Созвездие Зимней Девы

Заместо того, чтобы богам молиться, в храм богатое подношение занести, простак сей грязному ведьмаку готов шелонг последний отдать, веря, что ведьмак, этот выродок безбожный, сумеет долю его улучшить и несчастья отвратить. Аноним. «Монструм, или Ведьмака описание».

Скопище взбудораженных кметов скучковалось возле каменной громады, прислушиваясь к доносившимся из широкой расселины звукам. Оные по большей части состояли из отрывистого рёва, клацанья когтей, клыков и лязга металла. Каждый раз, когда рычание нарастало, селяне непременно вздрагивали и, припоминая всех богов, отступали от пещеры. Впрочем, несмотря на страх и холод, ни один не уходил. Иногда за спины взрослым прошмыгивали дети — влекомые любопытством и плевавшие на всякие острастки. — Брысь отседова, кому сказала! — схватив за ухо чумазого мальчугана, шикнула тучная баба в натянутом до бровей шерстяном платке. — А ежели страховидло из пещеры выскочит! — Да и нам неча стоять, — отворачиваясь от мрачной расселины, махнул рукой мужик в кожушке из телячьих шкур. — Не справился колдун, и вся недолга. — Э, нет, — протянул дряхлеющий старик. — Где мы другого колдуна искать будем? Погодим маленько… — Вот вы и годите, солтыс, — вклинился плечистый здоровяк. — Токмо энто пустое. Сказано же вам — помер, и вся недолга. Сидевший чуть поодаль на бревне худощавый мужчина глянул на них из-под фантазийной шапочки с эгретом, небрежно фыркнул и принялся подкручивать колки лютни. — А ты чаго расхмыкался, певун? — возмутился кто-то из толпы. — Тварюга-то, небось, уже сожрала твоего дружка. Тот, к кому обращались, даже не дрогнул. Напротив, из-под шапочки мелькнули весёлые синие глаза. — Мантихор? Геральта? — он звонко хохотнул. — Я вас умоляю! Затем, перебирая струны, затянул замысловатую мелодийку. — Во чудной, — покачала головой бабёнка, продолжавшая тягать за ухо мальчугана. — Может, от горечка умом оскудел? Шушуканье прервал истошный оглушительный рёв. Кметы разом дёрнулись и подались назад. Постепенно рявканье пошло на убыль, перетекая в завывание и хрипы. А затем всё смолкло. — Ну, вот и всё, — солтыс стянул заячью шапку. — Помер. Как пить дать. Расходимся! Селяне снова забубнили, сетуя о своих невзгодах, и стали разбредаться от пещеры. Однако в многоголосый гул вклинился заливистый голосок мальчишки: — Глядите, глядите! — он вырвался из рук бабы, указывая на расселину. Кметы непонятливо обернулись, но тут же ошалело отпрянули в сторону. Из недр пещеры выплыл окровавленный клинок с блестящей узорчатой чашкой эфеса и рифлёной рукоятью, а за ним — неестественно бледная высокая фигура в чёрной куртке, на манжетах и плечах щетинившейся конусами серебристых клёпок. Белые, как снег, волосы мужчины местами слиплись от крови. Он хмуро поглядел на кметов, так, что у последних поползли мурашки, и, пошатываясь, шагнул к ним. Многие в толпе мгновенно отвернулись, кто-то потупился в землю. Более впечатлительные закричали, а один особенно ранимый юноша растянулся на земле. Следом за собой седоголовый человек тянул омерзительного вида голову — клыкастая, с огромной гривой и уже остекленевшими красными глазами, она роднила монстра с диким котом из Офира или зерриканским львом, но в размерах была слишком велика даже для таких свирепых хищников. Из неровного разруба на шее, растекаясь по грязному снегу, до сих пор хлестала кровь. Мужчина накренился, опираясь на клинок, и, раздражённо взмахнув рукой, метнул трофей в сторону помертвевших кметов. Голова упала ровно к ногам солтыса. Старик надрывно завопил и осел на землю. — Принимайте работу, — буркнул седой, а после кинул вбок. — Лютик, ты уснул, что ли? Человек в фантазийной шапочке вскочил с бревна и, не прекращая наигрывать, молодцевато подошёл к компаньону. — Если бы ты задержался ещё минут на пять, непременно бы уснул. Честное слово. Мне начали наскучивать разговоры о твоей кончине. Я голоден, Геральт. Забирай свою награду, и пойдём поедим. Ведьмак коротко кивнул и приблизился к солтысу, требовательно вытягивая руку. — Деньги. — Конечно, конечно, — как болванчик, закивал старик и вытащил тощий мешочек с монетами. — Не серчайте, милсдарь колдун. Тот равнодушно повесил кошель на пояс, оборачиваясь к спутнику. — Устал? — заботливо спросил поэт, оттягивая его за рукав. Дальнейшего их разговора кметы не слышали, но таращились на странную парочку, пока последние не скрылись из поля зрения.

***

Корчма, единственная в этой замшелой деревушке, как ни странно, была забита проезжими путниками. Впрочем, этакая людность объяснялась тем, что поселение стояло в каких-нибудь пяти верстах от тракта. В помещении было шумно, душно и мрачно, тусклый свет каганца едва справлялся с теменью, а корчмарь вращал на вертеле изрядно обгоревшего ягнёнка. Из угла с лавки надрывно орал ребёнок, которого старалась успокоить молоденькая женщина. — Эй, вертельщик зассатый! — покрывая остальные шумы, кто-то из гостей стукнул по заваленной обглоданными костями столешнице. — Гдей-то ты валандаешься с моей похлёбкой? Ребёнок заорал пронзительней, и мать, стыдливо отвернувшись, принялась кормить его грудью. Кто-то из кметов присвистнул и нахально уставился на женщину. — Ну и балаган, — покачал головой Лютик и откинулся на стуле. — Может, не стоило здесь останавливаться? — Ты ведь сам настаивал, — устало напомнил Геральт. — Настаивал, но эти, — он кивнул на обрюзгшего детину, увлечённо изучающего содержимое своего носа, и трёх кметков, жадно глазевших на девчонку лет двенадцати, — отбили у меня весь аппетит. Давай отвлечёмся. Расскажи-ка, как управился с мантихором. — А чего рассказывать? Мантихор как мантихор. Когда я вошёл в пещеру, тварюга была чертовски ослаблена. Видать, кто-то из местных пытался подсунуть ей отравленную тушу. — И как, удалось? — Удалось, — неприятно хмыкнул Геральт. — Тварь сожрала наживку вместе с половиной этого придурка. Трубадур задорно прыснул и плеснул вина из кувшинчика. — Зря смеёшься, — буркнул ведьмак. — В этой норе было страсть как тесно. Если бы скотина не была ослаблена… — Перестань брюзжать, Геральт. Ты далеко не экзальтированный идиот, прущий на гадину в погоне за великими свершениями. Был у меня знакомый, рискнувший собой ради дамы — почитательницы рыцарских романов. Мир его праху. Впрочем, не будем о грустном, лучше выпьем. Бард опорожнил чарку и взглянул на компаньона с тоненькой улыбкой. — Эх, что ни говори, а наши путешествия — неиссякаемый источник для баллад и прозы! — Но ведь не только ради этого ты держишься меня? — немного обиженно отозвался Белый Волк. — Нет, — Лютик состроил милую гримасу. — Не только… Разговор прервала отворившаяся дверь. На пороге, бряцая шорами, показались двое. Один был в укороченном расшитом галунами полукожушке и высоких сапогах верхового, пояс отягощал короткий кордик, второй — в вышитом мережкой кафтане и берете с фазаньим пером, вооружённый увесистым перначом. Едва они ступили в помещение, белоголовый ощутил дрожание медальона. Ощерившаяся волчья морда заплясала и сильно натянула цепочку. — Что такое? — тревожно бросил трубадур, замечая, что мужчина изменился в лице. — Тише, Лютик, — тот слегка стиснул его запястье. — Кажется, и правда не стоило здесь останавливаться. За нами хвост. — Где?! — слишком громко спросил компаньон. — Та парочка у двери. Не пялься, сиди смирно. Да не верти головой, кому говорят. Подождём, пока они усядутся, и уйдём. Благо лошади ещё не расседланы. Затем Волк с совершенно равнодушной миной отхлебнул вина и успокаивающе сжал руку барда. Того ожидаемо пробирало мелкой дрожью. Налил себе ещё и запрокинул чарку, между делом наблюдая за вошедшими. Молодчики как раз добрались до стойки, окликая корчмаря. — На выход, — сквозь сжатые зубы скомандовал ведьмак и, не отпуская бардовской руки, поволок за собой. Выбравшись наружу, Геральт припустил к загону, подтолкнул Лютика к сивому жеребцу, а сам вскочил на Плотву. — Галопом, Лютик. Галопом! — подгоняя кобылу ударами пяток, крикнул Геральт. Они поторопили лошадей и вылетели за ворота в частоколе.

***

Хаген — захолустная провинция, с большой натяжкой походил на приятный городок. Он был шумным, грязным и нервирующим, со стороны хлевов смердел воловьей и конской мочой, а за стенами — духом свалки. К хорошо одетым гостям моментом цеплялись побирушки и аферисты. Родители держали детей поближе, потому что в этом месте ребятишек похищали так же охотно, как украшения и кошели. Хаген походил на паршивую помойку, но именно этим и привлёк внимание компаньонов. Они мгновенно затерялись среди юродивых, хворых, мошенников и оборванцев. Геральту хотелось верить, что подобное на продолжительное время собьёт преследователей с толку. Но он, конечно же, не верил. Несмотря на все протесты Лютика, ведьмак проигнорировал хоть сколько-то приличные постоялые дворы и снял клетушку в настоящем клоповнике. — Спасибо, хоть не в общей ночлежке, — фыркнул бард, осматривая съеденные плесенью обои и грозящуюся рассыпаться в труху кровать. — Ты уже забыл, что за нами хвост? — С чего тебя так взволновали эти двое? Не думаю, что для тебя они серьёзная проблема. — Для меня — нет, — отчеканил ведьмак. — Для нас — очень даже. — Намекаешь, что я буду мешаться под рукой? — Нет, идиот, дело не в этом! — отрывисто ответил Геральт, незаметно для себя переходя на повышенные тона. — Я не собираюсь рисковать тобой. Вбей, наконец, это в голову. И не успокоюсь, пока не отвезу тебя туда, где безопасно. Лютик смолк и поглядел на него восхищённо и почти любовно. Возражения иссякли, а их место заняла усталость от долгого странствия. Он вгляделся в мутное стекло, выходившее во двор клоповника. Падавший крупными хлопьями снег ложился на запакощенную землю, превращая грязную поверхность в разбухшее месиво. Под окном завывала дворняга. Геральт сбоку звякнул перевязью и вытянул ремень из-за плеча, обмотал им ножны и пихнул под кровать. Серебряный меч он и вовсе оставил притороченным к вьюку Плотвы. Доспехи, однако же, снимать не стал. — Разве ты не собираешься ложиться? — отрываясь от окна, спросил поэт. Волк только покачал головой и опустился в изголовье кровати. Лютик, не снимая сапог, плюхнулся на жалобно скрипнувшее ложе, с наслаждением растягиваясь во весь рост. Устроил голову на коленях ведьмака и прикрыл глаза. Несмотря на весь сумбур и тяготы пути, здесь и сейчас, рядом с ним, ему было спокойно. Спокойнее, чем под протекцией Дийкстры и Филиппы, чем в прочно защищённой резиденции Венцеля. Потому что Геральт был надёжнее любой протекции или подготовленной к осаде крепости, потому что это был его ведьмак. Лютик одёрнул себя, не желая соблазняться такими мыслями. Пусть их отношения уже давно не вписывались в рамки дружеских, на периферии до сих пор маячило слишком много “но”. Когда-нибудь они избавятся от этой неопределённости. Когда-нибудь, когда представится возможность. Трубадур поёрзал на чужих коленях, призывая дрёму. Однако не прошло и нескольких минут, как эти мысли захватили без остатка. Долго противиться влечению он не мог и не хотел — оставил борьбу и приподнялся на локте. Слегка коснулся носом колючей щеки, белёсых прядок. Прошёлся пальцем по обветренным губам, но сразу же отдёрнул руку, почуяв, что Геральт подался навстречу. Тогда податливо откинул голову и прикрыл глаза. Ощущение неправильности отступило. Лютик слабо выдохнул, устроил ладони на крепких плечах и прижался, возвращая поцелуй. Осторожно отстранился, привалился лбом к чужой груди. На затылок легла широкая ладонь, мягко проходясь по волосам. Мерное прикосновение. Настойчивое и до мурашек приятное. На время это ощущение затмило неприглядную действительность, но постепенно данность взяла вверх, неторопливо собираясь по кусочкам. Все “но” вернулись на свои места. Он выпутался и отпрянул, поднимаясь на кровати. Сдавленно прокашлялся, прочищая пересохшее горло. — Прости. — Не надо. Это я должен извиняться, — ведьмак несильно сжал его плечо. — Вечно всё усложняю… — Иначе это был бы уже не ты, — горько, но уветливо ответил Лютик. — Спокойной ночи, Геральт.

***

Мутно-серый рассвет облепил собою окна. Где-то вдалеке пропели петухи. Лютик сбоку что-то лепетал о недописанной балладе, обратился к виконтессе де Нарбонн и отослал ко всем чертям её никудышного муженька, а после начал угрожать какому-то поэту, гордо заявляя, что ещё одна похищенная рифма, и Геральт разделает его под орех. Повертелся на постели, уткнулся макушкой в спину ведьмаку и снова засопел. За тонкой стенкой заорал ребёнок, а со двора раздалась яростная брань. Голоса нарастали и, по мере приближения бранившихся, становились всё отчётливее. Вскоре Геральт различил простонародный жаргон трактирщика и чей-то грубый, плохо скрытый выговор. — Говори, сучий хвост! У тебя остановились седой типок с мелкой девкой? — А я почём знаю, милсдари хорошие, — огрызнулся трактирщик. — Вы меня тута не пужайте! Харчи берите, комнату снимайте или выметайтеся отседова… Его ругань оборвалась на полуслове, превращаясь в истошный рёв. Волк дёрнулся и потянулся за мечом. В следующий момент раздался звон стекла, и в их клетушку, разнося оконце, влетел сам хозяин забегаловки. В лице, под кожей и в крестьянском сукне засели крупные осколки, делая несчастного похожим на дикобраза. Тот что-то хрипел, скулил и метался по полу, с хрустом кроша стекло в своём теле. Геральт рефлекторным, отточенным движением приладил перевязь и приблизился к поэту. Лютик тоже вскочил на кровати, глядя на трактирщика непонимающим взором. Времени на пробуждение не было. В коридоре за дверью послышались быстрые шаги. Ведьмак различил бряцанье шпор: сомнений больше не осталось, их отыскали. Он рванул за перевязь, выхватывая меч. У окна между тем показались три перекошенные злобой рожи. Впереди стоял вчерашний знакомый в беретке с фазаньим пером, за ним — двое тяжеловооружённых латников. — Эй, Седрик! Мелкой манды здесь нет! Только седой, — голос звучал твёрдо, с акцентом, свойственным для Старшей Речи. Ни в одном королевстве Севера так не говорили. — Похеру, хватай его. Он-то знает, где эта шпонь! — ответил второй, слегка напевно и с прононсом. Следом громко распахнулась дверь, и в комнатку ворвался тот самый незнакомец с кордом в полукожушке. С обратной стороны трое вышибали рукоятями остатки стёкол, собираясь зажать компаньонов. Геральт, не задумываясь, закинул трубадура на плечо. Лютик не противился, оцепенел от страха, затаился, не мешая нестись к выходу. Ведьмак же перепрыгнул через полумёртвого трактирщика и быстрее мысли выкинул перед собой клинок до того, как преграждавший путь успел податься назад. Противник рухнул на лопатки, исходя кровью из рассечённого горла. Ведьмак перешагнул через порог, напоследок пнул преследователя в лицо. На одном дыхании вылетел во двор. Лошади предупредительно были не расседланы. Геральт подсадил поэта в седло Плотвички, а сам запрыгнул на спину сивки — коня менее податливого и буйного.

***

Несмотря на видимый отрыв, их нагнали в трёх верстах от города, посредине тракта. Лошадки компаньонов не могли тягаться с темпом превосходных маститых рысаков преследователей. Наездники неумолимо приближались. Раннее солнце блестело на доспешных металлических пластинах и оружии. — Лютик, скачи вперёд! — крикнул ведьмак и осадил жеребца. — Не оглядывайся. — Геральт… — Дурной, беги, тебе говорят! — тот скрежетнул зубами. — Я знаю, что делаю. Позади, хрустя наледью и подымая комья снега, маячили наездники — трое, что недавно толпились у окна. Один, в коническом шеломе и нагруднике, галопировал на пепельно-вороном. Поперёк седла держал увесистую булаву. Светло-соловая лошадь несла разом двоих: спереди восседал человек в кирасе из вываренной кожи, укреплённой латными пластинами, а за его спиной — мужик в беретке. Выглядели конные грозно и матёро. Лютик охнул и припустил вперёд. Ведьмак остался. Он был в ярости. Ублюдки выискивали Цири, угрожали жизни трубадура. Других причин не требовалось. Он глубоко вздохнул и привстал на стременах, вынимая меч. Собрался с силами и встретил всадников мощным потоком Аарда. Чары утомляли, потому, послав короткий импульс, Геральт тут же снял Знак. Латники не поддались порыву. Однако залпа оказалось достаточно, чтобы выбить из седла того, с фазаньим пёрышком. Раздался пронзительный крик, и противник упал на землю. Геральт ловко направил жеребца между рысаков, на ходу уклонился от удара булавы и проскакал по лежавшему. Под копытами тягуче захрустели кости, затрещала ничем не защищённая грудина. Геральт пролетел вперёд и вывернул сивку. Всадник светло-солового сорвал с ременного темляка боевой топор. Поколачивая лошадь рукоятью, припустил на ведьмака. Сивка и соловой сошлись в гремучей дроби боя. Латник совершил невероятно мощный взмах, но Геральт был проворнее. Он свесился в седле, попутно метя остриём меча в окованный участок тела, подцепил латный наручник и скользнул в проём кирасы. Довершить удара не успел. Инерция галопа развела их скакунов. Место солового занял вороной рысак. Наездник поднялся на стремени и замахнулся булавой. Геральт, вихрем соскользнув с животного, избежал атаки. Шаровидное навершие обрушилось на конский круп. Сивка заржал и прогнулся под ударом. Конник опустил оружие и огляделся в поисках противника — шелом мешал его обзору. Ведьмак воспользовался этим, тенью проскользнул за ним, следя за тем, чтобы вороной не лягнул копытом. Выхватив из-за голенища баллок, заскочил на конский круп. Крепко прижался к латнику и, заключая в хвате, подсунул руку под чужой подбородок. Легко протиснул острие кинжала в щёлку лат и загнал в шею, по самую рукоять. Спихнул хрипящего противника на землю и ухватился за поводья, припуская к соловому. Всадник уже возвращался, устрашающе размахивая топором. Геральт подгадал момент и рубанул на ходу, задевая лезвием конский бок, а затем рванул поводья. Противник управлял конём одними лишь ногами, потому опять пронёсся мимо. Проскакал по трупу своего подельника, звеня подковами по латному нагруднику. Откинул топор и, опершись о луку, выхватил с пояса клинок. Коняга замедлялся с каждым шагом и храпел, по светлой шерсти струились кровавые бороздки. Латник из последних сил помчал на Геральта. Но не успел. Лошадь, обезумев от боли, сделала бешеный курбет и, несмотря на высокую луку, выкинула седока. Оглушила, ударив копытом по шлему. Ведьмак лихо выдернул ноги из стремян и спрыгнул к нему. Противник, хоть и одурело шатаясь, подорвался с земли. Замахнулся, хотел рубануть ведьмака, но рассёк лишь воздух. Геральт не парировал, а вывернулся в кошачьем, мягком пируэте и подался в сторону. Латник опять замахнулся. На этот раз был отпарирован статически, без оборота. Заблокировав атаку, ведьмак резво отскочил. Противник снова сделал выпад и снова не попал. Его мгновенно повело вперёд за силой удара. Геральт закружил в полупируэте, вынырнул совсем близко. Рубанул по лицу. Коротко и яростно. Обеими руками стиснул меч. Сбил с ублюдка шлем и ткнул в висок. Латник рухнул наземь и обмяк. Геральт отступил, выравнивая дыхание. Прилив адреналина и эйфория боя до сих пор пульсировали в жилах. Эхо принесло протяжное: “Ге-ера-альт!”. Вдалеке раздался гул копыт. Мужчина поднял голову. Это Лютик, убедившись, что баталия окончена, гарцевал ему навстречу. Едва не налетел на спутника, соскочил с Плотвы и бросился к нему. — Цел, жив, — бубнил поэт, хватая Волка то за локти, то за плечи, то за кисти. А после, перебарывая дрожь, крепко прижался всем телом.

***

Более они не останавливались ни в одном селении Каэдвена. Не спешились даже с наступлением ночи — тёмно-синей, ветреной, монотонно шуршавшей кронами сосен. Трубадур, ещё недавно донимавший болтовнёй, притомился и замолк. Теперь лишь мерно трусил по дороге, изредка подгонял вороного, чтобы не отстать от Геральта. Словно опасался, что мужчина растворится в плотной темени. Сумрак обымал каждый кустик, деревце, каждую пядь тропы, и только небосвод струился ярким светом. Лютик поднял голову. Над Синими Горами привычно сияло созвездие Зимней Девы. Где-то среди мириад звёзд таились и другие — Семь Коз, Кувшин, Серп и Дракон, но это выступало чётче, словно искорка. Бард вгляделся в звёздную фигуру, неизменно освещавшую им путь. Где-то под её мерцаньем, вдалеке, меж острых верховин ждала ведьмачья крепость.