Свет отгонит тьму

Ненависть в зелёных глазах, такая жгучая, чистая, что кажется, сейчас выплеснется каплями кислоты и прожжёт насквозь. Когда я вижу её, всё становится на свои места, ведь должно быть именно так, всегда и со всеми было. Я ненавижу их, они — меня. Часто это уравнение дополнялось презрением, иногда — уважением и никогда — теплотой… наверное, это так называется. Потом пришёл Поттер и опроверг аксиому моей жизни. Пробрался в ставший привычным мир одиночества, как тонкий луч солнца закрадывается в тёмную комнату сквозь недостаточно плотно задернутые шторы. Ты подходишь к окну, раздражённый ярким светом, посмевшим нарушить идиллию мрака, дёргаешь ткань, восстанавливая темноту, а спустя минуту опять видишь чёртов солнечный зайчик на своей ладони. Только вот Поттер оказался стократ хуже. Луч солнца, конечно, может залезть в постель, пусть в другом смысле, но до сердца ему точно не добраться. Поджигаю в себе искру ответной ненависти. После стольких лет притворства и лжи сыграть эмоцию ничего не стоит. Кислота за стеклами очков сменяется ядом горечи и боли. Теперь обжигает его самого. Потому что он верит в то, что видит. Глупый, наивный гриффиндорец, как же просто тебя обмануть. Правильно, уходи, беги отсюда, из моей жизни, из моего дома, и может, я даже смогу убедить себя, что еще не поздно оттолкнуть, захлопнуть дверь и запереть на тысячу замков, заколотить окна досками, чтобы больше никогда… Что-то бунтует во мне, когда он вылетает за дверь, полный обиды и злости. И мне нетрудно подавить порыв выбежать следом и схватить за руку, позвать, остановить его, взять назад резкие, равнодушные слова, потому что я привык обманывать себя. Волна едкой горечи и презрения к себе разливается внутри. Трус. Слабак. Обычные человеческие чувства оказались страшнее Волдеморта и Дамблдора вместе взятых, какая нелепость. Убивать было проще, чем стереть с лица гримасу безразличия и сказать элементарное «спасибо» или «извини, я был неправ». Страх привязаться и быть преданным, пожалуй, единственный, не подчинившийся доминированию разума над эмоциями. Моя вина в том, что я не могу его преодолеть, и страдать кроме меня никто не должен. Иду в гостиную. Время потакать своим вредным привычкам. Морщусь от сигаретного дыма, медленно заполняющего комнату. Последний раз я курил месяц назад, когда Поттер также грохнул дверью о косяк. Тогда я был уверен, что ещё не поздно, и усиленно пытался избавиться от него. Получилось только один раз, и то мальчишка вернулся через два часа. Промёрзший насквозь, с усталой улыбкой на сухих губах, сказал, что не уйдет, потому что в чём-то там уверен. Кажется, в том, что я «не могу быть таким холодным ублюдком, каким изо всех сил пытаюсь казаться». Отобрал сигареты и, смешно нахмурившись, запретил даже думать о них. Я снова наговорил ему колкостей, пока пытался унять предательскую дрожь в пальцах. Никто даже не пытался раньше… Главное, чтобы делал свою работу: преподавал, варил зелья, шпионил, убивал магглов. Мне самому не было дела до собственного здоровья. А Поттеру почему-то не плевать, во сколько я ложусь спать, обедаю ли и поджигаю ли камины на ночь. Я не могу понять, почему. Логичных причин просто не существует, ни одна из них не протянула бы так долго. Почти полгода. Теперь он не вернётся так быстро. Надеюсь, не вернётся в принципе. Ведь я сделал всё, чтобы загасить тот мягкий, слепящий глаз свет искренности, который источала его улыбка, его смех, его взгляд. Весь он. Хрупкий мальчишка, с вечно растрёпанными вихрами, в дурацких очках, упрямый до безрассудства. Пришёл и сломал то, что не сломала ни война, ни смерть, ни боль. Меня. А я сломал его — за то, что не могу дать ему ничего кроме полных горечи взглядов, которые он не увидит, а если увидит — не поверит. У одного взгляда нет шансов против тысячи ядовитых слов. Также как нет ни единой возможности, что однажды он не ушёл бы сам. Рано или поздно. Свет бы погас, а дверь тихо закрылась. Когда глаза начинают слезиться от едкого дыма, открываю окно. Мёрзлый воздух весенней ночи выгоняет из гостиной те крохи тепла, что расползались от почти потухшего камина. Поттер не успел навести в доме свой излюбленный уют, как делал каждый день перед сном. Я равнодушно замечал, что раз он сам покупает дрова, то пусть хоть круглосуточно сидит у камина и поддерживает огонь, как средневековая хранительница домашнего очага. И отчаянно отрицал, что готов часами наблюдать за его глупыми проявлениями неизвестно откуда взявшейся заботы, только чтобы робкое, дрожащее тепло в груди не исчезало.

***

Виски подрагивающим янтарным водопадом бьётся о стекло стакана, немного выплёскивается на стол, но моей педантичности до странности наплевать на это. Многие личности, глотающие виски залпом, им же и подавились под моим презрительным взглядом, потому что этот напиток нужно либо пить медленно, смакуя многообразие его вкуса, либо сразу сливать в раковину. Осушаю стакан в несколько больших глотков. Мне не требуется зеркало, чтобы встретить режущее презрение собственных глаз. Я знаю его до мельчайших подробностей: от выжигающего ощущения никчёмности до ровно кипящей злости на весь мир, чувствую тонкие следы когтей, которыми оно царапает изнутри каждый чёртов день. Бутылка стремительно пустеет, голова — тоже. Впервые за последнее время мне не нужно прикладывать усилия, чтобы не думать. Ни о чём. Потому что любые — абсолютно. любые. — мысли находили заклятые дорожки, ведущие к воспоминаниям, которых стало слишком много. За окном темнеет, камин давно остыл. Я сижу, глядя, как чернеют тени и в углах сгущается мрак. Мне не нужен свет. Холод растекается по комнате, как густой туман, мне кажется, что я вижу промёрзшие частицы воздуха, окружающие меня плотным слоем. Льются под воротник рубашки и между пальцами. Проникают под кожу, заковывают в лёд изнутри. Мне не нужно тепло. Но как же быстро я к нему привык… На полу возле кресла лежит плед — Поттер иногда расстилал его возле камина, садился и просто смотрел на пляшущие языки пламени. Я тоже сидел — в кресле, и тоже смотрел. Не на Поттера, конечно, — на огонь. Только потом понял, что без тени фигуры, задумчиво положившей голову на обнятые руками колени, завораживающая картина искр и пламени тускнеет, потеряв что-то неотъемлемое. Если бы взглядом можно было заставить вещь исчезнуть, плед бы давно рассыпался на молекулы. И каждый сантиметр старых половиц, которых касались босые ступни, и каждый гран воздуха, сохранивший едва уловимый, не поддающийся определению аромат — чистоты и юности, и каждая часть моего тела и души, обречённой вспоминать. Достигнутая цель — это триумф и самодовольная усмешка. А мне хочется сдохнуть. Почему так? Ведь я выполнил задуманное долгих пять месяцев назад — от яркого пламени остались тлеющие угольки, дымящиеся серым разочарованием в глубине зелени глаз. Хотел выдернуть идиота с поднебесных дворцов утопии и окунуть с головой в неприглядную реальность, чтобы тот подавился выдуманными образами, очнулся и сбежал через неделю. Теперь задыхаюсь сам. Однако будь у меня возможность повернуть время вспять, я бы, наверное, просто не пустил Поттера на порог. Пусть ничего бы не было. Лучше не знать тепла вовсе, чем прикоснуться к нему, мучаясь невозможностью поверить и принять. Ведь не ему нет места подле меня, нет. Это я не имею права быть в его жизни. Моя обитель — холод. Я справлюсь, но завтра. Сегодня янтарь обжигает горло, а изумруд — душу. Чудом не свалившись с лестницы, добираюсь до спальни. Лишняя подушка летит куда-то в угол, я падаю на кровать поверх одеяла, и сон, подобный забытью, утягивает меня под толщу растревоженных алкоголем мыслей.

***

— Подожди! — то, чему я ни за что не позволил бы слететь с губ, без усилия обличается в звук. За секунду все становится очевидным и простым. Отступают демоны, не дававшие дышать всё это время. За секунду — я начинаю верить. По щелчку призрачных пальцев, так отчаянно и сильно, как никогда. Кто может запретить мне перестать лгать? Лишь я сам. Нельзя лгать в ответ на ласку. «Я люблю тебя, Северус», — едва слышно, в предсонной тишине. В ответ на любовь. Нельзя! Как же отвратительно и неправильно надевать маску презрения, когда хочется прижать к себе и не отпускать. Если он уйдёт, я так и сгину слепцом в кромешной тьме, упустив свет, исцеление, возможность снова видеть. И я говорю. Изумрудным глазам, мягким юношеским чертам, ладоням, которые держу в своих руках. Впервые — так, не оглядываясь на прошлое, без страха быть непонятым, осмеянным за честность. С жадностью смотрю, как с новой силой зажигается второе солнце, яркое, обращённое ко мне, недостойному поймать даже единственный его луч. Сколько же яда, сколько холода и жестоких слов нужно было, чтобы чуть не погасить его? Он молчит, но я вижу, что он верит мне. Мне, отвратительному лжецу, обманывавшему всю свою жизнь — себя и всех остальных, который раньше даже не пытался снять маску, ранил словами, поступками, давал тысячу причин возненавидеть. И который больше не может лгать. Руки мальчишки смыкаются за моей спиной, рёбра сдавливает в порывистом, отчаянном объятии. Я не жалею. Тёмные волосы пахнут ромашковым чаем и почему-то дождём. Зарываюсь носом в растрёпанные вихры, глубокий вдох наполняет меня жизнью вместе с кружащим голову ароматом свободы и беззаботности из далёкого детства. Задерживаю дыхание, боясь, что, если воздух, несущий с собой освобождение, покинет лёгкие, всё окажется сном и меж рёбер будет вновь клубиться пустота. Когда он отстраняется, я замираю. Что это? К Поттеру тянутся чёрные вьющиеся ленты то ли дыма, то ли очень плотного тумана. Словно сотканные из темноты, они щупальцами обвивают его талию. Прямо там, где только что были мои руки. Он ничего не замечает, стоит и смотрит на меня, как загипнотизированный, своим выбивающим из колеи самоконтроля взглядом. Дым проникает сквозь одежду и исчезает, будто впитавшись в худое тело. Опускаю взгляд и… не могу различить своих ладоней… лишь окутывающее их тёмное облако. Внутри меня всегда была тьма, с переменным успехом пожиравшая меня самого на протяжении многих лет, поселившаяся там с первым убийством, а может, и ещё раньше — с первой мыслью об убийстве, страшащаяся света и жаждущая его уничтожить. Теперь она тянет свою отвратительную суть к самому чистому, что у меня когда-либо было, что я подпускал так близко. Отступаю на шаг. Уйти. Пока не совсем поздно, пока я не убил этот свет. Не потому, что стремлюсь — тем, что просто существую. Нахожусь рядом. Свет может вытравить тьму, но только не эту. Значит, произойдёт обратное — чёрное истребит белое. Уже происходит. — Твоя доверчивость, Поттер, — находка для манипулятора. Насмешка и фальшивая жалость — на лице. — Однако со временем приедается, надо признать. А когда игра становится скучной, теряется смысл продолжать. Презрение и ненависть — в голосе. — Финальный раунд за мной, как и все остальные, впрочем. Прошу на выход, мистер Поттер, спектакль окончен. Мрачное торжество — во взгляде. Он улыбается. Какого чёрта? Словно не слышал моих слов или увидел, как что-то во мне кричит и рвётся наружу, бьётся в агонии, проиграв схватку с контролем. Подходит ближе. Тьма, сгустившаяся вокруг меня дымящимся коконом, черными змеями бросается на него, и… исчезает. Нужно сказать ещё что-то, прогнать силой — заклинаниями, в конце концов, — но я не могу пошевелиться. Я заперт в его взгляде. Парализован им, поглощён. Погублен и возвращён к жизни. Внезапно что-то мелькает в его глазах. Удивление. Его окутывает такое же облако. Грязи. Тьмы. Которая принадлежит не ему, не должна была добраться до него. Поттер тоже видит. Хмурится, моргает, даже зажмуривается, как будто не верит своим глазам. «Что-то» перестаёт бушевать, теперь жалобно подвывает, свернувшись калачиком в пустоте между лёгкими, там, где должно находиться сердце. Сейчас мне кажется, что внутри у меня нет ничего, что там всё также полно чёрного дыма, что я давно перестал и дышать, и чувствовать, вообще существовать. Только ему как-то удавалось заставить сердце перегонять кровь, я ощущал её тепло в венах под кожей, пусть не позволяя согреть себя. Только он не боялся приблизиться к мраку, ступить прямо к нему, обжигаясь от холода и надеясь на невозможное. И поплатился. Непонимание, ужас. Не могло быть иначе. Взгляд мертвеет, больше в нём нет света. Зато есть ненависть, ледяная, отливающая отвращением в лучах жестокой насмешки. В замёрзших зелёных омутах отражается моя исковерканная, уродливая суть. Он увидел. Увидел то, что я настойчиво пытался показать и доказать ему эти месяцы. Увидел именно сейчас, когда я поверил, что можно отпустить, идти вперёд без бремени прошлых ошибок. Какое совпадение… Шаг, ещё один, дверь распахивается, он выходит, оставляя её открытой, словно чтобы я мог посмотреть, как он уходит. В доме темнеет, а из-за двери льётся ослепительный свет. Я стою на месте, до боли сжав руки в кулаки, и мечтаю, чтобы кто-нибудь остановил меня, обездвижил заклинанием, приклеил подошвы ботинок к полу, сделал что угодно. Потому что сам я себя остановить не в силах. Безоблачное небо, по-летнему яркое солнце, зелень молодой листвы и свежей травы — такая детская идиллия не могла находиться за дверью моего дома, стоящего на серой неприметной улочке маленького городка. Но она здесь, за порогом, как и он. Поттер стоит на полянке, подставив лицо тёплым лучам, пока тёмная дымка стекает с его тела, растворяясь в порывах ветра, утекая сквозь прогретую почву, чтобы никогда вновь не запятнать его чистоту. А я не могу переступить порог. Физически. Как будто бьюсь о стекло — такое тонкое, что не видимо глазу, но невероятно прочное. Ловлю последний, подавляющий презрением, взгляд и смотрю — это всё, что мне остается. …тонкая фигурка начинает отдаляться… …становится всё меньше с каждой минутой… …пропадает из виду, став частью того мира, недоступного мне. Каждый удар сердца разрушает. Мир иллюзий. Построенный за считанные секунды, он падает ещё стремительней. Больно придавливая обломками, утягивая с собой все остальные миры. Потому что глупые фантазии оказались важнее. И сильнее. Дверь закрывается, по стенам, наползая друг на друга, движутся страшные тени, ещё немного — и они ступят на пол, окружат, протянут сплетённые из адовой черноты щупальца ко мне, заберут… а что они могут забрать? когда ничего не осталось.

***

Волна привычки просыпаться рано подталкивает меня к берегам реальности. Волна оседающего в памяти сна бьёт в спину, подгоняя. В завершение — волна головной боли от похмелья окончательно выбрасывает из мутной полудрёмы. В не менее мутную реальность, вывернутую под немыслимыми углами проклятым сновидением, которое оказалось подобно прицельному удару в солнечное сплетение — слишком сильному, чтобы было возможно устоять на ногах. На самом деле, гораздо хуже. Потому что это удар был нанесён изнутри: моим подсознанием, моими страхами, чем-то, что никогда не должно было выбраться и дотянуться до меня даже во сне, и он бил куда-то глубже физических ощущений, логики и контроля. Дремота окончательно отступает, чувства остаются. Они — цепи, не позволяющие мыслям уйти в сторону, удерживающие воспоминания. Они — кислота, выжигающая всё, что встречает на пути. Они — придавливающая к постели тяжёлая гранитная плита, в которую превратился воздух вокруг. Они — то, чего не было и не должно быть в моей жизни. Проходят долгие минуты мерцающей от проплывающих видений темноты, за которые я собираю пазл своей рациональности. Уходит препарирующее душу отчаяние, становится легче дышать, я снова чувствую власть над собой, почти физически ощущаю, как порванные нити контроля соединяются, срастаются с мышцами, зашивают доступ к воспоминаниям. Теперь, когда всё в порядке, можно открыть глаза. Полумрак комнаты, шум дождя, остывший воздух. Реальность, обновляющая давно приклеившуюся к лицу маску — рефлекс.

***

Сегодня отличный шанс закончить работу над Обезболивающим зельем, которое не конфликтовало бы с Костеростом и позволяло снять болезненные ощущения при восстановлении костной ткани. Маги смиренно принимают тот факт, что сращивание банального перелома сопровождается чуть ли не пыткой, хотя обладают магией, которая способна не на всё, но на многое, если приложить усилия. Высшая степень глупости и лени.

***

Светло-зелёный пар над котлом и чуть сладковатый, даже приятный, аромат. Понятия не имею, сколько прошло часов, при варке экспериментальных зелий время исчисляется взорванными котлами, уничтожающими неудачный состав «эванэско» и внесёнными в рецепт исправлениями. Основная и самая сложная часть завершена, осталось только испытание непосредственно на человеке, которое подтвердит или опровергнет эффективность зелья. Превосходно. Недели расчётов, опытов, подбора ингредиентов не пропали втуне, и котёл с — наконец-то — не взорвавшимся, не свернувшимся, не воспламенившимся зельем сейчас стоит на столе. И ничего. Абсолютно. Ничего. Ни тени привычного триумфа, удовлетворения и глупой гордости. Я разливаю немного вязкую жидкость по колбам привычными движениями черпака, но без осторожности и с пугающим безразличием внутри. Проверю зелье завтра. Может, послезавтра. Научный интерес, даже азарт, всегда появлявшийся в такие моменты, был тем неуловимо важным, настоящим, чем привлекала меня наука. Он не позволял сдаться на полпути к цели, толкал на новые и новые опыты, до некоторых пор казался достаточной заменой человеческому теплу. Теперь, как бы я ни пытался внушить себе обратное, его не было. Со стеклянным звяканьем колбы занимают место на полке. Сажусь за стол, чтобы записать наблюдения… и сделать что-то ещё, столь же неважное, ничтожное, не сравнимое с пустотой, в которую превратилась тьма внутри. Тихий, но отчётливо слышный в пустом доме звук прорезает захватившее меня безвременье равнодушия и апатии. Дверь. Входная, которая раздражающе скрипела сколько себя помню, стоит только приоткрыть её. Никогда противный скрежещущий звук не был так громок, как сейчас, доносимый из-за не до конца закрытой двери в лабораторию. Не задумываясь о том, почему она оказалась не запертой на замок и несколько заклинаний, навешиваемых мной на любую дверь элементарно по привычке, я подхожу и осторожно закрываю её. Не двигаюсь, сжимая пальцами ручку, гадая, не послышалось ли, ожидая чего-то. Шаги, обычно жутко громкие, слышные через два этажа, поначалу моментально поднимавшие волну раздражения, сейчас мягкие, словно нерешительные, медленно пересчитывают ступеньки ведущей в подвал лестницы. Чем ближе они раздаются, тем громче я слышу стук своего сердца, который заглушает всё и оставляет место только звуку его шагов. Он снова здесь. В каком-то метре от меня, за этой дверью, затворённой лишь моей рукой, она распахнётся, если он решит открыть её. А он, неоднократно выставленный отсюда взашей, не решит. Он должен понять, что я в лаборатории, и тогда он уйдёт. Наверх, в спальню. Или на кухню. Возможно, в заросшую травой беседку на заднем дворе. Но он не уходит, я больше не слышу шагов, он зачем-то стоит под дверью, словно ждёт чего-то или… не может заставить себя отойти. Потому что я не могу, просто не чувствую ни рук, ни ног, и не вижу ничего — я закрыл глаза, только слышу биение крови в ушах и пытаюсь услышать хоть что-нибудь ещё. Пальцы слишком сильно сдавливают дверную ручку — я не хочу впускать его. Ложь, я боюсь сорваться сам и рвануть дверь на себя, чтобы хотя бы увидеть… Отмахнуться от мысли, настойчиво бьющейся в голове, не выходит. Я и не пытаюсь. Скорее, нахожу в ней выход. Несколько слов на латыни, невербально, чтобы он не услышал, — и дерево сначала как будто растушёвывается, а потом постепенно становится прозрачным. Я проклинаю долгие секунды, пока силуэт прочерчивается сквозь исчезающую из видимости дверь, и я не могу разглядеть лица. Мгновение, которое они оттягивали, отнимали — страхом, что он уйдёт и я не увижу, — обрушивается и застывает. Потухшие глаза, красные, как после бессонной ночи или… слёз. Зеркала души, его чистой, ранимой души, в которых отражаются страдания, что-то кричит, погибает в глубине этих зелёных омутов, душит свет болью — незаслуженной, причинённой мной и выплескивающейся сейчас на меня самого. Бесконечная тоска, кажется, насквозь пронизала хрупкую худую фигуру, легла тяжёлым грузом на опустившиеся плечи и оставила печать измождённости на бледном лице. Взглядом я впитываю непривычно безжизненные черты — бесконтрольно, жадно, словно это то единственное, что необходимо в этот момент, чтобы продолжать жить. Картинка выплавляется на обратной стороне век, чтобы возникнуть перед глазами, когда перестанет быть реальностью. Я продолжаю видеть его лицо, когда он разворачивается и тихо уходит. Боль все также глядит на меня из потухших глаз, пока я не дышу, пока что-то внутри снова разрушает стены контроля, умоляя его пройти мимо входной двери. Бесцветные губы не улыбаются, а я чувствую отвратительную слабость, вслушиваясь в едва различимый скрип досок лестницы, ведущей на второй этаж.

***

Избавиться от наседавших со всех сторон чувств не помогало ничто. Ментальные блоки на воспоминаниях падали, как домино — один за другим, и впервые за последние годы я ощущал себя настолько безвольным. Слабым человеком, утратившим контроль, который с определённого момента жизни был тем стержнем, что удерживал от глупых, импульсивных решений и давал уверенность в себе. Словно я потерял часть себя — ту, что хладнокровно запирала эмоции и руководствовалась исключительно разумом, но её место не осталось пустовать, его заполняло нечто новое, яркое, чуждое мне, нечто, что почему-то не хотелось останавливать. И его нельзя было остановить. Времени не было, или оно тянулось слишком медленно, чтобы возможно было уловить сменяющие друг друга минуты, или осталось где-то за пределами воспоминаний. Картинка так и не ушла, и появились новые. Появляются до сих пор. Образы, хлынувшие из прошлого. Тёплые пальцы, согревающие мои ладони… «Почему ты вечно как ледышка, Северус?» Сонная улыбка и близоруко прищуренные зелёные глаза… Долгие взгляды полные скрытой печали и нежности — непонятной, незаслуженной, но сияющей слишком ярко, чтобы не заметить её… «Ничего мне не надо, я просто смотрю». Негромкий, но настоящий, смех, когда он чуть откидывает голову назад, и пряди волос открывают лоб… Сбившееся дыхание, разомкнутые пересохшие губы, ослепляющий свет под дрожащими ресницами… И я теряюсь в них. В том, что было ненужным и лишним, и когда-то успело стать слишком важным и таким… правильным. Словно этому теплу, заботе дурацкой, убивающей своей искренностью, всегда было предназначено место в моей жизни, пустовавшее так долго, что казалось несуществующим. Самообман — умение контролировать свои мысли, не допуская их до правды, уничтожая эту правду, он невозможен без подсознательного толчка и последующего постоянного контроля. И чем страшнее скрываемая истина, тем сильнее она ударит, когда откроется. Но если правду рано или поздно можно научиться принимать, то незнание стократ хуже. Поднимает внутри мешанину из чувств, которые не получается просто отодвинуть в сторону, изгнать разумом. Которые не перестают добивать неизвестностью, догадками. Наверное, ещё несколько минут — и они свели бы меня с ума, но я слышу шаги. И срываюсь с места, словно всё моё существо только и ждало этого момента, знака, чтобы сделать хоть что-то, понять наконец… Секунда — и пальцы снова вцепляются в дверную ручку, лишь усилие позволяет мне подчинить себе мышцы и опустить руку. Шаги — такие же тихие и теперь очень медленные, словно оттягивающие неизбежное. Они вдруг прекращаются. Также как прекращает биться сердце и воздух — поступать в лёгкие. Скрипит входная дверь, и едва слышимый шёпот разбивает тишину. Прощай, Северус.