Патока

Николай шел в коричневом полушубке, вредной для окружающих походкой по золотой мостовой. Вокруг него простиралась вьючная зима, его Россия. Он остановился на мосту и посмотрел вниз. Казалось, река планировала статистику похороненных душ. "Я звезда" подумал Николай и посмотрел вдаль. Перешагнув свою гордость, он поплелся загребая снег ботинками, доставшимися ему по наследству. Он вспомнил дом. У него вероятно была сестра, но он этого не знал. Дома - ножницы, телефон - все такое родное, дышит Новокузнецком. Белые палаты, нестиранные скатерти. Он опять вспомнил зиму. Спустившись вниз по реке его остановил картон, валявшийся на пути. Поэтический взгляд не пропустил мимо этого осколка старой жизни. Взвизгнув от восторга он присел на корты. Картон был мокрым и маленьким, и таким Новокузнецким... Смахнув слезу, Николай положил в далекий и глубокий карман жестокое воспоминание. Он не заметил как дошел до дома. Старого Питерского дома со сквозящими окнами. Наклонившись он вдохнул запах сырой Русской земли и закатил глаза. Текущие взаимоотношения дома были напряженными. Подниматься с земли не хотелось. В глазах стояли образы, слишком высокие, чтобы дотянуться, слишком низкие, чтобы написать песню. Звательный голос в голове звенел, бисером рассыпался, залезая в уголки его лысой головы. Необъективный взор могла приковать фигура голых мужиков во дворе, по обыкновению выскочивших из бани за углом, чтобы охладиться, но людей не было, и Николай мог еще долго слушать голос природы, приложившись ухом к промерзшей землице. Это была прострация. За этот год он попытался создать идеальный успех. В математической нежности своего плана он не сомневался. Его способность впечатлять впечатляли. Для достижения грандиозности он был готов рисковать.