Враг коленопреклоненный-2

Около полуночи Башня была наполнена людьми. Многие были одеты в военные или полицейские мундиры, кое-кто — в цивильном, но по выправке, по холодному, острому, немигающему, как у змеи, взгляду однозначно определялся, как военный. Были цивильные, священники — не протолкнуться. Попасть в Башню в обычное время бывало непросто; в это, когда вся страна, считай, готовилась к странным, неожиданным, потенциально опасным переменам на самом ее верху, контроль ожидаемо усилился многократно. Откуда только взялись эти люди, кто обеспечил им пропуска, можно было только гадать. Авеника Вальдор и Триго была одета в черное. Она была вдовой третий год и, если судить по гардеробу, не собиралась отказываться от траура — он шел ей, высокой, сухощавой, отстраненной женщине, с чьих губ никогда не сходила легкая, едва заметная насмешка. Авеника не приветствовала никого из офицеров кивком или словом, но со многими обменивалась взглядами. Некоторые из тех, на кого она рассчитывала, не смотрели в ее сторону; к сожалению, среди высших офицеров было слишком много тех, кто предпочитал не вспоминать о подарках Авеники и даже не удостаивал ее взглядом. Страх ли двигал ими или внезапное рьяное желание соблюдать присягу, едва ли имело значение. Императору исполнялся двадцать один год, и по всем законам ему открывалась вся полнота власти. Ариан умер, когда Константу не исполнилось восемнадцати, и Первосвященный возложил на его голову коронационный венец, но два опекуна удерживали его от того, чтобы обрести всю полноту власти: мать и дядя. Последний вынужденно отказался от части своих полномочий, чтобы не допустить тайного переворота, после которого Авеника установила бы свою власть над куда большей частью каналов, чем приемлемо. Она, чуждая Вальдорану, не желавшая ассимилироваться, подчеркивавшая свою инаковость, все же оказалась способна очаровать многих и многих: министры не гнушались бывать на ее ужинах, офицеры охотно посещали приемы, и после всех этих событий шпионы доносили Эмирану, что именно Авеника желала и как именно это собирались воплощать очарованные ею чины. До одного человека она не снисходила, упоенная вниманием — до Константа. Эмиран, впрочем, тоже. Отчего Вальдоран нуждался в императоре, существовало немало преданий. В учебниках по истории речь шла о кровавых жертвах, принесенных, чтобы первый участок земли, осушенный и подготовленный для жизни, не затопили волны океана. Первой, по официальному преданию, был Вальдор, и после смерти его сын, Валиан Вальдор, принял на свое чело венец с шипами. Смерть, все по тому же преданию, была кровавой, насильственной, причиненной первым Первосвященным, но волны отступили; и каждый раз, когда этот проклятый шипастый коронационный венец возлагали на голову очередного наследника, волны отступали все дальше. И все так же жрецы храма Семи Небес следили за тем, чтобы Вальдоры проливали кровь во имя Небес, но только тогда, когда священники допускали это. Крайне редки были такие случаи, ограничены исключительными событиями вроде ритуалов вступления во взрослую жизнь, обручений или тяжелых болезней; иногда сам Вальдор требовал обряда — когда границы нуждались в защите или что-то вроде этого. Такое случалось в древней истории; впрочем, отдельные историки из «просвещенных» пытались доказать, что все это — безосновательные, придуманные близкими к высшей семье людьми рассказы, чтобы убедить Вальдоран в неотъемлемой важности императоров. С ними не спорили — не находили нужным — и позволяли изображать из себя оппозицию, впрочем, безобидную и не особо рассчитывающую на передовицы газет, послушную и очень хорошо понимающую, где проходят границы дозволенного. И продолжалось: рождался наследник Вальдоров, становился совершеннолетним, проходил первое посвящение, когда-нибудь короновался и существовал где-то в Башне, окруженный советниками, священниками и охраной. Попытаться организовать заговор против Вальдора считалось невозможным. Вообще многие сомневались в существовании императора — Константа Вальдора, пусть его портреты были воистину вездесущи. Часы на Хрустальной башне только-только пробили полночь. Эмиран Вальдор шел к комнатам, в которых обитал император. Башня возвышалась над городом на три с небольшим километра; за границей посмеивались над странными архитектурными предпочтениями Вальдоров: резиденция императора представляет-де отличную цель, буде начнется война, не промазать. Внутри Вальдорана в ответ на такие рассуждения только пожимали плечами: так было всегда, так остается до тех пор, пока на троне сидит Вальдор, и коль скоро никакие войны до этого не повредили Башню, то и дальше ничего не случится. Разумеется, ее охраняли: например, последней затеей, к осуществлению которой приложил руку Эмиран, было огромное кольцо диаметром чуть меньше двух километров, парившее вровень с верхом Башни. Как именно — Эмиран только ухмылялся и ссылался на некое «наследие Вальдоров». Защитное кольцо было высотой в семь этажей, использовалось для размещения охранных отрядов и некоторых отделов служб безопасности, и сам Эмиран время от времени ночевал в нем. В любое время дня кольцо бросало тень на верхние этажи Башни, а ночью его горящие окна освещали ее. Из-за кольца совершенно невозможно было определить, где именно находится император; разве что очень внимательные, забравшиеся на самый высокий небоскреб наблюдатели могли различить в облаках несколько шпилей Священного храма. Но самый внимательный сторонний наблюдатель не смог бы разглядеть, что творится внутри Башни, на нижних ли ее этажах или верхних. В ней немало было тайных этажей или коридоров, нужных для слуг, гвардейцев или кого-нибудь из свиты Эмирана, к примеру. И совершенно невозможно было определить, где именно находится Констант Вальдор. У двери Эмиран поднял левую руку. Гвардейцы остановились; четверо отошли на пару десятков метров и повернулись спиной, остальные встали в две шеренги друг напротив друга. Эмиран приложил руку к экрану у двери. По его лицу пробежала сеть лазеров, перед дверью на считанные мгновения возник экран со схемой внутренних помещений, и на нем зажегся и тут же погас зеленый огонь — там прятался Констант. Двери медленно растворились. Эмиран неторопливо оправил мундир и вошел. Свет в комнатах был неярок, мягок, но и в нем невозможно было спрятаться. Эмиран прошел две комнаты и распахнул дверь в третью. – Сто процентов, – приказал он. Подчиняясь его словам, вспыхнул яркий свет. Констант полулежал на полу у стены. Он был одет в тонкую белоснежную сорочку и белые парадные брюки. Он был бос, его волосы не расчесаны, и он прятал лицо, отворачиваясь от Эмирана. – Ваше императорское величество, – процедил Эмиран и плотно сжал губы. Констант опустился на пол. – Вас ждут. Констант лежал на полу. – Страна ждет вас, – продолжал Эмиран. Он с огромным удовольствием вздернул бы щенка за волосы, возможно, отвесил оплеуху и отправил в гардеробную. Но воспитание и некое странное суеверие, для которого и оснований-то не было, не позволяли ему этого сделать. В свое время, когда жив был Ариан, они существовали в разных мирах. Ариана держали где-то вдали, учили чему-то невнятному, он, кажется, никогда не покидал отведенных ему помещений, и посетителей у него было очень немного. Эмирану повезло куда больше, особенно когда Ариану нашли невесту, а через некоторое время Вальдоран затаился в ожидании наследника. На него перестали обращать столько внимания, и оказалось возможно покидать Башню, знакомиться с другими зданиями, расширять круг знакомств. Это Ариан оказался и оставался пленником, а Эмиран пользовался именем, но и положением. Чуть меньше восемнадцати лет он наслаждался положением второго в линии наследования. Снова став наследным принцем, Эмиран не собирался отказываться от свобод, к которым привык. И к одной, особенно приятной: свободе относиться к тощему, понурому подростку не как к императору, а как к куску плоти, по странной прихоти Небес обладающему чем-то, похожим на сознание. Констант поднялся на ноги. Это потребовало немалых усилий, он едва выпрямился, отправился в гардероб, держась за стену и еле перебирая ногами. Эмиран подумал было отправиться за ним — вдруг нуждается в помощи, коль скоро находится в таком подавленном состоянии, но поморщился и вышел. В соседней комнате Константа ждали несколько слуг. Следовало помочь с мундиром, мантией, привести в порядок волосы. Возможно, предложить закуску — Констант вполне мог отказываться от еды. Слуги молчали, глядели на Эмирана, пытаясь по самым крохотным движениям мышц на его лице угадать пожелания. Эмиран вернулся к двери, к экрану рядом с ней, коснулся его, активируя, и дотронулся до области, обозначавшей гардероб. Экран был настроен таким образом, чтобы только Эмиран мог видеть изображения на нем. Констант долго стоял, прислонившись спиной к двери, затем пошел к манекену — очевидно, собрал воедино те крошечные остатки сил, на которые почти не рассчитывал Эмиран. Спустя два удара сердца он стоял, уже обутый, и снимал с манекена мантию. Едва ли Эмиран погрузился в небытие и пропустил несколько его движений — либо все в Башне пребывают в непонятном, но все же объяснимом напряжении, и из-за этого внимание ослаблялось периодически? В любом случае, Констант уже был готов. Безмолвное, глухое нежелание Константа отправляться в Храм было понятно: Эмиран помнил обряды, которым подвергался Ариан, коронацию Константа, помнил собственные инициации — они, Вальдоры, были странным остатком невнятных, необъяснимых, не самых нужных обрядов, и люди, гордившиеся своей образованностью, усердно доказывали их ненужность. Особенно вне пределов Вальдорана те из ученых, кого выдворили из страны, захлебывались в собственной желчи, доказывая, что никто, ни одна живая душа не нуждается в этих вульгарных ритуалах. В разведслужбах к таким заявлениям относились с опаской, потому что сведения непосредственно из страны, а особенно из общества, близкого либо даже напрямую связанного с Башней, говорили о другом. О том, к примеру, что ритуалы, проводимые с участием Вальдоров, каким-то странным, почти мистическим образом предшествовали неким коренным переменам в течении событий. И даже та странная, таинственная организация – Храм – обладала куда более значительным весом, чем пытались заявлять так называемые эксперты. Сам Эмиран предпочитал думать обо всем этом, как о традиции. Он соглашался принимать в руки корону, приближался к алтарю, погружался в странное состояние, сравнимое разве что с наркотическим опьянением (да и то не всякие вещества вызывали это странное ощущение — ты существуешь тут, но не существуешь вовсе, тебя окружает нечто, совершенно непохожее на привычную реальность), но утверждал потом в компании приятелей, что это больше похоже на массовый психоз, чем на действительные переживания, основанные на объективно происходящих событиях. Но то он — никогда не оказывавшийся слишком, непосредственно близко к трону и короне. И Констант стоял перед Эмираном — тот только моргнул недоуменно. Скосил глаза на экран: зеленая точка и правда переместилась в одно с ним помещение. Констант — вот он, стоящий в центре комнаты, одетый в парадный мундир со многими почетными орденами на груди, в белые брюки и белые же туфли, с мантией на плечах, подобную той, которую носил первый Вальдор, украшенную драгоценностями, бесспорно принадлежавшими первым из их рода. Совершенно непонятно было, как Констант проделывает это, отчего сложнейшая компьютерная сеть, в которой Эмиран обладает высшим уровнем доступа — он единственный, – не реагирует на эти странные перемещения. Отчего сам Эмиран не замечает их. Связано ли это со странным днем или с неожиданной рассеянностью Эмирана, причин для которой была уйма: двусмысленная улыбка Авеники, например, хмурая, озабоченная вдвое против привычного Хельма Брангон, напряженные, подозрительно осматривающие присутствующих гвардейцы; чиновники, пытающиеся вести себя, словно ничего не происходит, но поглядывающие наверх, где Храм. Некоторые из присутствующих — с пропусками, без вопросов, но что-то было в них, позволявшее предполагать, что они не из простых, не из министерских, советничьих или чьих угодно других слуг, а близки к кому-то из священников. Возможно, напряжение предыдущего дня, отсутствие сна, невозможность подремать хотя бы пятнадцать минут, чтобы избавиться от паутины усталости привели к невнимательности, решил Эмиран и поклонился Константу. Тот склонил голову и посмотрел на дверь. Тут же лакеи распахнули ее. Гвардейцы вытянулись в струну. Эмиран отступил в сторону. Констант поправил цепь, удерживавшую мантию на плечах, и пошел к лифту. Эмиран шел за ним. Два шага, ни в коем случае не обгонять Константа, но все же находиться как можно ближе к нему, чтобы шептать распоряжения, оказываться у экранов-интерфейсов, чтобы вводить необходимые команды — Констант не должен был знать их, его не этому учили. У лифта Констант остановился. Застыл и превратился в один из своих официальных портретов: человека, больше похожего на искусственную копию себя, с мертвенно-белой кожей, пустым взглядом и надменно вскинутой головой. Эти портреты заполоняли город — что Высший, что Низший, Вальдоран подчас знал Константа и о нем куда лучше, чем о собственных родителях, и почти никто не задумывался, живое ли существо этот Констант Вальдор. Он смотрел прямо перед собой. Эмиран склонил голову и пошел к лифту. Он приложил к экрану-интерфейсу ладонь, двери лифта раздвинулись. Констант вошел внутрь, за ним — остальные. В лифте стояла одна скамья, обитая кожей, и он опустился на нее. В ярком, безжалостном освещении лифта Констант казался не живым человеком, а статуей — портретом самому себе. Возможно, из таких, чьи авторы ставили целью льстить заказчику (куда без этого), но ненавязчиво, почти незаметно, потому что обе стороны были умны достаточно, чтобы не опускаться до открытого восхваления. Чуть менее крючковатый нос, чуть упрямее складка губ, чуть пронзительнее взгляд, и на портрете — умный, проницательный человек, исполна владеющий и ловко обращающийся со властью к радости и во имя процветания всех ниже стоящих. У Константа, каким его видели в лифте гвардейцы, пожелай они посмотреть на него прямо, лицо казалось неестественно, безупречно белым. Ни следа румянца, ни тени кровеносных сосудов, ни намека на круги вокруг глаз; прозрачно-голубые глаза с радужками до того ровного цвета, что они казались выточенными из какого-нибудь сапфира посветлей, и зрачки были сжаты в крохотные точки; брови приведены в безупречный порядок, ресницы черны и густы. Губы бледны, и цвет их казался неестественным — скорее голубоватым, чем нормальным розовым, словно Констант пребывает в обмороке. Волосы тщательно расчесаны и убраны назад — они спускались почти до плеч, хотя последней модой в Вальдоране была очень короткая стрижка, как у Эмирана, гвардейцев — у офицеров рядом с алтарным залом и у жрецов в нем. Лифт остановился. Гвардейцы отступили от дверей. Эмиран пошел к ним, поднял было руку, чтобы приложить к экрану-интерфейсу ладонь, но замер и отошел в сторону, склонился, исподлобья глядя на Константа. Тот — глядел перед собой, словно находясь в полусознательном состоянии, не воспринимая, где находится и что ему предстоит делать. Эмиран ждал: окликать его, приказывать, притворяясь, что просит — что следовало делать? Гвардейцы сделали бы вид, что слепы, глухи и немы, но кто знает, как говорили бы потом; неизвестно также, кто следил за ними, потому что кабина лифта наверняка нашпигована камерами, как и любое помещение что в Башне, что в городе, и ни к чему было собственноручно давать кому-нибудь вроде Авеники козыри в руки. Впрочем, Констант поднялся сам. Эмиран подумал было указать ему, что именно следует делать. Но Констант и без его слов поднял руку и поднес ее к экрану-интерфейсу. По его лицу пробежала сетка лазеров, экран на мгновение посветлел, и сразу же раздвинулись двери лифта. Эмиран не заметил, а Констант и подавно не знал, что на это стоит обратить внимание, но лучи лазерной сетки не исказились, имитируя форму его лица, а ладонь остановилась в паре сантиметров от поверхности экрана, а не была прижата, как этого требовали инструкции. Гвардейцы смотрели друг сквозь друга и дожидались, когда можно будет выйти и выстроиться двумя шеренгами перед лифтом, поэтому не следили за тем, как именно система безопасности Башни идентифицировала Константа. Да даже если бы заметили, решили, что причиной этому некий уникальный уровень доступа — император все же, или как-то так. Оба, Констант и Эмиран, знали хореографию протокола очень хорошо. Им — и другим, часто бывавшим на дворцовых мероприятиях — не нужно было дожидаться внешних сигналов. Двери лифта раздвинулись, Эмиран отступил, половина гвардейцев быстрым шагом вышла, чтобы выстроиться шеренгами перед лифтом, затем Констант. Для него уже был образован проход: пожелаешь, не сбежишь, не скроешься от предстоящего. Идти медленно — неуместно, быстро — недостойно. Смотреть по сторонам в поисках поддержки — лишено смысла, едва ли будет хотя бы одно знакомое лицо, в чьем мимолетном взгляде теплилась бы хотя бы искра сочувствия. Опустить взгляд — отвратительная картина для подданных. Говорить — необязательно, но можно поблагодарить кого-нибудь из тех, чей статус позволит приблизиться. Едва ли это будет Авеника: она могла провести в Вальдоране две трети своей жизни, но упрямо отказывалась принимать и разделять некоторые из обрядов, называя их кровавыми, первобытными или нецивилизованными. Она смирилась с необходимостью этой инициации, настояла на своем присутствии от начала до конца, хотя могла остаться вдали от Храма и удовлетвориться трансляцией, но даже несмотря на ее присутствие рассчитывать на поддержку Констант не мог. Наверняка Первосвященный приблизится, но вряд ли захочет обменяться с Константом хотя бы словом: это-де не позволит ему сосредоточиться на предстоящем служении. Они обсуждали сценарий — Первосвященный говорил, он слушал; в этом не было нужды, потому что Константу за год с небольшим до этого доставили список литературы, с которым ему предстояло ознакомиться, и кое-какие иные свидетельства, вроде записей (не самого обряда, а передач о нем), и в личной библиотеке Вальдоров нашлось немало сведений — в личных дневниках и полуофициальных мемуарах. Возможно, любопытно было взглянуть на происходящее глазами человека, который будет находиться по другую сторону алтаря, но Первосвященный не снизошел до этого. Они ограничились согласованием песнопений и мелодий; Первосвященный зачитал список священников, Константу их имена не говорили ничего, и он утвердил его, не вслушиваясь. От них мало что зависело, и они едва ли стали бы чем-то кроме теней где-то на периферии зрения. Константу очень хотелось узнать, что именно его ждет, но, к сожалению, ни в одном из оказавшихся в его руках дневников, свидетельств или мемуаров не содержалось мало-мальски внятного описания этого вступления в зрелость, разве что после кое-каких подчеркнуто легкомысленных замечаний «о том самом дне» во рту скапливалась желчь, а желудок сводило от страха. Констант, Эмиран и несколько их приближенных поднялись на третий уровень, где у входа в алтарный зал их уже ждал Первосвященный, облаченный в красную робу поверх желтой и синей рубах; его голову украшала семирогая тиара — древнее украшение, существовавшее немного меньше, чем Храм. Эту, или очень похожую на нее тиару рисовали уже на головах первых священников; о ее происхождении ходило несколько легенд — свои в дворце, свои в храме. Она одновременно сочеталась и дисгармонировала с робой, потому что была сделана грубее, и ее цвета были примитивными, когда-то насыщенными, сейчас потускневшими. Тиара весила немало, если судить по тому, как Первосвященный напрягал шею и старался не ворочать головой. Все же когда Констант подошел к нему, Первосвященный смог поклониться, но придерживал при этом голову. Он выпрямился, опираясь на посох, и пошел в храм. Авеника сделала несколько шагов вперед. Ей, не связанной с Вальдорами прямыми кровными узами, вход в алтарный зал был заказан, но и позволить другим следить только за Константом и Эмираном она не желала. Авеника негромко потребовала отчета от режиссера, спросила о рейтинге трансляции, отдала пару совершенно незначительных распоряжений. Эмиран в это время помогал Константу снимать мантию, а затем говорил со священниками. Режиссера могли поставить в известность о желании Авеники не видеть его в кадре — но попробуй-ка направить камеры таким образом, чтобы в них попал Констант и при этом не было находившегося совсем рядом с ним Эмирана. К Константу подошли священники, несшие красную шелковую робу. Эмиран отступил, и они помогли Константу надеть ее. Взгляд Константа оставался пустым, безжизненным, направленным куда-то вперед, но едва ли замечавшим, что именно происходило вокруг. И при этом не происходило никаких заминок, хотя обряд считался одним из редчайших — историки насчитывали три подобных случая и спорили насчет еще двух, когда обряд вступления в зрелость производился над императором, а не наследным принцем. Отличная возможность напомнить о значении Вальдоров — прекрасное основание для государственных праздников — замечательный повод для некоторых реформ и изменений в законодательстве. Обряд считался почти бесполезным, но все же в его торжественности, неторопливости, величии, в тщательной реконструкции древних ритуалов было нечто привлекательное, почти волшебное. Кроме того, увидеть воочию, почти вживую императора — фигуру недоступную, удаленную от публики, как никто другой, в существовании которой сомневается все больше людей, было любопытно огромному количеству людей. Немало зрителей могло даже вскрикнуть из-за напряжения, когда, например, Эмиран с поклоном принимал мантию, или когда Констант поворачивал голову к одному из священников, облаченных в роскошную мантию, медленно поднимал руки и плавно, отточенными движениями опускал их. Священники отступали, подчиняясь вполне определенному ритму, который задавали им доносившиеся из алтарного зала песнопения, и этот музыкальный фон звучал особенно впечатляюще, сопровождая Константа, входившего в алтарный зал. Эмиран передал мантию Константа кому-то из придворных и отступил назад. Он, Вальдор, мог пойти за Константом и Первосвященником следом: имел право, возможно, даже получил удовольствие от странного действа, развивавшегося за толстыми стенами. Но куда больше его интересовало происходившее рядом с алтарным залом. Пока какие-то действия совершались над Константом — сам Эмиран помнил очень смутно, как именно нечто подобное происходило с ним, – смысла в трансляции не было; режиссеры переключились на другие площадки, что-то происходило и во дворце. Где-то слуги в спешке что-то переделывали, чтобы подготовить все к приходу Авеники, где-то слуги суетились, чтобы Эмиран по приходе не заметил никаких изъянов. Камеры все еще следили за ним и Авеникой: оба отлично смотрелись на экранах, умело не обращали внимания на камеры, но всегда оказывались в самом выгодном ракурсе и произносили нужные слова. Эмиран поговорил немного с Тамалой Балори, высшим распорядителем о том, все ли происходит в соответствии с планом; она туманно пожаловалась на служек храма, желающих делать все так, как они считают нужным, Эмиран точно в таких же неопределенных выражениях подтвердил, что считает их самовлюбленными и где-то избыточными для современного общества; они посмеялись и разошлись. Балори отправилась вниз в большой зал дворца: в нем поздним вечером должен был состояться большой бал, и он должен был пройти на самом высшем уровне. Эмиран подошел к Авенике. На самое краткое мгновение она побледнела, и ее лицо дернулось, словно собиралось исказиться в болезненной гримасе. Все это предрассудки, уверяла себя Авеника, и странное, неприятное, даже причиняющее боль ощущение, исходившее именно от Эмирана, не значит ничего, кроме странных игр с воображением, потому что в эти напряженные сутки глупо было бы требовать от себя полнейшего спокойствия. Эмиран следил за ней все то время, когда приближался, — не без торжества во взгляде: все говорят о Вальдорах, но не вошедших в род посредством брака или иными хитроумными способами связавших свою семью с ними, а об истинных, в чьих жилах течет древняя кровь, тех, кому обряды, ритуалы, церковные традиции позволяют входить в самое таинственное место во всей империи — в алтарный зал. Кто-то или что-то отвлекло его внимание, Эмиран вынужденно отвел взгляд, ответил кивком на чей-то вопросительный взгляд, так что гримаса на лице Авеники показалась ему игрой его воображения — они, конечно, недолюбливали друг друга и не скрывали этого за спинами противника, но умели и любили вести себя цивилизованно. Или что-то другое стало причиной для странной тени, скользнувшей по ее лицу? Он подошел к ней, поклонился; она склонила голову в ответ. Эмиран предложил ей руку. Авеника заколебалась — очень не хотела класть свою поверх, боялась. И все же пришлось, ни к чему на виду у многих десятков людей, и не менее остроглазых зрителей по другую сторону экранов напоминать, что не все благо и мирно на самом верху Вальдорана. Ее пальцы ощутимо закололо, на мгновение потемнело в глазах и тут же попустило. Она натянуто улыбнулась и хищно осмотрела окружающих: заметили ли что-нибудь? За ними следили, разумеется, но по толпе пробежали привычные шепотки: наверняка кто-то насмехался над Авеникой. Или Эмираном, вынужденным иметь дело с пришлой северянкой. Ничего сверх обычного. – Восхитительно атавистичный спектакль, – совсем тихо произнесла Авеника, почти не шевеля губами. – Удивительно рейтинговый, дама Авеника, – в тон ей ответил Эмиран. – Реши вы организовать охоту на моржей, как в вашем затхлом Таниго, и вооружи охотников только костяными ножами, она не заняла бы все слоты на телевидении. Эмиран приложил руку к экрану-интерфейсу и злорадно улыбнулся Авенике. – Отчего же. Если первым охотником отправить вас и кого-нибудь из ваших приятелей — как насчет Адельхарда, к примеру? Вполне соберете самую большую аудиторию. Авеника криво улыбнулась Эмирану, вошла в лифт и повернулась лицом к двери. Она вскинула подбородок и сложила руки на груди, пряча их в рукавах мантии. Эмиран вошел следом и встал рядом с ней. Он и Авеника смотрели прямо перед собой — отличный кадр для камер. Следом вошли четыре гвардейца, и рядом с Эмираном замерла полковник Брангон. Что лифт начал спускаться, можно было определить только по тому, как менялись уровни на экране-интерфейсе. Брангон следила за ними и время от времени поглядывала на личный экран на внутренней стороне предплечья: подозрительные гости, правонарушения, настроения в городе, прочая ерунда. Эмиран и Авеника обменивались ядовитыми остротами о членах свит противника: князь такой-то бледен, словно увидел супругу в неприличной компании двух особенно верных вам гвардейцев, – князь такой-то задумчив чрезмерно, словно его самого застукали в пикантном положении в обществе двух особенно верных вам гвардейцев, – неужели финансовый советник такой-то все же должен здороваться с инженерным советником таким-то, не вы ли заставили его, светлейшая — или, может, вы пригрозили инженерному советнику ссылкой, светлейший. Лифт остановился, и можно было разблокировать двери. Но Авеника спросила: – Что происходит наверху? – Какая жалость, что вы не снизошли до ознакомления с ритуалом, дама Авеника, – ухмыльнулся Эмиран. Впрочем, он подошел к экрану-интерфейсу, приложил ладонь и ввел команду на собственном личном экране на запястье. На экране-интерфейсе высветились изображения с нескольких камер, расположенных перед алтарным залом — в нем самом ни одной не было, по непонятным причинам они отказывались работать. Эмиран дотронулся по очереди до каждого из кадров: Первосвященный стоял у изголовья алтаря, Констант — у его изножия и изредка шевелил губами, повторяя отдельные слова песнопений. Семирогую тиару Первосвященного держал один из высших священников, стоявший по правую от него сторону. Второй цикл песнопений подходил к концу, после него должны были вынести коронационный венец — или как-то так. Авеника подошла ближе, чтобы внимательнее изучить происходившее. Эмиран увеличил изображение с Константом и одобрительно кивнул. – Вполне сойдет для сувениров, – заметил он. Повернувшись к Авенике, добавил: – Позволю себе выразить сочувствие, дама Авеника, что никакое из… близких вашему сердцу предприятий не сможет приблизиться к таким замечательным кадрам. Авеника безразлично повела плечом и свысока посмотрела на него. Последнее не в последнюю очередь выходило у нее замечательно, потому что Эмиран был чуть ниже ее, даже когда она не обувала туфли на высоком каблуке. Эмиран сверлил недобрым взглядом ее спину. Авеника скрылась в коридоре, ведшем к ее покои; Эмиран дотронулся до запястья, деактивируя все экраны, и вышел из лифта. Хельма Брангон и два гвардейца пошли следом за ним, остальные — на посты рядом с парадными помещениями. – Два отчета, которые могут показаться вам любопытными, светлейший, – негромко произнесла Хельма, шедшая справа от него. Эмиран вопросительно хмыкнул. – Недовольства в Низшем городе. Столкновения с полицией. – Что в этом нового, – пробормотал Эмиран. Хельма промолчала, не желая спорить вне кабинета, защищенного от посторонних ушей. Эмиран внезапно остановился и огляделся. Они находились в одном из боковых коридоров, которые в это раннее время были пусты. Слуги, очевидно, были заняты совсем в других местах, приготавливая все к дневным празднествам, так что свидетелей не было. Он подошел к стене, повернулся к ней спиной и на ощупь приложил руку к одной из плит. За его спиной сдвинулась панель, открывая совсем небольшой проход, протиснуться в который было не очень просто как для Эмирана, так и для Хельмы и других гвардейцев. Они забрались внутрь первыми, следом за ними Эмиран. Панели закрылись за ним, и человеку, незнакомому с тайными ходами, не пришло бы в голову увидеть что-то подозрительное — стена как стена. Через считанные минуты Эмиран входил в небольшую комнату позади кабинета. Гвардейцы без лишних разговоров пошли ко входу, чтобы занять место на посту перед кабинетом. Хельма замерла у двери. Эмиран взял планшет и открыл на нем два документа, пересланные ему Хельмой. – Почему это доносишь до моих ушей ты, а не Мондалар? – спросил Эмиран, просмотрев оба доклада. – Ничего особенного. В Нижнем городе всегда устраиваются беспорядки, и они постоянно прикрываются Вальдорами. – Обратите внимание на вещественные улики, светлейший, – ответила на это Хельма. – Были обнаружены кое у кого из участников. Полиция уверяет, что это предположительно один из организаторов, но они всегда уверяют, что задержали и организаторов в том числе. Листовка. С именем Константа Вальдора. Эмиран перевел на нее тяжелый взгляд. Подняв брови, он произнес негромкое, но прозвучавшее угрожающе: «Опять?» Хельма только опустила глаза. Эмиран проверил, что происходило в храме: Первосвященный шел к хранилищу, из которого должен был вернуться с коронационным венцом. Констант смотрел прямо перед собой, и его лицо было привычно неподвижным, а глаза не выражали ничего, оставались по-прежнему пустыми. Эмиран отключился, начал изучать листовку, которую полиция успела сфотографировать, и происходившее в алтарном зале не интересовало его совершенно, до тех пор пока все совершалось в соответствии с планом. Так что и совсем незначительные изменения в мелодии и темпе песнопений прошли мимо его внимания, и страх — ужас, затлевший во взгляде Константа, остался незамеченным. – Отчего они фотографировали? Где оригинал? – раздраженно спросил Эмиран. Листовка не содержала ничего необычного: обвинения обладающих властью в тяжелом положении простых людей, удручающее состояние приграничных районов, призыв во имя Вальдора изменить империю, так чтобы она походила на то древнее, почти легендарное государство. Разумеется, обвинения в несправедливости. Эмиран покачал головой и поморщился. Хельма ответила, старательно не глядя на него: – Оригинал самоуничтожился. Это — единственное свидетельство. Если позволите, светлейший, подобные беспорядки — дело привычное. Когда проходила коронация, на их подавление были стянуты армейские силы из прилежащих провинций, но их пришлось срочно укреплять. Среди зачинщиков многие выдвигали обвинения против госпожи Авеники или вашей светлости и обращались к подданным его величества с призывом править во соответствии с волей предков, ничего нового, собственно. Но никогда это не было «во имя и по благословению Константа Вальдора», светлейший. Эмиран еще раз вызвал на экран фотоснимок листовки и присмотрелся к подписи в самом ее верху, затем отправил изображение на большой экран на стене, чтобы сравнить с подписью Константа. – Похожа, – задумчиво признал он. Хельма отошла на несколько шагов, чтобы получше разглядеть ее. – Немного размашистее, – заметила она. – Отличия в прописных буквах, но несущественные. Гласные пишутся иначе, «д» и «т» отличаются. Буквы соединяются не так старомодно, как у Константа. Эмиран вызвал еще один документ с подписью Константа: незначительная записка — благодарственное письмо кому-то из слуг. Он и Хельма долго смотрели на этот экземпляр. Затем она снова отошла к двери. После многозначительного молчания Эмиран произнес: – Я хочу результаты к концу недели. Хельма кивнула. Установить, кто еще, кроме адресата, имел доступ к письму, не представляло трудностей. Сложнее могло оказаться с выяснением благонадежности этих людей, с установлением дальнейших связей: перед кем они хвастались, где могли показывать эту записку или снимок с ней, размещали ли в сети, пытались ли продать на каком-нибудь аукционе на черном рынке. Но даже этого было недостаточно, чтобы определить, кто, как и зачем присвоил себе эту подпись. Констант Вальдор призывал к беспорядкам, чтобы восстановить былое государство? Откуда бы ему найти связь со внешним миром, более того, с кем-то в Нижнем городе? А самое главное — зачем? Еще можно было бы понять, если бы он ввязался в борьбу прямо в Башне, но — потасовка в Нижнем городе? И все же это звучало в одной тональности со многими другими недовольствами, информация о которых доходила до Эмирана. Это было подозрительно, опасно и совершенно ненужно в это время. – Что там с «самоуничтожилась»? – спросил Эмиран. Он вызвал меню на экране на запястье, выбрал пару команд и глазам указал Хельме на кофейную машину. Она кивнула и направилась с ней. Поставив перед Эмираном чашку с кофе, она отошла к двери и щелкнула каблуками. – В отчете указано, что листовка представляла собой небольшой лист бумаги, который превратился в пепел, когда его попытались поместить в пакет для вещественных доказательств. – Бумаги?! – Искусственной, разумеется, светлейший. Эмиран покосился на экран. – Кто-то потрудился создать несколько копий этой листовки и рассредоточить в — сколько там… – он открыл один из отчетов. – Трех районах точно. Даже если речь идет о… сотне? К примеру, сотне экземпляров. Программировать их на самоуничтожение — что может быть глупее? – Первичное расследование не смогло определить, размещался ли в какой-то из типографий в этих и соседних районах подобный заказ, светлейший. Это не значило, что такой заказ не сделали в нескольких десятках тысяч других типографий, возможно, в любой из соседних провинций. Эту же партию могли изготовить кустарным способом, не оставляя таким образом следов в официальной сети. Но все же что-то глупое было именно в такой попытке организовать и подогреть протест. Эмирану не нужны были модели из прокуратуры с самыми оптимальными схемами протестов, чтобы понимать: ни к чему эти лишние шаги с искусственной бумагой, которая к тому же должна самоуничтожиться (кстати, когда — в полночь, когда Констант будет направляться к храму, или когда листовки попадут в руки полиции? В любом случае, дополнительные усилия по программированию), к скоплениям народа в тех районах, в которых полиция изначально готовится к неким волнениям. Пока еще не поступало сведений о допросах — очевидно, первые начнутся не ранее полудня, когда будут предельно скоро улажены все формальности и установлена ответственность, потому что не полиции же доверять расследование этих стычек. Но даже когда допросы начнутся, Хельма Брангон наверняка настоит на том, чтобы их протоколы поступали к ней незамедлительно, что не в последнюю очередь будет значить поступление этой информации к Эмирану, – даже в этом случае он сомневался, что найдет что-то толковое, помимо этих общих слов о несправедливости и чём угодно еще. Это в любом случае не приблизит их к истинному источнику беспокойства и, скорее всего, даже не поможет с направлением. Отдавать слишком много времени этой проблеме казалось неоправданным; Эмиран лишний и совершенно ненужный раз напомнил Хельме о том, как важны результаты, и отправил восвояси. Она ушла; Эмиран допил кофе и подтянул к себе поднос с письмами. Старомодная штука, ею пользовались почти исключительно дипломаты или люди, стоявшие на самом верху министерств либо возглавлявшие крупные корпорации, и это было данью почтения куда более, чем способом коммуникации. При этом Эмиран находил нечто успокоительное в том, чтобы вскрывать конверты, разворачивать плотную бумагу. Ее ощущение под пальцами, шрифты, выбираемые с огромным тщанием, выразительные подписи, даже легкий, едва уловимый запах бумаги, чернил, возможно, духов — все это располагало к созерцанию, умиротворяло, даже вдохновляло. Такие письма никогда не содержали чего-то важного, для этого существовали иные каналы связи, но в качестве инструмента, показывающего особое почтение, они действовали превосходно. Хельма Брангон их, напротив, не жаловала: они-де могли оказаться опасными в непосредственном, физическом смысле слова — пропитаны ядами, к примеру, или заражены какими-нибудь коварными вирусами. Эмиран мог только обреченно качать головой, но, чтобы унять ее, распорядился подвергать письма всяческим проверкам — в том числе на химическую и биологическую безопасность. Иными словами, все, что Линда оставляла на его столе, не представляло для Эмирана никакой опасности. Он потянулся за канцелярским ножом, неторопливо вскрыл первое письмо. Оно было доставлено из посольства Левалийской федерации, посол потрудился и не только подписал его, но и собственноручно написал обращение вверху письма и пожелания здоровья и успеха ему и Константу в конце. Эмиран задержал внимание на подписи: не потому, что она показалась подозрительной, а потому, что ему стало любопытно, так ли сильно отличаются подписи одного и того же человека в схожих обстоятельствах. При этом он отлично понимал, насколько празден его интерес, что это — всего лишь попытка отвлечься ранним утром из самых суетливых дней в году. Храм опустел почти сразу же, как только Авеника и Эмиран покинули его — вслед за ними устремились придворные, для которых подобные церемонии были еще одним способом напомнить о своем существовании. Храм в любом случае не относился к популярным местам. Если кто-то оказывался в Башне по какой угодно причине, то куда интереснее было подняться на обзорном лифте к одной из обзорных платформ, располагавшихся каждые двести — двести пятьдесят метров и окольцовывавших здание прозрачным выступом. Заглянуть в виртуальный музей и полюбоваться на сокровища Вальдоров — не оригиналы ни в коем разе, но замечательно исполненные объемные цифровые копии. Посетить какое-нибудь кафе или ресторан, если, разумеется, за шесть недель до этого озаботился заказать столик. А там сесть у окна и замереть в благоговении, потому что перед тобой раскинулся бесконечный город. И это не преувеличение: докуда хватало взгляда, скрываясь за горизонтом и простираясь все дальше, росли дома, между ними прокладывались автострады, над и под ними сновали воздушные авто, неторопливо проплывали дирижабли, и все это сверкало, искрилось, переливалось разноцветными огнями, слепило и завораживало. Город был бесконечен, растянулся на десятки километров во все стороны света, взмывал ввысь на километры, уходил вниз; из него без усилий можно было попасть в любую точку Земли, были бы деньги. В нем можно было найти развлечение на любой вкус, если сумма на счету позволяла. В Вальдери могли обслужить любые интересы и увлечения, с завидной ловкостью обращаясь при этом с законом. В нем кто-то мог прожить прекрасную жизнь, а кто-то провлачить скудное, несчастное существование и сдохнуть по-собачьи где-нибудь в подворотне. Мало кто стремился попасть в Храм. Чтобы совершить какой-нибудь обряд: заключить брак, например, дать имя младенцу, проводить умершего на небо — существовали церкви поменьше и поуютнее. Храм был великолепен, отделан роскошно, с изобретательностью, мало с чем сравнимой под Семью Небесами. Обывателя в удивление, в благоговение приводила дерзкая задумка одного из первых первосвященников поднять его как можно выше к Небесам; почти не удивляло при этом, что Вальдор, восседавший на троне в то время, решил, что Храм достоин такого обращения. Чем выше росла Башня, тем ближе к Небесам поднимался Храм. Заберись кто-то на самую высокую его башню, и можно будет увидеть, где заканчивается Нижний город и начинается другая провинция. Если, разумеется, свершится чудо. Если случится нечто невероятное, о чем не мог вспомнить никто из обитателей Вальдери, да и из других земель тоже. Если произойдет небывалое — рассеются тучи над Землей и солнечные лучи осветят Вальдоран. Во времена первых Вальдоров солнечная погода уже была редка, но все же случались погожие дни; со временем же, по многим причинам изменился климат — стал примерно одинаковым, тусклым, прохладным и изнурительно сырым по всей планете, за исключением нескольких островов в середине океана. Так что приходилось развлекать себя тысячами и миллионами огней. Кстати, если подниматься в обзорном лифте, можно было проследить и за слоями сизых, грязных облаков. Средоточием Храма был алтарный зал. В него войти могли либо священники, либо Вальдоры. Изредка кто-то из недоверчивых на спор либо в порыве дерзновения пытался ворваться в него — об этом ходило немало рассказов. По какому-нибудь поводу Вальдоры и вся их свита отправлялись в храм, и в определенный момент коронованный Вальдор входил в алтарный зал, в котором никогда не прекращались песнопения, где его уже ждали высшие священники; другие Вальдоры предпочитали оставаться вне этого помещения. И изредка находился кто-то смелый, пытавшийся проследовать за императором. С ним никогда не случалось чего-то странного в храме, но не проходило и месяца, как смельчак умирал – без видимых причин, тяжело, и ничто не было способно облегчить его страдание. Что, впрочем, не мешало никому говорить, отойдя подальше: что за чушь, что за суеверие эта власть, которую никто не желает отнять у храма, что за дурацкая традиция эти одежды, этот заунывный вой священников. В центре алтарного зала находился огромный камень — громадная глыба, цельный кусок странного непроницаемо-черного минерала, подобных которому не находилось на земле. Некоторые историки выдвигали предположения об инопланетном происхождении этого камня; кто-то пытался доказать, что камень — это графит, особая его форма, образовавшаяся в неких уникальных условиях на глубине в десятки, а то и сотни километров под давлением в тысячи атмосфер и под воздействием особых химических условий, а затем в результате своеобразных тектонических движений вытолкнутый на поверхность. Гипотеза была так себе, в официальных кругах ее приняли, скрепя сердце, но ни ученые, ни Храм не желали развивать дальше. Впрочем, алтарный камень не интересовал никого, а для священников он становился чем-то неотъемлемым, само собой разумеющимся; его существование принимали без сомнений и раздумий, он просто существовал. Алтарный зал существовал для и вокруг него, и точно так же строились любые служения. В его изголовье становился Первосвященный; император, как правило, и некоронованные Вальдоры всегда занимали место в изножии. Эта ночь не была исключением. Констант был знаком с ритуалом, в котором ему предстояло занять ключевую роль. Почти невозможно оказалось получить ответ на вопрос о смысле. Коронация — понятно. Совершеннолетие — куда ни шло. А вступление в зрелость? В двадцать один год? Отчего не двадцать четыре, двадцать семь? Отчего не сорок? Отчего не принять во внимание, что на его голову надели корону, когда Константу еще не исполнилось восемнадцати? Он, впрочем, не спрашивал. Изучал все рекомендованные источники, обратился к архивариусу с собственными запросами, получил еще несколько томов. Спустился в личную библиотеку Вальдоров, долго листал дневники всех предшественников; но даже если в них и содержалось нечто более-менее откровенное, подробное, детальное, способное подготовить его не только к внешним, обрядовым действиям, а и ко внутренним переживаниям, напугать или, напротив, развеять страхи, он не обращал внимания. Информация задерживалась где-то вдали, на периферии сознания, но нужные сведения все же запечатлелись очень хорошо, да еще были подкреплены несколькими беседами с Первосвященным, так что было просто следовать сценарию служения. Констант шевелил губами, повторяя про себя слова или фразы, которые узнал, изредка прикрывал глаза от робкого, пугливого удовольствия, когда что-то в пении касалось его сердца особым образом. Первосвященный медленно вернулся в зал из хранилища. Он торжественно нес перед собой подушку, на которой лежал венец — обруч из нескольких неплотно переплетенных прутьев, тускло, влажно переливавшийся тем же черным светом, что и алтарь. В ритме песнопений, в голосах священников что-то изменилось: в чьем-то зазвенело напряжение, кто-то начал звучать сдавленно, кто-то начал отставать, словно увлеченный происходившим. Констант смотрел прямо перед собой, и хорошо было бы сделать несколько кадров, чтобы поделиться ими потом с ведущими информационными каналами, возможно даже воспользоваться для полуформальных портретов, добавить ореола мистичности вокруг ритуала — хорошо для публики, здорово продавалось бы, подогрело интерес к храмовым действиям и, соответственно, увеличило финансовые потоки. Но внутри алтарного зала действовали совершенно другие правила, и посмей кто сделать снимок императора, когда за его спиной стоит Первосвященный и готовится возложить на голову Константа этот венец, лишение сана и изгнание из Вальдери было бы самым малым наказанием. Светильники начали гореть ярче, но свет их изменился — стал голубоватым, потемнел, и то ли из-за него, то ли по другим причинам стали иначе восприниматься лица присутствовавших. Они казались худее, рельефнее, глаза потемнели, рты, произносившие слова, напоминали прорехи на ткани. Свет синел, и по алтарному камню пробежали матовые синие блики, рассыпались искрами по шипам короны, задержались на их остриях и исчезли. Свет снова стал привычным. Так, по крайней мере, думали священники. Констант видел иное: камень такой насыщенной черноты, что даже тень, которую он бросал на пол, была светлее. И при этом он мог разобрать какие-то символы — вроде даже где-то глубоко в сердце знал, что они обозначают. Ему бы времени немного, избавиться от страха, и он смог бы прочесть то, что прятал в себе алтарь. И то, что скрывали узоры на полу. Потому что и пол изменился — его цвет, фактура, узоры вроде оставались теми же, но начали указывать на нечто иное, и в них угадывались символы, похожие на алтарные, но и другие. Кроме этого, Констант начал различать некий уровень где-то глубже, словно верхний слой пола стал прозрачнее. И еще прозрачнее. И Констант обнаружил себя парящим в воздухе, а под ним на многие метры не было ничего. При этом священники вели себя, как и до этого, следили за ним — наверное, иллюминация, которой развлекала их корона, привлекала все внимание. Наконец Первосвященный за его спиной начал куплет, в котором обращался к Семи Небесам с просьбой излить всю полноту благодати на императора, несущего на своих плечах бремя власти, даровать ему силы, мудрость, терпение, прочая, прочая. Константу представлялось, что он стоит в изголовье алтаря и следит за Первосвященным. За собой наблюдать нужды не было, откуда-то в груди утвердилась уверенность, что сил достойно пережить этот обряд хватит. Куда любопытнее было смотреть, как по лицу Первосвященного пробегает тень болезненной гримасы: он держал венец прямо в руках, и, возможно, странные искры, видимые Константу, могли причинять дискомфорт и ему. Наконец Первосвященный опустил венец на его голову и с силой надавил на него. Констант готовился к боли, но она все же застала его врасплох. Он задрожал: что-то смутное вспоминалось из наставлений, что показывать слабость недостойно, он должен быть достоин Небес, открывающихся ему в эти чудесные мгновения, и Констант старался не допускать стонов или возгласов. А Первосвященный все давил на венец. Когда шипы прокололи кожу, начало казаться, что металл сжигает ее и заставляет кровь кипеть. Она потекла по лицу Константа, и проще всего было бы упасть в обморок, но именно это оказывалось невозможно. Он стоял в изголовье алтаря и смотрел на себя, глядящего открытыми, немигающими, ослепительно синими глазами прямо перед собой, за чьей спиной Первосвященный пытался ослабить давление на венец, да вообще снять его, и не мог. Алтарь перед Константом становился прозрачным, оставаясь при этом черным, символы на нем обретали объем и уходили куда-то далеко, теряясь в бесконечности. Кровь текла по шее, а на тунике становилась невидимой, до такой степени хорошо был подобран у нее цвет. Констант, стоявший в изголовье, покачал головой и пошел к себе, стоявшему в изножии. Алтарный камень не был ему преградой, вскоре в зале единственный Констант прикрыл глаза. Только тогда Первосвященный смог ослабить давление и убрал руки — куда более поспешно, чем желал бы. Затем он отступил и дал знак двум второсвященным продолжать цикл. Констант провел рукой по лбу и задумчиво посмотрел на пальцы. Венец на его голове начал трансформироваться в странную, необычную корону все из того же темного металла, а следы проколов исчезли, словно их и не было вовсе. Констант обошел алтарь и встал у изголовья. Немного помедлив, он перевел взгляд на Первосвященного, и тот поспешил к нему. Следовало положить венец на подушку, и Первосвященный отнес бы его в хранилище. Констант сам направился туда.