Скейт сломался пополам? Почини скотчем!

— Ва-ау, какие люди к нам зашли, Ке-енма~ Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Кенма, не поднимая взгляда, холодно поприветствовал его в ответ и было пошёл за Львом, как рука резко схватила за плечо, надавливая и не давая сдвинуться с места. — Не, ну ты мне скажи, ты идиот, да? Нет. Стой. Можешь не говорить. Я сам знаю, ты полнейший долбоёб, Куроо, — он поворачивает голову, встречаясь с ним взглядами. — Это… Какого… — Кенма стоит на пороге, придерживаясь рукой за косяк. Идти дальше ну просто страшно, перед глазами картина ужаснее, чем обычно бывает в фильмах — пол усыпан даже не мусором, как обычно, ведь эту консистенцию вообще сложно описать как что-то вразумительное. Страшно просто взять и случайно наступить на что-то непонятное, желеобразное, но чем дальше и глубже смотреть, тем больше замечать использованные шприцы и побитое стекло. Здесь всё будто провоняло войной, той самой… с самим собой. Куроо сидит за столом, на столе стул, на стуле бутылка, на бутылке ботинок — этакая инсталляция побитого жизнью кота. В руках другая бутылка — алкоголь — понимает Кенма. Из-за противоположного угла двери появляется тёмная фигура, она, на удивление, ловко обходя все «препятствия», доходит до самой дальней двери, щелчок и скрежет ключей в руке, фигура скрывается в комнате, появляясь вновь буквально через несколько секунд с каким-то горшком и растением в нём в руке, вновь обходит нежелательную массу, останавливаясь на половине пути, и замечает на себе сразу два пристальных взгляда: на один фигура отвечает нервно сбившимся дыханием и копошением в карманах, кидает на стол, прямо под нос, пачку таблеток. Метко, — успевает подумать Кенма, пока фигура с силой не отталкивает его от двери. — Что ты здесь делаешь? — голос у фигуры взволнованный, — Кенма, пожалуйста, уходи и никогда не появляйся здесь больше. Это опасно для тебя самого же. — Акааши… — хриплый голос из-за спины. Козуме знает, ничего хорошего там не случилось, но что было именно ему, может к сожалению, может к счастью, тоже не дно узнать. Он убежал, испугался, как ребёнок (понимая, что он и есть), оставив своего «спасителя» на кулаки другого… существа. — Слушай, а я ведь не знаю, какой ты любишь. Он бы никогда не подумал, что будет действительно рад услышать голос Льва. — Возьми монстр классический. — А где он? — практически простонал юноша в ответ, Кенма засомневался в своей уверенности того, кто тут ещё и ребёнок. — Третья полка справа, — резко отрезал Куроо. Кенма наконец поднял взгляд, на что Куроо сжал губы и покачал головой. «Это точно он?» — лишь пронеслось у Козуме в голове, он вспоминал его абсолютно иным, не таким… добрым что ли. Рука отпустила плечо, а Куроо неловко почесал затылок, выпрямляясь. — Друг твой? — Кенма в ответ пожал плечами, то ли не желая отвечать, то ли сам не понимая, друг ему Лев или просто знакомый. Он аккуратно заправил за ухо вечно выбивающуюся прядь волос. — Чувак! Этот парень такой крутой! — Неужели круче меня? — засмеялся в ответ Куроо. — Нет, ну… По другому крутой… Куроо забыл, что такое кислород и как им пользоваться. — Аэ… Ну, короче… Акааши, это Куроо. Куроо, это Акааши. Как-то так… А нужно ли это вообще? Из «транса» возвращает писк пробивания товара, да лукавый взгляд Ойкавы из-за кассы. Пацан перебирает в руках монетки, высыпая их под нос Тоору, на что тот морщится, но деньги забирает и пересчитывает, выдавая чек. Кенма последний раз бросается взглядом из-за волос на Куроо, и уходит вслед за что-то уже верещащим парнем. Ойкава смотрит выжидающе, но, спасибо, Господи, тактично молчит. Не долго. — Я думал, ты из принципа ни с кем не общаешься. — Так трудно держать рот закрытым?! — Тетсуро разворачивается, агрессивно наблюдая за расслабленным (слишком расслабленным в последнее время) Ойкавой, тот расплывается в улыбке, так и кричащей — «Сделаю вид, что мне очень жаль». — Не хочешь скейт на халяву получить? — резко говорит он, рассматривая что-то на тыльной стороне своей ладони. Ну хоть лицо посерьёзней сделал. Куроо вскидывает бровь, — Понимаешь, старый мой, не нужен больше. Я же говорил про скейтпарк, приглашаю покататься. В воскресенье? Куроо вздыхает, пожимает плечами, думает пару секунд и выдаёт какой-то неточный ответ про «Да подумать надо; предложение неплохое, спасибо», заставляя Ойкаву поёжится на неудобном дешёвом стуле. А он вообще его слушал сейчас или свои тараканы важнее? *** — Вы знакомы? — голос Льва чуть не заглушает шипение открывающейся банки. — Да, типа того, — Кенма немного отпивает, категорично подмечая, что толстовка сейчас очень кстати — ветер задувает растрёпанные волосы, неровно щекоча шею. Могло бы быть холодно. — Общались когда-то. Это неважно. Это действительно абсолютно неважно. — Какого хуя?! — Кенма гневно забрасывает телефон на кровать прямо рядом с Хинатой, пока тот испуганно вздрагивает, издавая непонятный звук. — Неужели так сложно ответить? — Может он занят… — предполагает Шоё. — Может он сдох?! Может они оба… Или даже все трое уже сдохли?! — Ну раз ты так говоришь, не буду лезть. — Лев усмехается. — Странно правда, что мы уже пять минут идём в одну сторону. Тебе точно туда? — Да. А тебе? — Видишь тот жёлтый дом? — видит, — Это мой, — вау, не удивительно, что он такой уродливый, сразу всё ясно. Кенма что-то бормочет, потом они разговаривают о скейтах, успевают поспорить, Лев успевает обидится, Козуме успевает поймать себя на мысли, что ему на это почему-то не плевать. В кармане толстовки раздаётся вибрация и Кенма достаёт телефон, быстро вбивает что-то на клавиатуре, один раз раздражённо поджимает губы и прячет его обратно. Теперь ему нужно в другую сторону. Но он об этом не скажет. Из вежливости. — Я тебя больше не впущу. — Я тебя больше не впущу. — Да ну тебе, Яку, открой. — Куроо! Открывай! — Ты видел время? Мы же договаривались, теперь спи на коврике, для тебя специально лежит. — А ты понимаешь, что Акааши меня в тюрьму засадит, если узнает? — Яку-у… — Иди нахуй! — Сам иди! — Последний раз… Дверь открывается. Козуме сам мало понимает, как ему удаётся сохранять достаточно серьёзный вид и не рассмеяться. Мягко говоря, он ожидал увидеть совсем не… это… По тону Льва казалось, что он говорит со своим родителем, ну, в крайнем случае, старшим братом. Но здесь никакой родственной связи и «одной крови». Парень перед ними едва ниже Кенмы. Но взгляд насквозь прожигает, Кенма успевает обрадоваться, что он смотрит не на него, а на Льва. А тот весь побледнел от страха. Яку открывает рот, чтобы начать возмущаться за промахи Льва в жизни, пока не замечает стоящего рядом юнца (ха-ха), его взгляд немного смягчается, а на лице появляется смущённая улыбка. С Кенмой здороваются, что-то говорят, спрашивают, он, в основном, кивает в ответ. А потом Яку резко щурится, возвращая свой взор обратно на Льва. — А ну дыхни. — Я не пил! — Давай! И Лев со свистом выдыхает. Яку только больше кривится и вздыхает, хватая того за запястье, резко закидывает в помещение, благодарит Козуме, что довёл до дома «этого неадеквата» (Кенма мысленно соглашается с прозвищем), «а то тот потерялся бы опять в трёх соснах», Лев начинает возмущаться, доказывая свою непременную правоту, пока ему не напоминают про некое обещание возвращаться не позже определённого времени и он быстро затыкается. Кенма ещё раз кивает, машет Льву энергетиком в знак прощания и бросает на дорогу свой скейт, злорадно ухмыляясь, когда слышит, как парню достаётся очередной подзатыльник и какие-то несбыточные угрозы. И всё-таки, кто это был? *** — Кто? — Ты серьёзно спрашиваешь? — Безопасность, — ворчит Хината, но дверь открывает, Козуме вновь вбирается на пятый этаж, но в квартиру его не пускают. Шоё негромко всхлипывая и хлопая раскрасневшимися глазами, держал в руке плед, да коробку с нарезанными яблоками. Кенма подозрительно глянул на него, после чего Хината осторожно показал из-под пледа бутылку вина, — Пошли на крышу? — Козуме усмехнулся, забавно прикрывая рот кулаком, прерывисто кивнул, забирая коробку и уходя к лестнице наверх. — Чего рыдал опять? — они пробрались сквозь разбросанную одежду, недовольный бубнёж чердачных, Кенма успел дать кому-то пять, хотя сам так и не понял, кто это был, и вот перед ними открывается вид на пасмурное небо с розовым закатом. Хината накидывает на себя и на Кенму плед, кое-как открывает полупустую бутылку и коробку с яблоками, пытается разъяснить, что это не его дело и отворачивается, немного отпивая. Кенма вздыхает, пытаясь подобрать нужные слова и тянется рукой к бутылке, когда по ней несильно ударяют. — Это моё! — Это наше, раз уж ты меня сюда затащил! — Ты сам пришёл! — но выбора у Хинаты особо не было, либо он отдаст бутылку и ему самому чего-то да хватит, либо эта она сейчас полетит вниз. И он раздражённо протягивает её Козуме, тот недолго и по-тихому радуется своей маленькой победе. Он делает неожиданно большой для себя глоток, чуть не давится; горло неприятно жжёт, и он возвращает напиток. — Чего ныл-то снова? — Тебе честно? — Да. — Сам не знаю. *** Скрип двери. Ямагучи готов поклясться, что никогда не был настолько разочарован в желании Куроо подарить дубликат ключей всем подряд, оправдываясь, будто их у него действительно много, а если кто-то наконец вынесет из его квартиры всю наркоту, то он будет только рад, за что получает подзатыльник от того, у кого подобной реакции к такому событию не будет. На пороге стоит Тсукишима. С пакетом в руке и охуеванием во взгляде, как жена, уличившая мужа с любовницей… Или любовником. Вот только Кей видит перед собой то ли уж очень смешной, то ли до безумия страшный кадр. Куроо и Ямагучи сидят на полу рядом с журнальным столиком, на котором уже пустая бутылка коньяка, карты и- Ямагучи, пока Тсукишима пытался осознать полную картинку происходящего и что-то промычать, успел вытащить из ноздри свёрнутую купюру и теперь просто неловко улыбается нежданному гостю: — Привет, Тсукки, — обнажая зубы, произносит Куроо. — А ты чего тут делаешь? — в тон Куроо спрашивает Ямагучи. Нет, на самом деле, вопрос хороший. Тсукишима только сейчас на секунду подумал, что, если отбросить неугомонную натуру Куроо, то одно из немногих слов, которым он смог бы описать это место — антисанитария. Покопавшись глубже в своём сознании он бы самодовольно выдал: «Твоя квартира — отражение твоей поганой души», потом попытался извиниться хотя бы взглядом, не различая было это слишком грубо или слишком грустно, а Куроо сделал бы такое выражение лица, после которого его, почему-то, ни за что бы не захотел ещё раз подколоть. Так, по неизвестным причинам, умел только он, хотя и причины были абсолютно просты — в эти моменты он не притворялся. И, давайте, немного уйдём от темы и действительно подумаем, а какого чёрта Кей приходит в это поганое помещение почти каждую неделю? Но он, на самом деле, не успевал об этом задуматься. — Фу-у, — протянул Ямагучи, — Никогда больше не используй этот шампунь, ты похож на огромный камень в ночном небе! — и поспешил закрыть свои глаза руками, после резко вспоминая про Куроо и одной рукой закрывая глаза ему тоже, пока тот смеялся кажется так сильно, что его слышат даже соседи и, между смешками, пытаясь сказать что-то про то, что Ямагучи прямо-таки поэт. К сожалению, Тсукишиме — единственному трезвому человеку в этом помещении, прошу заметить, — это смешным не казалось. — Тадди, какого хуя… — Не-ет, — застонал он, — Даже не начинай! Ты сам меня избегал, кусок камня! — он немного сместил руку с глаз, но тут же вернул её на место, делая вид, что его как-то испугал вид Тсукишимы и, продолжая держать вторую руку вытянутой, несмотря (в прямом смысле), что Куроо давно выбрался из-за «занавеса» и одаривал Тсукишиму самой добродушной ухмылкой из всех, одними губами повторяя: «Кусок камня», и вновь поддался пьяному соблазну за смеяться. А вот Тсукишиме нихуя не смешно. — Сам на дно упал, так других не тащи. — Тсукишима хватает Ямагучи за запястье и старается поднять того с пола. — Оно самой собой произошло. В словах резко ни капли усмешки, никакого сарказма и даже издёвки. Потому что оно действительно происходит само собой, как-то не глядя и практически без участия самой жертвы. Просто в какой-то момент в руке появляется совсем не стакан, а что-то ещё меньше и легче по весу, но крепче по ущербу. Кто-то добывает вещества сам, кому-то их просто всучили, наставительно говоря, что это поможет «расслабиться», а кто-то захочет доказать, что это было взвешенное решение, которое он может поменять в любой момент, другой просто повёлся за большинством. Тсукишима вздыхает, бросает пакет рядом с Куроо и теперь уже пытается поднять Ямагучи двумя руками, всё-таки не такой уж он и лёгкий, как кажется на первый взгляд. В пакете две пачки таблеток от головной боли при похмелье, небольшая упаковка с мандаринами, бутылка газировки и баночка растворимого кофе — забота в ярчайшем её проявлении. Ямагучи, явно нехотя, но поднимается с пола, практически сразу падая. Прямо на Куроо, пока тот радостно мурлыча, заключает его в свои пьяные объятия. — Блять, — вздыхает Тсукишима. С этим проблем оказалось намного больше, чем он ожидал… Ах, да, он не ожидал. Думал ли он, что, просто придя однажды вечером отдохнуть в более-менее, он всё-таки признаёт это, приятной компании, обнаружит вот это. Простите, своего лучшего друга, накаченноно непонятно чем. — Я его забираю. — спокойно говорит он и протягивает руку, чтобы снова схватить Ямагучи, как по этой самой руке прилетает звонким шлепком. — Не трогай, малец не хочет, видишь? — Тетсуро глотает буквы, говорит вроде внятно, но приходится ещё пару секунд потупить, чтобы понять сказанное. Тадаши оказывается неожиданно востребованной личностью. — Вы два долбоёба, которые решили, что попортить свою жизнь — отличная затея. Только в отличие от тебя, Куроо, на него мне не плевать. — и Тсукишиму вновь ударяют по руке. — И куда ты его повезёшь? К его токсичной семейке? — Куроо, на самом деле, прекрасный человек, чудесно умеющий разговаривать по душам, вовремя подать свою жилетку для слëз и очень убедительно улыбнуться, рассказывая о том, что жизнь прекрасна, хоть сам он в это и не верит. — А мо-огу ли я попросить? — тянет гласные Ямагучи и с двух сторон к нему прилетает резкое: «Заткнись». Он распахивает глаза, вжимает голову в плечи и что-то фыркает, крепче цепляясь своими руками за руки Куроо. — Тадаши, пожалуйста… — Но я не хочу никуда ехать! — хнычет Ямагучи, а после, Боже, прикройте свои уши, начинает истошно визжать, что Кею приходится резко отпрянуть, а Куроо, с его до блядства затуманенным сознанием, закрыть парнишке рот рукой и шикнуть что-то недовольное. Человек становится зависимым от чего-либо или кого-либо не в силу давления или принуждения извне, а благодаря готовности подчиняться, жажды чтобы им руководили и вели по жизни. Когда Ямагучи понимает, что он вполне самостоятельный, в каком-то смысле даже взрослый и сильный человек, становится уже слишком поздно. Да и происходит это не сейчас. — Не токсичная она у него… — негромко произносит Тсукишима, всё-таки вырывая, пусть и с большим усилием, такого рассеянного и жалкого сейчас Тадаши, на что тот жмурится и прижимается головой к животу Кея, не отрывая колени от пола. — А какая? — почти что усмехаясь, спрашивает Куроо. Признаëт поражение, прокручивая в голове столь надоевшее за последние недели — забей, скомканное среди других неожиданно появившихся в его голове мыслей. — Гиперопекающая, но при этом невидящая дальше своего носа. — почти плюёт Тсукишима, — Я к себе его отвезу. Тетсуро отклоняет голову на диван позади себя и издаёт страдальческий стон. — Успокойся, Куроо, пожалуйста. Всё будет хорошо, — Кей пытается быть максимально мягким, покладисто соблюдая и воспринимая любую молчаливую хотелку. Ямагучи, кажется, уже оставил слюнявый след на кофте Тсукишимы. — Ему… — начинает Куроо, — дома быть надо. Во сколько-то… — Тсукишима слушает. Действительно слушает, понимая всю безнадëжность острой ситуации, хотя, честно говоря, он надеется, что это сон. — В… четыре утра или… — Куроо всë время запинается, речь максимально непонятная и хочется взвыть от ожидания, но Тсукишима лишь подхватывает Ямагучи на руки, понимая, что тут нужно такси. Опять. Сам он эту тушку не донесëт, а Тадаши опять в отрешëнном от реалий состоянии, лишь бы это не стало традицией. — Отвези его домой, умоляю… Я… Короче, блять, терять не хочу твою принцесску. Ему же… Всыпят по первое… Число… И мне достанется. Чëрт… Кей… — он поднял голову, смотря прямо в глаза и… Он плачет? Тсукишима вздыхает, пытается не обращать на это внимания и одной рукой вызвать такси до своего дома, удерживая Ямагучи. Блять, нелëгкая задача. До четырëх-пяти утра у него примерно два часа, по правильным расчëтам, он успеет привести Тадаши в чувство и даже одного (или нет) отправить до дома, а может ещë и обсудить прошедшие недели, а говорить, видимо, придëтся много и объяснять тоже, не ему одному. Уже перед дверью Тсукишима осторожно ставит Тадаши на ноги, тот, покачиваясь, но стоит, даже что-то бубнит, якобы идти сможет. Блондин оборачивается к Куроо, улыбается какой-то не свойственной ему одновременно мягкой и очень тоскливо улыбкой, заявляет: — Он здесь больше не появится. И я тоже. — слова скребут знакомыми когтями и Куроо хочется вскрыться. *** — Так что насчёт завтра? — Ойкава останавливает денежный пересчëт, захлопывает крышку кассы и, подпирая подбородок ладонью, смотрит на Куроо. — Ты же завтра… А, точно. — он зачем-то отвëл взгляд на настенные часы, которые с недавнего времени висели над дверью. — Скоро увольняться собираешься? — Не меняй тему, зайчик. — А если серьëзно? — Там столько мороки с бумажками, во вторник всë принесу, а сам укачусь в закат на мерседесе. — Тоору высовывает кончик языка и ухмыляется. — Удивительно, как на тебя вообще кто-то клюнул. — смеëтся Куроо, развязывая фартук. Уходит повесить его (мечтая повесить себя… или Ойкаву и отобрать у него шугар дэдди себе — никакой обязаловки, только ради денег), и наслаждаясь шипением в спину: «Заткнись». У Ойкавы и самого никакой обязаловки. Секс почти что по расписанию — только стони погромче, да в спине прогибайся побольше и вот на карточку перевели очередную тысячу. Хотя Тоору метается в сомнениях, то самого себя восхваляя, что смог без особых усилий получить такое, то за это же укоряя. Без любви. Никакой любви. Ойкава в принципе забыл, что такое любить, да и надо ли оно вообще… «Не надо.» — мысленно заключает он же. А у Куроо на душе кошки скребут. Сколько прошло… Три дня? Он был готов поклясться себе, что ни за что не напишет и не позвонит ни одному из неудачливых «заучек». Хорошо, что клятва ни на крови была. Потому что он еë проебал. В общей сумме получилось двенадцать сообщений и пять звонков. Большая часть досталась Ямагучи, потому что Тсукишима… Как бы выразиться? «Стрëмный какой-то.» Их общение не было чем-то важным и, уж тем более, не было почти единственной причиной, почему Куроо засыпал и просыпался, продолжал кое-как питаться и использовал бритвенные лезвия по назначению. Конечно не было… Кому ты врëшь? — Ладно, давай. — Тетсуро пожал плечами, выходя из «коморки». А Ойкава аж в ладоши хлопнул, как ребëнок, но после сразу же злобно улыбнулся: — Вот и покажешь, какой из тебя великий скейтер, Куроо Тетсуро. *** Они договорились на час дня. Ровно на час дня. Тогда почему сейчас уже без двадцати минут два, а этого петуха всë ещë нет на месте? — Мамочки… — шепчет Куроо, замечая реально (реально!) чëрный мерседес, который абсолютно негармонично смотрится на фоне полуразрушенных старых домов и такого же ущербного магазина, около которого они договорились встретиться — маршрут обоим известен и понятен. Затонированное окно открывается и из-за него выглядывают лукавые глазки Ойкавы. Он бросает что-то вроде: «До встречи, дорогой» — парню на водительском сиденьи и, немного помедлив, отвернулся от него, вдох-выдох, поморщился, натянув привычную улыбку, быстро поцеловал в щëку, выходя из машины. — Что это было? Тоору достал из багажника два скейта: один совсем новый, на обратной стороне какой-то необычный принт, Тетсуро — как ценитель — подметил, что ручной работы (но явно не самого Ойкавы), а второй его старый. — Завидно? — ехидно усмехнувшись, он захлопнул крышку багажника и протянул всë ещë находившемуся в шоке Куроо второй скейт. — Будь с моей бывшей малышкой осторожен, Куроо-великий-скейтер-Тетсуро. — Льстит, что ты продолжаешь меня так называть. — как скороговоркой произнëс в ответ он, тут же получая пинок под колено, — Ай! Да ладно-ладно. Они проследили за удаляющейся машиной и Ойкава победно-облегчëнно вздохнул, а Тетсуро, пусть и заметил, не стал заострять на этом внимания. Мало ли, что у этого идиота в голове творилось. До скейт-парка они дошли, и Куроо, оказывается, прекрасно знал это место. Если «прекрасно» теперь считается: «Ну, я видел его пару раз». Ойкава быстро познакомил его с какими-то парнями, даже назвал их имена, всех конечно запоминать не хотелось, но вот тот розовенький вроде Макки или что-то такое (Куроо мысленно сам себе обозвал его Микки Маусом). — А теперь, — у Тоору недобро сверкнули глаза, — Покажи на что ты способен. Куроо неловко усмехнулся, уронил скейт на асфальт, оценил обстановку и докатился до ближайшей средней по высоте рампе. — Узрите! — как клоун, ей Богу. Раскинул руки в стороны, быстро сориентировался на поверхности. Ойкава признался сам себе, как бы он не хотел увидеть то, как лохонëтся Тетсуро, тот неугомонный пацан на соседней рампе интересует его куда больше. Точнее, не сам он. А скорее небольшая компания, отшивающаяся с ним (хотя, с чего бы, ребята вроде тихие). Он, по своей сути, не должен был привлекать внимание к своей персоне — обычная серая толстовка, что странно для такой жары, компенсируется болотного цвета шортами чуть выше колен с кучей разных кармашков, платинового цвета волосы и глубокий, Ойкава просто верит, хоть и не видит, взгляд. Только вот постоянные попытки сделать что-то, то как он вечно падал (и без защиты — больно же, балбес!), а потом победно, на уровне лëгкой слышимости, вскрикивал, когда у него наконец получалось и Тоору невольно заулыбался. — Эй, аллë, для кого я тут стараться собрался? — Давай уже! — кричит на него кто-то из «парней», на что Куроо недовольно кривится, но к спуску всë-таки подготавливается окончательно. И… Ойкава охуел. Парни (немного) охуели. Какой-то рандомный чел тоже обратил внимание. Куроо охуел больше всех. Не каждый, знаете ли, после почти двухмесячного перерыва вот так вот просто сделает фиэс дизастер (подъехал прямо к коупингу. Задняя нога на тейле, передняя на болтах ближе к носу. Щëлкнул фронтайд на 180 градусов и перенëс заднюю подвеску за коупинг. С нажимом на нос доски, поднимая тейл, чтобы сойти обратно в радиус). — Хорош чëрт… — процедил Тоору, всë же скрывая неожиданной гордости, даже отбил Куроо пять. Ну, а теперь всë-таки нужно познакомиться с тем парнишей.