруг великолепных глаз цвета виски нет и следа подводки, что довольно непривычно. Его губы слегка потрескались, их уголки немного опустились, выдавая волнение своего владельца; Патрику хочется наклониться и целовать их до крови. Но он этого не делает... пока что. Он прочищает горло и кашляет, прежде чем наконец ответить на вопрос Пита. — Я пытался дозвониться до тебя вчера — или, гм, два дня назад, наверное — потому что я следил за метелью в новостях, и я... хотел узнать, всё ли у тебя в порядке. Когда звонок оборвался, я... ну, я думаю, испугался, — смутившись, он прикусывает губу и опускает взгляд на свои руки на коленях. Только тогда он понимает, что одет в серую мешковатую футболку и фланелевые спортивные штаны; должно быть, Пит переодел его из мокрых вещей прошлой ночью. Он старается не покраснеть от этой мысли и продолжает, — Т-Так вот, на следующее утро — в пять часов — я вылетел в Чикаго, но он вынужден был приземлиться в Айове, так как О’Хэйр был закрыт. Как только мы добрались до туда, я взял напрокат машину, сел за руль и попытался снова позвонить тебе, но ничего не вышло, поэтому я продолжал ехать, даже когда погода становилась всё хуже и хуже, и даже когда моя машина застряла и мне пришлось идти три мили по снегу, потому что я должен был увидеть тебя, я должен был, потому что я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, и-и я хотел сказать тебе, как мне жаль, что я бросил тебя и был таким эгоистичным и г-глупым, и я хочу, чтобы ты знал, что ты всё ещё мой л-лучший друг, и я так сильно люблю тебя, и о боже, Пит, Пит, я-я... скучал по тебе... Патрик снова заливается слезами на середине своей речи, но продолжает лепетать, пока уже просто не может. Пит качает головой и снова обнимает Патрика, проводя рукой по его волосам. Певец утыкается лицом в шею Пита, обнимает его за талию и тихо плачет. Он не может перестать повторять слова «прости» и «люблю тебя» снова и снова, выдыхая их в кожу Пита и отчаянно надеясь, что тот поймёт, насколько Патрик искренен. Он не знает, когда Пит начинает говорить, но в какой-то момент он слышит тихое бормотание своего друга у уха: "Трик, Патрик, Патрик-Патрик-Патрик, всё хорошо, всё в порядке, ш-ш-ш, я прощаю тебя, я давно простил тебя, я всегда буду прощать тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, Патрик, я прощаю тебя..." Эти слова вскоре снова успокоили Патрика. Он шмыгает носом и крепко прижимается к Питу, наслаждаясь тем, как они подходят друг другу, словно две ноты в гармонии. Как они всё ещё подходят друг другу, даже после всего случившегося, и это самое большое утешение, о котором Патрик мог бы попросить. Он не отодвигается от Пита даже после того, как его дыхание становится ровным и слёзы высыхают на щеках. Вскоре от запаха горячей еды поблизости у Патрика почти постоянно урчит в животе. Пит мягко отталкивает его и с доброй улыбкой велит ему есть. Они разговаривают, сидя плечом к плечу на диване, пока певец ест яйца. Патрик рассказывает Питу о туре с альбомом «Soul Punk» и узнаёт, что тот следил за ним в интернете, просматривая каждое видео любого выступления, которое только мог найти. Пит рассказывает Патрику о девушке, с которой он встречался уже несколько месяцев, и о том, что он вернулся к терапии с августа — вероятно, он наконец-то сократил свои лекарства. — Надеюсь, я полностью избавлюсь от этих таблеток в конце-концов, — говорит он с гордым блеском в глазах. — Мне уже лучше, Трик. Патрик делает большой глоток «Гаторейда» и вздыхает, чувствуя, как его снова охватывает чувство вины. — Мне так жаль, что меня там не было, — тихо говорит он. — Я... Господи, прости меня за всё это... — И мне очень жаль, что меня не было рядом во время выпуска твоего альбома — который, кстати, просто невероятен, чёрт возьми, — отвечает Пит с лёгкой ухмылкой. Мгновение спустя она исчезает. — Я не... Я не могу поверить, что ты проделал весь этот путь сюда. Я помню, как ты звонил мне, но связь была такой плохой, что я не мог разобрать ни единого твоего слова. Мне очень жаль, что я не дал тебе знать, что простил тебя... Так ты бы не заработал переохлаждение. — И чувство вины. И ещё беспокойство. И чёртову депрессию, в которую я впал, думая, что оттолкнул тебя навсегда. Но я действительно заслужил это, — Патрик качает головой и ставит тарелку с напитком обратно на кофейный столик, прежде чем серьёзно посмотреть на Пита. — Это я был эгоистом с манией величия. Это я полнейшее разочарование, не ты. Ты никогда не был таким. Всё, что только случилось и не случилось — абсолютно всё — моя вина, Пит; я не должен был... — Нет, Патрик, — Пит хватает Патрика за руки (всё ещё слегка озябшие) и сжимает их. У Патрика ёкает сердце. Пит серьёзно смотрит на него, в его глазах читается решимость. — Это не только твоя вина. Мы оба облажались, и то, что случилось, случилось, но я знаю, что не имел в виду ни единого слова из того, что сказал в тот день. — И я тоже, — настаивает Патрик, отчаянно сжимая руки Пита. — Я... я не имел в виду, клянусь... — Я знаю, — заверяет его Пит, кивая, и Патрик тихо вздыхает с облегчением. — Итак... я думаю, нам следует оставить всё это позади. Да, это было ужасно и болезненно, и никто из нас, вероятно, никогда этого не забудет, но я... я думаю, что просто хочу... — он замолкает, пытаясь найти правильное слово. Патрик встревает, без особых усилий беря на себя старую роль голоса Пита. — ...просто хочу начать всё сначала, — заканчивает он, улыбаясь. Пит кивает. — Да, — он широко улыбается Патрику, и в уголках его глаз появляются морщинки, а сердце Патрика наполняется радостью. — Да, я хочу начать всё сначала. И, вдобавок ко всему, я хочу убедиться, что подобного больше не повторится никогда. — Я тоже, — соглашается Патрик, кивая. Его голос немного ломается, когда он добавляет, — Я ни в коем случае не хочу потерять тебя снова. — Не потеряешь, — серьёзно говорит Пит, выводя большими пальцами круги на тыльной стороне ладоней Патрика. — Я обещаю тебе, не потеряешь. Улыбка Патрика слегка подрагивает, и он притягивает Пита к себе, крепко обнимая его за шею. — И ты меня тоже не потеряешь, — клянётся он в висок Пита, и каждое его слово искренно. — Отныне ты останешься со мной, Пит Вентц. Я никогда больше не покину тебя. Пит обнимает его в ответ на несколько мгновений, а затем отстраняется, чтобы изучить лицо Патрика, хмуря брови. Он пристально смотрит на младшего, по-видимому, оценивая его, и Патрик старается не отгораживаться от этого взгляда. Несколько долгих секунд спустя Пит моргает пару раз, и его лицо начинает светиться. — Это действительно ты, — шепчет он с благоговейным трепетом, широко раскрыв глаза. — Ты вернулся. Патрик, мой Патрик, ты вернулся. Слова, которые Пит сказал ему после ссоры, внезапно обрушиваются на Патрика, и его горло сжимается от волнения. — Да, Пит, я вернулся, — говорит он, поглаживая большим пальцем скулу Пита. — Это я, и больше я никуда не уйду. — О Боже, — выдыхает Пит, и в следующее мгновение Патрик понимает, что у него перехватило дыхание. Пит обхватывает ладонями лицо Патрика, их губы соприкасаются, и младший может думать лишь о том, чтобы ответить на поцелуй, крепче обнимая Пита за талию. Впервые за столь долгое время он чувствует себя в безопасности, счастливым и целым, и он не может сдержать исступленного воя, вырвавшегося из его горла, когда он приоткрывает рот, приглашая Пита. Когда их языки соприкасаются, сначала случайно, а затем очень, очень намеренно, Патрик уверен, что его сердце вырывается наружу, и он притягивает Пита ближе, путаясь дрожащей рукой в его густых тёмных волосах. Он не хочет, чтобы это кончалось, не хочет упускать этот момент или этого человека; он никогда бы больше не вдохнул, если бы это означало, что Пит будет целовать его вечно. Он хотел бы остаться в объятиях Пита навсегда, и поступил бы так, будь на то его воля. Но затем осознание полной абсурдности ситуации поражает Патрика, словно удар в живот. Оторваться от Пита — одна из самых трудных вещей, которые он когда-либо делал, но он должен, хотя бы на секунду. — Пит, — выдыхает Патрик, заставляя себя открыть глаза, прежде чем положить руки Питу на грудь, — Пит, что... что это было...? — Это, — заявляет Пит, его глаза потемнели, а губы восхитительно распухли от поцелуев, — было то, что я хотел сделать на протяжении десяти грёбаных лет, — он снова наклоняется, чтобы слегка прикоснуться губами к шее Патрика, и тот задыхается, инстинктивно откидывая голову назад. — Патрик, я... Боже, я скучал по тебе, я так сильно скучал, пожалуйста, просто позволь мне сделать это... — Ох... Пит, подожди, п-подожди, пожалуйста, секунду, — Патрик откидывается назад и мягко отталкивает Пита. Когда их глаза снова встречаются, певец проводит кончиками пальцев по губам Пита, смотря на него с благоговением. Ему требуется некоторое время, чтобы обрести дар речи. — Я... Ты уверен? — нерешительно спрашивает он, чувствуя, как учащается собственный пульс. — Это... это вроде как серьёзная вещь, и она может испортить группу, если мы, конечно, когда-нибудь снова соберёмся вместе, и мы не виделись уже тринадцать грёбаных месяцев... Пит недоуменно моргает. В его глазах вспыхивает искра обиды. — Что ты такое говоришь? — Я говорю... Я хочу этого, — уточняет Патрик и притягивает Пита ближе, чтобы они соприкоснулись лбами. Он делает глубокий вдох и облизывает губы, скользя руками вверх по шее Пита. — Я... я очень сильно хочу этого, хочу уже очень давно, но я боюсь, что мы можем... а вдруг это... чёрт, я просто не хочу всё испортить... — Мы не испортим, — Пит снова целует его, медленно, глубоко, с надеждой, и Патрик позволяет ему. — Патрик, это мы. Мы не можем всё испортить. И я знаю, что ты собираешься сказать, — быстро добавляет он, когда Патрик открывает рот, чтобы возразить. — Мы действительно облажались в прошлом году. И у нас были другие ссоры. Но, Трик, мы прекрасно справились с каждой из них, — он утыкается носом в нос Патрика, и на лице того расползается неконтролируемая улыбка. — Да, у нас ещё будут ссоры, но в каждой дружбе — в каждых отношениях — они присутствуют. До тех пор, пока они не становятся жестокими и обидными, это обычный признак того, что всё делается правильно, — он откидывается назад и улыбается Патрику так искренно, что тот чувствует, как маленькие трещинки в его сердце начинают заживать. — Я... я хочу поступить правильно. И я хочу сделать это с тобой, потому что ты Патрик Стамп, а я Пит Вентц, и мы, блядь, родственные души. Я люблю тебя. Я влюблён в тебя, и мне надоело убегать от этого. Ну вот и всё, — он откидывается назад и ухмыляется, скрестив руки на груди. — И что ты собираешься с этим делать? Что ж. На такой вопрос есть только один правильный ответ. У Патрика до сих пор болит всё тело после вчерашнего похода, и он знает, что обезвожен и не принимал душ в течение двух дней, но все его мечты только что сбылись, и если он не поцелует Пита в ближайшие две секунды, Вселенная может закончиться. Так он и делает, выпутываясь из одеяла, всё ещё прикрывающего его ноги. Он обвивает руками шею Пита и придвигается ближе, пересаживаясь на его колени, и когда Пит тихо мычит ему в губы, а его тёплые руки опускаются на бёдра Патрика и сжимают их, он наконец чувствует себя как дома. И это напоминает ему. — Счастливого Рождества, Пит, — выдыхает солист Питу в губы и дрожит, когда их бёдра соприкасаются. — Извини, я — ах — ничего тебе не принёс. — Ты шутишь? — Пит крепче сжимает бёдра Патрика и приподнимает свои навстречу его движениям; они оба задыхаются, когда их быстрорастущие эрекции соприкасаются под множественными слоями одежды. — Самый лучший Рождественский подарок на свете, — он протягивает руку вниз, настойчиво поглаживая Патрика сквозь тонкую ткань спортивных штанов. — Можно мне его развернуть? Патрик прижимается пахом к руке Пита и издаёт прерывистый стон, запрокидывая назад голову. — Да, д-да, Господи, пожалуйста... — Сначала в постель, — рычит Пит, кусая Патрика в шею. — Хочу раздвинуть тебя, посмотреть, на что способны эти бёдра. То, как ты двигаешь ими на сцене, Трик, чёрт возьми... — О-ох, — Патрик сильнее трётся о руку Пита, по его спине проходит электрический разряд. — Пит, блядь, тогда давай, тащи меня в постель. — Ладно, — и Пит определённо восстановил свои силы с прошлого года, потому что он подхватывает Патрика под задницу и встаёт, легко поднимая его. Младший вскрикивает от неожиданности и обхватывает ногами талию Пита, крепче обнимая его за шею. Но когда Пит наклоняется, чтобы поцеловать его снова, он отвлекается. Пит несёт Патрика наверх, в свою тёмную спальню, не разрывая поцелуй. Патрик задыхается, когда падает на неубранную постель, а Пит нависает над ним, атакуя его губы и шею жестокими, кусачими, собственническими поцелуями. Патрик просто стонет, не сопротивляясь. — Я даже рад, что лишился электричества, — рокочет Пит, оставляя засос под челюстью Патрика. — Свечи — это очень романтично. — О Боже, ты грёбанный болван, — беззвучно смеётся Патрик, но не возражает. Когда ни один из них уже больше не может выносить отсутсвие прикосновений, Пит приподнимается на руках и жадно смотрит на Патрика. Тот краснеет от жара в глазах Пита, но собирает достаточно мозговых клеток для того, чтобы задушено произнести: — Снимем рубашки? — Чёрт возьми, да, — говорит Пит с озорной улыбкой и тут же стягивает свитер через голову, швыряя его куда-то через всю комнату. И Боже, он просто великолепен. Из-за сломанного обогревателя по загорелой коже Пита уже разбежались мурашки от лёгкого холода в воздухе; его татуировки выглядят ещё восхитительнее, чем Патрик помнит, и он немедленно тянется к ним, чтобы коснуться, прослеживая каждую линию тернового ожерелья, скользил вниз по груди Пита, царапая бартскула ниже его пупка. Пит ширит сквозь зубы, его бёдра трутся о бёдра Патрика. — Чёрт. Ну же, твоя очередь. Руки Пита тянутся к краю свободной футболки Патрика, и он медленно снимает её, сбивая при этом очки с лица певца. Порыв холодного воздуха колет Патрика по голой коже, и он прикусывает губу, покраснев сильнее. — Я... я выгляжу по-другому... — тихо говорит он, прикрываясь руками. Он запомнил форму, размер и расположение каждой растяжки, усеивающей его живот, бока и ноги, и он знает, что каждая из них отвратительна. Кроме того, он не может не задаться вопросом, нравится ли Питу только это новое тело, которое он сумел сделать — он не проявлял такого интереса к Патрику три года назад, когда певец весил почти 200 фунтов. Пит просто нежно целует его. — Ты выглядишь как Патрик, — бормочет он, отстраняясь, и скользит пальцами по бокам Патрика. — Ты очень красивый. Всегда был таким. Мне всегда было чертовски трудно держать свои руки подальше от тебя; как ты думаешь, почему я постоянно висел на тебе во время шоу? Ты так чертовски красив, Трик, так великолепен, так совершенен внутри и снаружи, спереди и сзади. Я никогда не переставал думать об этом и никогда не перестану. Я обещаю. И тут происходит нечто удивительное: Патрик ему верит. Может быть, это Рождественское чудо. После этого события развиваются довольно быстро. Прежде чем Патрик осознаёт это, они оба раздеваются до боксеров, и Пит скользил вниз по его телу, целуя и лаская его бледную, слегка покрытую волосами грудь. Когда его язык находит сосок, Патрик выгибается дугой на матрасе. Он сжимает в кулаках простыни и долго и тихо скулит. — О Боже, блядь... — Нравится это, Патрик? — Пит снова проводит языком по соску, прежде чем обхватить его губами и нежно пососать, его рука тянется ко второму, чтобы ущипнуть его. — Да-да-да конечно! — восклицает Патрик, откидывая назад голову, его член дёргается в боксерах. — О-о Боже мой, Пит, Пит... — Так и думал, — Пит слегка царапает зубами чувствительную кожу и скользит рукой вниз, оттягивая резинку трусов на талии Патрика. — Можно мне..? Патрик отчаянно кивает и приподнимает бёдра, чтобы Пит мог стянуть с него нижнее бельё. Патрик и раньше видел Пита голым — хотя и против его воли — но до сегодня ситуация не менялась. Младший извивается под внимательным взглядом Пита, и по его груди растекается румянец. — Ты так горяч, — шепчет Пит, похотливо бегая глазами по телу Патрика. Его пристальный взгляд ощущается как ещё одна пара рук, ласкающих кожу Патрика. — Ого, Патрик, чёрт возьми, ты такой красивый, — он наклоняется, чтобы поцеловать его снова, затем отстраняется и устраивается между его раздвинутых ног. Патрик замечает то, что должно произойти, лишь за несколько секунд до того, как это происходит. Пит крепко сжимает основание его члена сильной мозолистой рукой и наклоняется, чтобы обхватить губами головку. — Бля-я-ядь, — хорошо, что Пит прижимает бёдра Патрика к матрасу, потому что он мгновенно толкается во влажное тепло рта Пита. — Блядь, да, ох, о-ох, блядь-блядь-блядь, — его голова кружится, и всё, что он может делать, это хныкать, задыхаться и стонать во всё горло, когда Пит заглатывает и двигает головой вверх-вниз, смотря на Патрика из-под своих тёмных ресниц. Тот может только наблюдать в течение нескольких секунд, прежде чем его руки ослабевают, и он падает обратно на кровать, извиваясь и крича, и даже не задумываясь об этом. Пит отсасывает Патрику добрую минуту или около того, прежде чем мычит вокруг его члена и отрывается, жёстко надрачивая ему. Когда Патрик набирается сил, чтобы вновь взглянуть на Пита, то видит, насколько распухший и скользкий от слюны у него рот, и только от этого он почти кончает на месте. — Чего ты хочешь, Трик? — спрашивает басист грубым голосом. Он наклоняется вперёд и прижимается лёгкими, любящими поцелуями к молниеобразным отметинам, тянущимся по мягкой коже бёдер Патрика. Патрик хочет сказать: "Трахни меня, оставь на мне засосы, заставь меня чувствовать это целую неделю," — но вместе этого он говорит: — Хочу быть рядом с тобой, — он тяжело сглатывает и тянет руку к Питу, чтобы схватить его за запястье и притянуть к себе так, чтобы снова поцеловать. — Хочу... х-хочу, чтобы ты был напротив меня, хочу, чтобы т-ты кончил на меня, пожалуйста, Пит... — Блядь, — Пит наклоняется, чтобы захватить губы Патрика в грязном поцелуе, от которого пальцы на ногах певца поджимаются. — Как я могу спорить с этим? Семь секунд невыносимого ожидания спустя боксеры Пита исчезают, и он лежит на Патрике, голый и горячий, накрывая его, словно тяжелое пальто, которого у Патрика не было прошлой ночью. Оба их члена твёрдые, сочащиеся смазкой, и они идеально сходятся, когда Пит прижимается бёдрами к Патрику, посасывая под линией его челюсти. Патрик обвивает ноги вокруг талии Пита и вскидывает бёдра, чтобы потереться о него; Пит рвано выдыхает и толкается вниз, и вскоре они находят мучительный, но совершенный ритм. Трение сухое и болезненное, но им обоим нравится это. Патрик впивается ногтями в скользкую от пота спину Пита и, зажмурившись, всхлипывает ему в ухо. Он скучал по ощущению Пита рядом с ним, и это более чем удовлетворяло такую потребность. Он неистово вскидывает бёдра, встречая движения Пита, и всхлипывает от этого ощущения. — О, о, Пит, да, блядь, так хорошо, так чертовски хорошо... Лицо Пита прижато к изгибу шеи Патрика, но он всё ещё слышит его приглушённые, отчаянные вздохи. Басист ускоряет свои движения, стараясь удержаться на локтях, когда удовольствие начинает нарастать. — Боже, Трик, — выдавливает он, прижимаясь открытым ртом к шее Патрика. — Па-а-атрик, блядь, ох... о Боже... — Т-трахни меня, — хнычет Патрик. Он знает, что не сможет сделать этого сейчас — ни один не продержится долго — но от этих слов Пит подавляет задушенный стон, поэтому он повторяет, — трахни меня, Пит, трахни-меня-трахни... а-ах..! — Обязательно, — выдыхает Пит, поворачиваясь, чтобы крепко поцеловать его. — Я... я сделаю это в следующий раз, обещаю... — Хорошо, — стонет Патрик в рот Питу. Черт, он хочет этого, хочет почувствовать Пита внутри себя, почувствовать, как он наполняет его, делает его целым. Он никогда не чувствовал такого — никогда не был с парнем вот так — но с Питом он хочет попробовать всё. — Люблю тебя, — Пит прижимает свои бёдра к бёдрам Патрика, зажимая из члены между животами и увеличивая напряжение с каждым толчком. — Блядь, я... я люблю тебя, Патрик, люблю тебя т-так сильно... — он обхватывает оба их члена, поглаживая и толкаясь одновременно. Патрик вскрикивает от удивления, крепче обхватывая ногами талию Пита, когда тот чуть приподнимается, всматривается ему в глаза и рычит. — Давай, Патрик, расслабься, к-кончи для меня, п-пожалуйста, я хочу тебя видеть... Вот и всё, что для этого нужно. Ещё три движения рукой, и Патрик кончает, выгибаясь дугой и завывая, когда его сперма попадает на руку Пита и их животы. Волны наслаждения разливаются по его телу так, что он едва не теряет сознание, когда всхлипывает и бьётся в конвульсиях под Питом, пульсируя в сильной руке, которая выжимает из него всё до последней капли. Когда это заканчивается, Патрик едва может дышать. Он с трудом замечает, как его собственная рука накрывает руку Пита, но всё же замечает, как тот выкрикивает его имя и кончает между ними с громким, отчаянным стоном. Рвано дыша, басист позволяет Патрику закончить, прежде чем его ватное тело обрушивается на него. Патрик ждёт, когда они оба перестанут дрожать, после чего начинает извиваться и издавать недовольное ворчание. Пит понимает намёк и скатывается с него, протягивая руку, чтобы слепо схватить край одеяла и натянуть на них. — Нам действительно нужно принять душ, — предлагает Патрик, но в его голосе нет никакой настойчивости. Он придвигается в Питу и кладёт голову ему на грудь; знакомая татуированная рука обхватывает его и притягивает ближе. — У меня мало горячей воды, — сонно отвечает Пит, и Патрик чувствует, как тот утыкается носом в его влажные от пота волосы. — Все трубы замёрзли. — Тогда-а-а-а мы вместе принимаем душ, — хихикает Патрик и начинает вырисовывать ленивые фигуры на голой, всё ещё вздымающейся груди Пита. — Проблема решена. Пит целует его в лоб. — Я люблю то, как ты думаешь. — Я люблю тебя, — Патрик прикусывает губу, затем приподнимается на дрожащей руке и смотрит на самое невероятное человеческое существо во Вселенной. Этот человек смотрит на него с благоговением, как будто Патрик — Рождественский ангел, поэтому он продолжает. — Я влюблён в тебя, и я тоже хочу поступить правильно. Ты же... Боже, Пит, ты просто... Я люблю тебя. Очень сильно. И я обещаю тебе прямо сейчас, что мы никогда больше не расстанемся. Пит неуверенно улыбается и притягивает его для медленного, сладкого поцелуя. Он похож и на конец, и на начало, и на целую историю в себе одновременно. — Погода на улице просто ужасна, — тихо напевает Пит, прижимаясь к губам Патрика и сияя. — Но, мой дорогой, ты так прекрасен. Патрик хихикает над фальшивыми строчками, но всё равно продолжает песню. — Пусть снег идёт, снег идёт, снег идёт. Он повторяет эти слова снова и снова, пока они оба не засыпают в свете Рождественского дня. # # # #