Свет отгонит тьму

Он уходит. Прямо сейчас, в эти чёртовы секунды, он уходит. Делает шаг и закрывает за собой дверь. Отходит от дома, аппарирует. Больше не возвращается, не пытается, ведь он не получил в ответ ничего, кроме боли. Иллюзорный контроль рассыпается от одной мысли об этом — о том, что произойдёт, если… если я позволю ему уйти. Ничего не будет, как раньше, без него. Ничего не будет — без него. Ни разу до этих слишком коротких и одновременно растянутых до предела секунд дверь не открывалась так долго, лестница не казалось такой ужасающе длинной, а всё пространство — настолько огромным и непреодолимым. Та, другая часть меня, никогда не видевшая свободы, сейчас она заполняет меня, берёт верх, и это невозможно остановить. В последний момент, когда его пальцы уже отпускают ручку, позволяя двери захлопнуться. Я хватаю его ладонь, худую и тёплую, и это тепло перетекает в меня, выгоняя холод, тьму, впервые за всё время, что его не было. Он вздрагивает, резко разворачивается, сумка с его плеча падает на порог, и смотрит на меня, удивлённо распахнув глаза. Только мгновение. Потом во взгляд возвращается горечь, он словно гаснет. Я чувствую, что должен сказать… Пусть не умею говорить правду, пусть слишком ярко помню жуткий сон прошлой ночи, я не могу ответить молчанием на отчаянный вопрос в зелёных глазах. Он надеется. Несмотря на всю боль, в нём не умерла вера… в меня? — Не… не уходи, Поттер… Гарри, —я никогда раньше не называл его по имени, даже в мыслях, словно это значило слишком много, нечто, что я не мог ему дать. — Всё это… я был… неправ. Я сильно сжимаю его пальцы в своей ладони. Он глядит мне в глаза, недоверчиво и в то же время с разгорающимся в глубине глаз пламенем, которое стирает боль и горечь. Выдыхает, порывисто, шумно, как будто всё это время не дышал, и кидается ко мне. Вцепляется в рубашку на груди, прижимается всем телом, так сильно и отчаянно, что этот жест больно царапает изнутри. Слишком настоящий. Словно боится, что я оттолкну его, а он ни за что не хочет отпускать. Глупый… ты и сам не понимаешь, что тебе удалось сотворить со мной. Я сам не понимаю… Немного колючая, мягкая ткань свитера под ладонями, руки сами ложатся ему на спину, как будто очень давно им не было позволено сделать этого, несмотря на потребность. Так и есть. Слишком давно… никогда раньше я не разрешал себе, слишком долго убеждал, что мне не это нужно. Не знаю, сколько мы стоим так, я не считаю, потому что это не имеет значения. Совершенно никакого. Разжимаются его судорожно стиснутые в кулаки пальцы, успокаивается дыхание и перестают дрожать плечи, как при ознобе. Он поднимает на меня взгляд — такой, как раньше, полный того самого чувства: тёплого, такого важного и нужного, что без него нет смысла. Оно отгоняет тьму. И это — единственное, что имеет значение.