Созвездие Зимней Девы

Сказать, что я её знал, было бы преувеличением. Думаю, кроме ведьмака и чародейки, никто её не знал по-настоящему. Когда я увидел её впервые, она не произвела на меня особого впечатления, даже несмотря на довольно необычные сопутствующие обстоятельства. Я знавал людей, утверждавших, будто сразу, с первой же встречи они ощущали дыхание смерти, исходящее от этой девочки. Мне она показалась совершенно обыкновенной, хотя я и знал, что обыкновенной-то она как раз и не была – поэтому я настойчиво пытался усмотреть, обнаружить, почувствовать в ней необычность. Но ничего не заметил и ничего не почувствовал. Ничего, что могло стать сигналом, предчувствием либо предвестником позднейших трагических событий. Причиной которых была она. И тех, которые вызвала сама. Лютик. «Полвека поэзии».

К закату следующего дня они подобрались к окрестностям Каэр Морхена. На подъездах к белёсо-серой стене гор Лютик перебрался на Плотву позади Геральта. Вороного нагрузили вьюками и привязали чумбуром за хвост подседельной кобылы. На пути через узкий скальный проход у поэта захватило дух. Он буквально терялся среди многочисленных своротов и ущелий, ежеминутно утыкался в спину ведьмаку, прячась от суровых ветреных порывов. Хвойник оказался даже большим лабиринтом: все тропки были затянуты сугробами. Это вынудило ведьмака двигаться по памяти. Вскоре густой горный лес начал редеть, и компаньоны выбрались к заваленной снегом долине, раскрашенной сейчас в причудливые оттенки заката. Посередине белоснежное полотно прорезала лента Гвенллеха — Реки Белых Камней. В иные дни, плещущая и бурлящая пеной, нынче она искрилась крепкой коркой льда. Здесь седоки разумно спешились и осторожно провели животных по шершавой наледи. На скользкой поверхности вороной тревожно забочил и захрапел. Пришлось утихомирить его Аксием. Тропинка снова вывела к отрогам Синих Гор, предвещая новый переход через ущелья. Ветер завывал над скалами, кусался диким волком. Лютик снова выбил дробь зубами, крепче завернулся в накидку и прижался к спутнику. Стены ущелья вздымались отвесно и встречались наверху, разделённые тонкой полосой бледно-алого вечернего неба. Вывернув к мульде, они пошли бодрее: теперь до крепости оставалось всего ничего. Геральт тронул Плотву по хвойным дебрям наперерез Мучильне. Переправил лошадь через яр и поднялся на холмистую возвышенность. Отсюда, будто на ладони, открывался вид на Каэр Морхен, с этой точки ощущавшийся как продолжение каменных обрывов. Полуразрушенные внешние стены до сих пор зияли бойницами, вдавались вверх зубцами, фланкирующими башенками и остатками надворотной постройки. Но выше всех держался каменный колосс-донжон. Геральт замедлился, позволяя менестрелю как следует окинуть крепость взором. — Вот мы и на месте, — не желая испортить момент, тихо шепнул ведьмак. — Это Каэр Морхен — пристанище ведьмаков. Мой дом. За этими стенами нас ждут мои собратья по цеху. — Caer a'Muirehen. Крепость Старого Моря, — задумчиво произнёс Лютик, глядя на серую громаду. Издалека на фоне синего темнеющего неба она казалась мелким островком в бескрайних водах. — На удивление прекрасное название. Он задержал глаза на очертаниях мерно разгоравшегося в вышине созвездия. Зимняя Дева подмигнула самой яркой своей звёздочкой, словно зазывала компаньонов под надёжный кров. Плотва тряхнула гривой, громко фыркая. — Ты права, Плотвичка, — ведьмак погладил покрытый попоной бок, направляя лошадь к протянувшимся надо рвом обломкам моста. — Нам пора.

***

В конце тоннеля, очерченные красным мерцанием лучин, их ждали две нечёткие чёрные фигуры. Одна высокая и крепкая, будто бы принадлежащая самому седоголовому, вторая — детская, едва доходившая до пояса первой. Мужчины спешились и повели лошадей через мрачный коридор. Бойко зацокали четыре пары копыт. — Волк? — послышалось в конце коридора. — Ты? С другом? — Мы, Эскель. Мы. — Заходите быстрее. Тепло уходит. В следующий миг раздался топот маленьких сапожек — низкая фигурка сорвалась в их сторону. — Геральт, Геральт! Лютик удивился, услышав девичий голосок. В голове мгновенно проскользнуло: “Стало быть, сплетни не врали. Они действительно укрыли её здесь”. Он на секунду вздрогнул, вспомнив пытки Риенса. Но тут же ощутил тёплую руку спутника, легко пожавшую пальцы. Девочка же, словно вихрь, пронеслась через тоннель. Домчалась до середины и кинулась на шею ведьмаку, не переставая голосить от радости. — Геральт, наконец-то! Вернулся! Пока тебя не было, столько всякого произошло. Ужасненько много! Я научилась проходить все маятники и бить без полуоборота! Даже Ламберт был доволен… Он, конечно, говорит, что такого не было. Но это правда-правда. Самая правдивая правда — похвалил! А ещё… — Эй, Цири! — окликнул Эскель. — Потом расскажешь. Геральт и его приятель наверняка устали с дороги. Цири дёрнулась, будто только сейчас вспомнила, что Волк приехал не один. Замолкла и с нескрываемым любопытством взглянула на поэта, буравя его изумрудным взором. Лютик, в свою очередь, смог рассмотреть ту, что не давала покоя сильным мира сего и тревожила умы простых людей, ту, на чьи поиски было брошено столько сил. Он старался удержать всё это в голове, но, как ни глядел, видел лишь обычного ребёнка. В маленьком личике с узким подбородком и чуть вздёрнутым носиком, в пепельных коротко остриженных прядках и ядовито-зелёных глазах не было ничего, что отличало бы её от десятка других детей. — Вот тебе и Зимняя Дева, — усмехнулся он себе под нос. — Чего? — переспросила Цири, продолжая бороздить его взглядом. — Ничего, малышка, — улыбнулся поэт. — Эй, я не малышка! — она обиженно надулась, вздёрнув носик. — В таком случае кто же ты, не малышка? — беззлобно хмыкнул бард. — Ха! Я — ведьмачка. А ты, ты ведь друг Геральта, правда? Трубадур на секунду осёкся. Благодушная улыбка соскользнула с губ, и он невольно обернулся к мужчине. Тот едва заметно кивнул. Лютик сразу же почуял облегчение. Вновь повеселел и уверенно взглянул на девочку: — Я, милая Цири, — его неизменный компаньон. Вместе мы прошли через такие передряги, что в пору писать мемуары. Возможно, когда-нибудь… — он отмахнулся от этих мыслей, снял шапочку и сделал дурашливый поклон. — Меня зовут маэстро Лютик. — При дворе у бабушки Дрогодар играл твои песенки, — она слегка покраснела, вспоминая и другие, менее приличного содержания. — Мне всегда казалось, что Лютик — ужасненько милое имечко. Правда, бабушка говорила, что прозвище мужчины должно звучать грозно… — Хватит, Цири, — мягко, но с нажимом осадил ведьмак, заметив, что поэт едва не поперхнулся воздухом. — Пошли во двор, тепло уходит. В этот момент к ним, наконец, приблизился Эскель — Лютик смог взглянуть и на него. Оный походил на Волка словно брат-близнец, если не считать темных волос и длинного уродующего щёку шрама. Едва тот поравнялся с ними, ведьмаки обхватили друг друга, крепко сплелись руками. На мгновение, не больше. — Идите вместе с Цири в холл. Наши как раз вечеряют, — отпрянув, отозвался Эскель. — Я отведу лошадей в конюшни. Геральт вложил в его ладонь поводья, а сам сжал ладошку девочки, радостно повисшей на его руке в ответ, и, ободряюще подмигнув трубадуру, кивнул на ворота.

***

Они вошли в просторный холл, расцвеченный ярящимся в камине пламенем. Было тихо. Казалось, ведьмаки нарочно оставили беседы и ожидали появления гостей. Только в трубах завывал тоскливый ветер, да лязгали столовые приборы вечерявших. Ещё с порога Лютик пригляделся к ведьмакам — тем, о ком, бывало, вскользь обмолвливался Геральт. За массивным обеденным столом собрались трое. Во главе сидел самый старый в компании. Однако Лютик не позволил обмануть себя сединами и кажущейся дряхлостью, ощущая в нём энергию и крепость — особенно заметна эта энергичность становилась в тот момент, когда старик тянулся к алкоголю. Рядом устроился рослый и поджарый человек, короткостриженый, с залысинами и бородкой-щетиной, высоким лбом да неприятной каверзной ухмылочкой. По другую руку — человек со следами оспин на лице, коие перекрывала куцая чёрная бородка. Оба были молоды и воспринимались почти ровесниками. — Привет, Волк, — махнул рукой старший из сидящих. — Хорошо, что вы вернулись. Цири начинала волноваться. — Привет, Весемир. Привет, парни. У нас возникли небольшие трудности в дороге. Но это не важно, — в голосе мелькнуло что-то тёплое: — Приятно снова оказаться дома. — Представишь нам своего спутника? Геральт на мгновение замолк, потом легонько сжал плечо поэта и подтолкнул его к столу. — Лютик, это Весемир, Ламберт и Койон, — он обвёл поочерёдно старца, ведьмака с нахальной лыбой и его собрата с рябушками. — Весемир, парни, это Лютик, мой… верный компаньон и знаменитый поэт, — Ламберт при его словах небрежно хмыкнул, но Волк настойчиво добавил: — Обратное станет утверждать только тот, кто не слышал его баллад. — Как же, слышал, — Ламберт лязгнул ножом по кости печёной рульки. — И вирши в твою честь, и вульгарные кабачные песенки. Чего стоит та, о юной доярке и пастушонке, озорующих на сеновале. И об её отце, нагрянувшем с вилами в разгар веселья. Вот уж талантище. — Это не моё, — бард покраснел от бешенства. — В жизни не певал ничего подобного! — Вот как? — тот лишь развёл руками. — Ну тогда извиняй, Лютик. — Угомонись, Ламберт, — шикнул Весемир, а потом взглянул на гостя. — Не обращай внимания. В Каэр Морхене всегда рады друзьям. Геральт говорил, он многим тебе обязан. — Скорее, наоборот, — усмехнулся трубадур. — Это я постоянно втягивал нас в передряги, а ему приходилось разгребать. На том и строилась часть наших приключений. — Ой! Расскажи о ваших приключениях! Звучит жуть как интересненько, — звонко пискнула Цири, а затем состроила обиженную мину. — Из Геральта не вытянешь даже малюсенькой истории. — Не расстраивайся, дева, есть у меня пара презабавных рассказов, — елейно протянул бард. — Боже мой, Лютик, — страдальчески вздохнул Волк. — Смотри не ляпни чего-то непристойного. — Обижаешь, Геральт. Я сама тактичность. — Ну да, ну да. Пошли уже за стол. Цири, это и тебя касается. Ужинай и отправляйся спать. Лютик со своими байками никуда не убежит. Девочка что-то пробурчала, но уселась между Койоном и Геральтом. Трубадур устроился рядом, по левую руку. Стрельнул глазами в Ламберта, подбирая в голове весьма нелестные рифмы. С благодарностью взглянул на Весемира, изредка упоминаемого Геральтом как наставник и едва ли не отец. Насилу удержался от желания выспросить у старика о детстве компаньона, о том, как тот учился обращаться с мечом, как рос и мужал в обнесённых скалами стенах. Он побагровел от этого усилия и притянул к себе кувшинчик с горячительным. — Мамочки, да ты краснющий. Простыл, что ли? — Цири потянулась к его лбу ладошкой и состроила умудрённое лицо: — Трисс говорила, здесь такие сквозняки, что можно заболеть. — Кстати, а где Трисс? — дёрнулся ведьмак, обводя глазами холл и при этом избегая взора барда. — Меригольд-то? Сказала, ей нездоровится, — отмахнулся Ламберт. — Хрен поймёшь, что в голове у этих баб. На пороге показался Эскель, сухо кашлянул и метнул в него суровый взгляд. — Сколько раз я просил не выражаться при Цири? — пробрюзжал вошедший, устраиваясь рядом с собратом. — Не строй из себя няньку, — усмехнулся Ламберт, но притих. Геральт бросил краткое “Понятно” и тоже замолчал. Однако Лютик слишком хорошо знал компаньона, чтобы не заметить напряжения при упоминании чародейки. В голову закрались скверные догадки, что ведьмак утаил нечто важное. “Спрошу после ужина”, — решил трубадур, свободнее устраиваясь за столом. И гадко усмехнулся, готовясь огорошить Ламберта каверзным четверостишием. Впрочем, тотчас вспомнил о Цири и оставил пасквиль на потом.

***

Жилые помещения располагались на верхних этажах. Поскольку гостевая комната в северо-восточной башне с лучшей в Каэр Морхене кроватью была занята Трисс, поэту отвели одну из келий ведьмаков с восточной стороны главного коридора. Ступени на второй этаж местами раскрошились под натиском времени, в большом пустынном коридоре прохудился потолок, пропуская внутрь порывы ветра, а по углам сновали крысы. Однако сама комната была на удивление уютной и предупредительно растопленной. На стенах висели гербарий из растущих в долине трав и выцветшие гравюры. Здесь стояли стол и пара тумб, вероятнее всего, снесённые из других уголков крепости, вдобавок ко всему кровать была застелена сносным бельём. И, что важнее, комнатушка находилась напротив жилища Геральта. Трубадур сложил пожитки в угол, сделал несколько кругов, бездумно подступил к камину. Мысли о Трисс не давали покоя. Не меньше беспокоили утайки Геральта: он опасался, как бы шаткое взаимопонимание снова не пошло по швам. Впрочем, Лютик не любил терзать себя догадками, мог ведь напрямую выспросить у Волка. Он подошёл к затянутому наледью стеклу. Оконце поддалось с большим трудом, и поэт, опираясь локтями о раму, подставился морозному бризу. Долина Каэр Морхена, надёжно огороженная скалами, тонула в плотном мраке ночи. Зимняя Дева, до этого нечёткая и блёклая, теперь переливалась горсткой фианитов. Лютику припомнилась и Цири. Из головы не выходил вопрос: неужели этот озорной ребёнок, шумное нахальное нечто и есть та самая княжна, Львёнок из Цинтры, та самая Неожиданность? Но это было и не важно, ведь поэт заметил в ней безмерную привязанность к седоголовому. Едва ли не дочерние любовь и трепет. Тот же трепет он заметил и в самом ведьмаке. Такой же, какой наблюдал в отношении Йеннифэр. Лютик растёр тело пальцами и отпрянул от окна. На мгновение он ощутил себя здесь лишним, словно тянется к тому, что ему не предназначено. — Кажется, стремление всё усложнить заразительно, — захлопнув окно, фыркнул поэт. — Зная Геральта, скорее месяц свалится на землю, чем он по своей воле мне расскажет. Он поморщился, прикинув, сколько оный будет бегать от беседы. Решил, что без вмешательства всё это может затянуться до конца зимовки. Сменил дорожную накидку на просторную льняную рубаху и тихо проскользнул в коридор. Но тут же обмер на пороге, заприметив возле двери Волка невысокую стройную фигурку с копной пушистых длинных локонов. — Трисс? — бард невольно подался назад, но тотчас спохватился. — Погоди-ка, твоя комната на третьем этаже. Что ты здесь делаешь? — Давно не виделись, Лютик, — мило улыбнулась Меригольд. — С нашей прошлой встречи многое успело измениться. — Ты не ответила на вопрос, — переборов накатившую неловкость, уклончиво заметил поэт. — Мне нужно обсудить с Геральтом кошмары Цири, — ровно ответила девушка, но Лютик отчего-то не поверил. — С его отъезда не проходит ночи, чтобы бедняжка не проснулась в поту. А ты? — Что я? — Ты ведь тоже собирался к Геральту. — Нам тоже есть что обсудить. Но теперь мне думается, все беседы стоит отложить до завтра. Я устал с дороги, а тебе, кажется, нездоровилось? — Ты прав, как никогда, — выдохнула Трисс. — Приятных снов, Лютик. Ещё увидимся за завтраком.

***

Завтрак он успешно пропустил. Проснулся ближе к полудню, когда всю комнатушку залило ослепительное солнце. Поэт не знал, в какой момент поддался дрёме. Припоминал лишь, что колодой повалился на кровать, как был — в сапогах и одежде. — Дьявол, — неприязненно поморщился Лютик, оправляя смятую рубаху. Без особого успеха огляделся в поисках зеркала, наугад привёл в порядок прядки, натянул утеплённый кафтан и вышел в коридор. При свете дня разруха стала только ощутимее: крепость не пощадило ни время, ни нападки армии фанатиков. Лютик приоткрыл дверь в келью Геральта. Самого седоголового ожидаемо не увидел, зато смог рассмотреть скудное убранство. Здесь не было практически ничего, кроме сколоченной из досок лежанки, табурета и сундучка. Стены и дверь украшали трофейные шкуры оленей, росомах, медведей. Более броские шкурки, как показалось Лютику, виверны и василиска. Закончив с осмотром, он спустился на первый этаж. С кухни тянуло едкой выгарью. Бард скривился, задержал дыхание, проходя мимо ковшиков и казанов. В холле было так же пусто, как и наверху. У камина грелся лишь Койон. — Чем это несёт с кухни? У нас есть нормальная еда? — подступая к ведьмаку, спросил поэт, чуя, как сосёт под ложечкой. — Я проспал завтрак. — Можешь считать, что ничего не пропустил, — Койон усмехнулся. — Сегодня кухарил Ламберт, а он не умеет готовить ничего, кроме клёцок… Да если б их варил как следует… — Куда подевались остальные? — поинтересовался Лютик. Почему-то не захотел подчёркивать, что ищет Геральта. — Во дворе. На тренировке. — Цири тренируют? — Нет. Геральт с Ламбертом тоже. Ведьмаки обязаны поддерживать себя на должном уровне, разминаться, изгонять из мускулов мерзкое, вредное онемение. И, в конце концов, даже нам иногда стоит вспомнить основы. — Вот оно что, — многозначительно протянул Лютик. Подхватил со столешницы початый пузырёк и направился во двор. Не терпелось посмотреть на спарринг ведьмаков. Его буквально распирало от любопытства: раньше он видел в деле лишь Геральта. Снаружи, несмотря на высокие стены, было знобко и свежо. Под куполом холодной лазури двор казался куда просторнее, чем при непроглядном мраке ночи. Как только Лютик выбрался на свежий воздух, поймал кошачьи взгляды ведьмаков и пронзительно-зелёный взор Цири. Махнул им рукой, чтобы не отвлекались, задержал глаза на Геральте и, прихлёбывая из бутылька, устроился на мешковине с фуражом. Ведьмаки к тому моменту закончили разминку и позволили себе расслабиться. — Куда собрались, обалдуи? — зычно бросил Весемир. — Тренировка только началась! Эскель поглядел на старика без малейших признаков почтения. Ламберт открыто фыркнул. Теперь, спустя десятки лет, наставник не вызывал того ребяческого трепета, что в былые времена. Геральт смотрел на трубадура. — Давайте-ка, беритесь за мечи. Геральт в паре со мной, Ламберт с Эскелем. Цири с куклой. — Опять! — девочка надулась, как индюк, и топнула ногой. — Дядюшка Весемир, сколько можно? — Пусть тренируется со мной, — отозвался вышедший во двор Койон. — Хорошо, — согласился старый ведьмак, становясь напротив Геральта. Лютик даже присвистнул, предвкушая нечто любопытное. Спарринг не заставил себя ждать. Ведьмаки орудовали не учебными мечами. Это им было ни к чему. Даже у Цири был подогнанный под её рост стальной клинок. Тишину прорезал лязг металла. Все сорвались с места, словно по команде. Ламберт с Эскелем действовали, как зеркальное отражение друг друга. Их мышцы работали, как пружины, все движения исполнились сами собою, гладко и плавно. И всё же противостояние ничем не походило на танец, было максимально резким, неожиданным. Будто каждый норовил сбить оппонента с толку и в то же время считывал его атаки. Геральт с Весемиром держались на равных. Несмотря на возраст старика, тот двигался проворнее любых юнцов. Делал экономные, отточенные атаки, не расточая силы на излишние движения. Стоило противнику пойти в широкий синистр, как старец отступил и ответил контрвыпадом. Однако же не отставал и Волк. Четырежды старик оказывался в позиции, пригодной для контрнападения и удара. Четырежды ударял. В висок, в шею, под мышку, в пах. И каждый был парирован. Лютик, словно завороженный, следил за их противоборством. Временами даже забывал, что это тренировка, и всерьёз тревожился за Геральта. Где-то под боком разворачивалось действо не столь зрелищное: Койон поучал девочку. — Прекрати смотреть на мой меч, мечом я могу тебя обмануть! Защищайся! Нет, не так. Ещё раз. Скверно, Цири. Скверно. — Уф, — она пыхнула, потирая плечо. — Что я сделала не так? — Ничего. Просто я был быстрее. — А ещё выше и сильнее, — она сердито дунула на чёлку. — Это нечестно! — А разве существует честный бой? — улыбнулся Койон, но сразу же посерьёзнел. — Я твой противник. Хочу и должен тебя победить. Ведь речь идёт о моей жизни. Я выше тебя и сильнее, поэтому буду использовать любой удобный случай для ударов. — Я слишком слабая… И всегда буду слабой! Потому что я девочка! — Ну, ну, вытри нос, Цири, — ободряюще отозвался Геральт, ненадолго прекращая спарринг. Спешно подошёл и наклонился к девочке, заглядывая ей в глаза. Сказал вкрадчивым, уверенным тоном — Лютик хорошо знал эту интонацию. — Дело лишь в практике. Даже профессионал не застрахован от ошибки. А ты пока что только новичок. Все мы через это проходили. Я, Эскель и Ламберт. — И Ламберт? — хихикнула девочка, вмиг повеселев. — Само собой. Отрабатывай техники, оттачивай приёмы. А на силу полагаются лишь дровосеки и докеры. Поняла? — Угу. — Ну, теперь возвращайся к упражнениям, — Волк потрепал её по волосам и направился к Весемиру. Лютик не сдержал тёплой улыбки. Видеть Геральта таким заботливым было одинаково приятно — не важно, проявлял ли тот заботу в отношении него или же адресовал её кому-нибудь другому. Впрочем, он невольно дёрнулся и поменялся в лице, едва увидел чародейку. Она неторопливо подошла к нему, растирая себя руками и выпуская облачка густого пара. Каштановые локоны были убраны под лисью шапочку, а фигуру покрывала тёмно-синяя накидка, отороченная рысьим мехом. Они обменялись коротким приветствием и замолчали. Лютик постарался возвратиться к наблюдению за Волком, но не смог, взор против воли обращался к Трисс. Бард не удивился, обнаружив, что последняя, равно как и он несколько минут назад, неотрывно смотрит на порхающего в пируэте Геральта. — Могу я прояснить один момент? — буркнул трубадур, ощущая зачинавшееся раздражение. — Спрашивай. Отвечу, если это в моих силах. — Что связывает тебя и Геральта? Вопрос был брошен нагло. Прямо в лоб. Но чародейка вовсе не смутилась. Казалось, она ожидала чего-то подобного. Только в голубых глазах появилась безмерная горечь. — Немногое. Поверь, гораздо меньше, чем тебя. И уж тем более её… Мы просто повстречались в тот момент, когда он желал утешения, а я искала эмоций. Но это уже в прошлом. — От чувств не так просто отказаться, — недоверчиво заметил поэт. — Ты прав, но это ведь и Геральта касается. Он не отказался от неё. И не откажется. Особенно теперь, когда Цири нуждается в помощи. — А ты не можешь ей помочь? — Нет. Девочка — невероятный медиум. Тут нужна помощь… другой чародейки. Более мощной. Более опытной. Ему придётся наступить на горло обиде и ожесточению. Придётся обратиться к ней за помощью. Мы оба знаем, что тогда произойдёт. — Хочешь сказать, другим останется только отказаться? Сделать вид, что всё это было ошибкой? — Пожалуй, что так, — она поджала губы и отвернулась. — Чушь собачья! Бред! — сорвался Лютик. Он ощущал, как им овладевает странная бессильная ярость. — Разве ты не понял? — теперь Трисс говорила прямо, не увиливая от конкретики. — Даже если этого не сделаешь ты, тебе не оставят выбора. Оттеснят, отмахнутся. Не притворяйся, что не понимаешь. Отступись, пока не стало хуже. Говорила ли она ещё, поэт не знал. Слова чародейки вместе с лязганьем клинков потонули за белёсым шумом. Всё проносилось мимо, опадая в пустоту. Верещанье Цири, смех Эскеля, ругань Ламберта, бурчанье Весемира. Голос Геральта.