Враг коленопреклоненный-2

В который раз за ночь изменился ритм песнопений в алтарном зале. Камень лениво лоснился иссиня-черным в приглушенном, теплом освещении. Констант позволял надевать на себя мундир и застегивать его — высшие священники лично делали это, в то время как Первосвященный, стоя в изголовье алтаря, сверялся со сценарием. Коронационный венец уже лежал в сокровищнице. На лбу Константа едва можно было различить белесые следы, оставленные шипами венца на коже, разве что туника кое-где оставалась влажной. Священники с поклонами отступили от него, и он сделал шаг к алтарю и коснулся его пальцами. Первосвященный застыл, в недоумении, со страхом глядя на него, а Констант провел раз, другой по камню почти ласково, поднял руку и посмотрел на кончики пальцев. Он молчал: от него не требовалось никаких слов, более того, реши он произнести речь, задать какой-то вопрос, сделать замечание – «все прошло замечательно» либо «этот обряд лишил меня остатков сил», и Первосвященный только и смог бы выдавить недоуменный возглас, а затем попытался бы убраться как можно дальше от него. Наверное, будь Констант более популярным правителем, обладай он хоть каким влиянием, воспринимай подданные его как человека, лидера, личность, то и придворные предпочли бы остаться в храме. Дождаться завершения этого ритуала, лично поздравить венценосца в расчете на то, что его вспомнят позже, да просто оказаться рядом с императором, особенно когда на него смотрит бесчисленное множество камер — отличный капитал. В каком-нибудь другом мире именно это и свершилось бы: Константу на плечи возложили бы мантию, в ярком свете шрамы на его лбу казались бы светлее, серебристыми, воссоздавали бы таким странным образом форму венца, и это казалось бы особенно романтичным. Наверняка это можно было бы позже многократно использовать в собственных рассказах, показывая каждому собеседнику отрывки церемоний и те мгновения, в которые император смотрел на него, полный сверхъестественной, излитой Небесами силы, мощной настолько, что она казалась осязаемой, физически ощущаемой, превращающей его в прекраснейшего из людей. Да и просто — рядом с человеком, имеющим право носить на своей голове, не может не получиться отличного кадра. Наверное, где-то в ином мире сразу же после завершения этой церемонии Константа могли бы ждать бесчисленные толпы людей, благо улицы были широки настолько, что на них запросто разместилась бы не одна сотня тысяч людей, и рейтинги прямых трансляций превзошли бы самые смелые ожидания. Но в этом мире Констант Вальдор был скорее функцией, чем человеком; о его матери знали куда больше, дядя — тот не гнушался допускать в мировую сеть сплетни о своих приключениях, тщательно отбирая, впрочем, самые невинные, но все же, потому что не желал, чтобы о нем забывали, потому что это могло значить утерю весьма ценного капитала известности. А Констант Вальдор существовал, чтобы его изображения украшали фасады самых высоких небоскребов, висели на стенах высших чиновников, чтобы его подписи облагораживали чеки Имперского казначейства. Подданные — приносившие клятву ему лично, кстати — дождались полуночи, проследили за тем, как он входил в алтарный зал, краем уха послушали историческую справку о том, что за события легли в основу этого ритуала, и отправились спать, потому что самое интересное начиналось где-то около полудня. Первосвященный унес венец. Константа обступили жрецы, помогая надеть мундир прямо поверх туники, на которой еще не высохли пятна крови. Он кивком поблагодарил их и подошел к стене. У нее замер, повернулся спиной, положил руку на сердце и еще раз оглядел зал. В нем, на первый взгляд, не происходило ничего необычного. Неярко горели, слабо мерцая, светильники — почти безупречная замена свечам и факелам; в сложном, слаженном ритме перемещались священники среднего ранга, прибираясь, передвигая скамьи, высшие продолжали песнопения, но голоса их звучали негромко, почти испуганно. Констант перевел взгляд на алтарь и опустил голову. Ему показалось: когда он отводил взгляд, алтарь стал на мгновение, в несколько раз короче удара сердца, прозрачным — огромный кусок черного стекла, содержащий в себе нечто бесконечное, способное простереться куда дальше, чем шептало Константу воображение. Он повернулся, чтобы идти к лифту, и краем глаза заметил, что по другую сторону алтаря стоит он, Констант, одетый в красную робу и темно-синюю мантию, и упреждающе смотрит: не вздумай показывать, что видишь что-то, кроме очевидных прочим вещей. Он даже поднял руку в предостерегающем жесте. И Констант, только что прошедший изнурительный ритуал, пошел на выход. Капитан Рейкир стоял по другую сторону внешнего зала, прямо у входа. Неизвестно, сколько времени он и гвардейцы провели в ожидании, но на лице у них не отражалось ничего, кроме уныния и попытки скрыть это за ревностью к служебному долгу. Этакая мина, которую в зависимости от угла наблюдения можно принять за высокомерие или почтение. Констант предпочел вообще не обращать внимания на лица гвардейцев. До тех пор, пока мундиры и служебные жетоны соответствовали уставу, ему было совершенно безразлично, кто сопровождал его, обеспечивал безопасность и просто ограждал от чрезмерно любопытных взглядов: по странной прихоти небес гвардейцы как один могли похвастаться ростом, сравнимым с Константовым или выше — малая причина мириться с их назойливым присутствием. Еще одним тайным искусством, которым Констант овладел незаметно для наставников, придворных чиновников, Эмирана и матери, была способность смотреть в никуда, замечая при этом все. Он смотрел сквозь Рейкира и еще двух гвардейцев, стоявших рядом с ним, но при этом видел: их два звена, минимально необходимое количество для сопровождения императора. Они рассредоточились вдоль стен, но, завидев его, приготовились передвигаться, выстраиваться кортежем вокруг Константа. Следи за ними кто, и можно было удивиться слаженности, с какой они передвигались, образовывали каре вокруг него и расступались, когда ему следовало пройти вперед. Никто из гвардейцев не смотрел на Константа, словно по какому-то странному суеверию это считалось недостойным, неприемлемым. Друг на друга они тоже не смотрели, но по тишайшим звукам, вибрациям под ступнями, легчайшим дуновениям воздуха определяли, что именно следовало делать — стоять, развернуться на месте, сделать три шага влево-вправо, щелкнуть каблуками, когда с ними на одном уровне оказывался Констант. Следовать за ним. Возможно — почти невероятная ситуация — защищать его, даже и ценой собственной жизни, если вдруг в Башне на него будет совершено нападение. Каждый из гвардейцев помнил об этом. Отчего-то именно этой странной ночью им всем на ум приходила присяга, которую они приносили в самом начале службы, а в день коронации Константа повторили. Служить ему, невзирая ни на что, на чины и звания, на возраст и положение в обществе. Единственная цель — обеспечить безопасность государя. Пусть даже это Констант, этот тощий юнец с пустым взглядом, бледной кожей и скованными движениями. Так что когда Констант вышел к ним, гвардейцы задвигались, выпрямляясь, отдавая ему честь, готовясь идти к лифту. Каждому из них хотелось славы: а ну как случится нападение на императора прямо в шахте лифта, защищенной настолько хорошо, что даже микробы в нее почти не попадали, и тогда они нападут на неприятеля, поразят его, докажут, что не просто так, не за физическое здоровье и располагающую внешность их распределили в гвардейцы, а еще и за смелость, сообразительность и ловкость. И при этом каждый не сильно сомневался: в Башне в принципе не может случиться ничего, способного навредить императору. В этой вере их утверждали бесконечные тренинги и учения, но прежде всего очень ехидный голос, которым никто из них не делился с другим, но подозревал, что собеседник слышит его не менее отчетливо: да кому он нужен, ваш сопляк. Путь к лифту казался длиннее, чем от него: вроде и людей не было, нужно только пересечь несколько пустых, заполненных тусклым голубоватым светом помещений, и никто не толпился перед тобой, не было необходимости замедлять шаг, чтобы дать зрителям расступиться, и все равно каждый шаг словно в жидкой глине, приходится прилагать усилия. Лифт никак не приближался, напротив казалось, что в какой-то недостойной издевке он все отодвигается, и никак за ним не угнаться. Констант с трудом находил в себе силы, чтобы идти прямо, сохранять осанку, не замедляться больше некоего предела, ощущаемого им на низшем, едва ощущаемом и при этом очень болезненном уровне, и все равно казалось, что ноги шаркают на месте и не получается сделать ни шага. Но наконец гвардейцы окружили Константа — он только и успел остановиться, чтобы не мешать гвардейцам обступить его — две пары впереди, остальные сзади. За ними никто не наблюдал, и все равно эта хореография оставалась священной для них. Идти за мощными спинами, обтянутыми темно-синими мундирами, было немного жутко, пусть и привычно; Констант чувствовал себя одновременно защищенным со всех сторон и совершенно беззащитным, словно не просто на запястья надеты наручники, а еще и руки плотно примотаны к телу толстыми веревками, и при этом кто-то не иначе в качестве насмешки озаботился, чтобы была обута качественная, легкая и очень удобная обувь. Как-то удавалось гвардейцам двигаться слаженно и подчиняться темпу, которому вынужденно следовал Констант. Вектор движения — тут вопросов не возникало в принципе, он был строго задан изначально. У шахты лифта трое из шедших впереди гвардейцев синхронно отступили в стороны и присоединились к стоявшим сзади товарищам. Капитан Рейкир повернулся к Константу и низко поклонился ему. Тут же он отступил в сторону, не дожидаясь ответного кивка, и застыл. Констант стоял и смотрел перед собой. Он словно забыл, где находился, что делал до этого и что собирался делать. После полуминуты ожидания гвардейцы осторожно переглянулись и вопросительно посмотрели на Рейкира. Тот — в недоумении глядел на Константа, выбирая между деликатным покашливанием и почтительным обращением. Словно прочитав его мысли, Констант подошел к экрану. Капитан Рейкир перевел дух, гвардейцы покосились друг на друга, и их облегчение было ощутимо, несмотря на привычную выдержку. Констант поднес руку к экрану. Никто не наблюдал за ним: гвардейцы привычно сканировали взглядами окружение, хотя что могло быть безопаснее в Башне для императора, чем храм, и внимательно следили за дверью лифта, хотя его шахта прерывалась на самом нижнем уровне, относившемся ко дворцу. Никто не наблюдал за Константом, так что ничьего внимания не привлек странный факт: двери лифта раздвинулись за секунду до того, как Констант поднес к экрану ладонь. Более того, он не дотронулся до него — просто поднял руку, подержал ее немного и опустил. Сканеры, встроенные в экраны, были хороши: они не только считывали дактилоскопические рисунки, но и анализировали физиологические параметры и очень грубо делали биохимический анализ кожи, верифицируя личность на нескольких уровнях. Злые языки шептались, что не только это, но и кое-что другое сканировалось, вроде ДНК, но ученые хором заявляли, что это в принципе невозможно совершить за те несколько мгновений, и охотно приводили уйму доказательств для этого. В любом случае, прямой контакт был нужен для такой верификации, Вальдор ты или не Вальдор, и простого взмаха руки было недостаточно. Тем не менее двери раскрылись. И никто из присутствовавших не обратил на это внимания. Констант был погружен в странное состояние, владевшее им после ритуала, и совершал требуемые действия, не осознавая их. Он не удивился открывшимся дверям, изменившемуся, потеплевшему спектру света и неторопливости, с какой лифт двинулся вниз. Ему казалось, что и не он сам спускается в лифте, а тот, другой, стоявший напротив него в алтарном зале, а сам он остался у алтаря. Более того, Констант мог без усилий следить за тем, что делал Первосвященный и приближенные к нему священники: они медленно обходили алтарь, ведя благодарственную молитву, в то время как полдюжины других священников чином помладше меняли книги со сценариями, чтобы подготовиться к новому циклу служений. В хранилище рядом с алтарным залом свет был выключен, не происходило ничего, только по шипам коронационного венца пробегали едва заметные синеватые искры — Константу казалось, что они пробегали и по интерфейсному экрану у выхода из лифта. А двумя уровнями ниже алтарного зала на весь этаж раскинулся огромный зал, в котором располагались суперкомпьютеры, объединенные в одну внутреннюю сеть, и у одного из них столпилось несколько священников — что-то из четвертого-пятого чинов, не выше — и с ощутимым беспокойством изучали что-то на экранах. Констант рассеянно удивился тому, что и в них отбирали не в последнюю очередь по физическим параметрам, и некоторые были весьма привлекательны. Во время спуска капитан Рейкир просматривал сводки, которые выводились ему на экран на внутренней стороне запястья. Полковник Брангон уже отдала ему следующее распоряжение; с полуночи произошло несколько инцидентов, скорее глупых, чем подозрительных; никаких чрезмерно усердных попыток прорваться во внутреннюю сеть не было предпринято, хотя именно к активным атакам готовились все службы; в городе привычно случилось несколько небольших бунтов. Иными словами, ничего любопытного. В это время остановился лифт и почти сразу же чуть дернулись двери. Рейкир вскинул голову, стоявшие у нее гвардейцы сразу же встали по обе ее стороны и активировали сканеры. Через две с небольшим минуты посты снаружи сообщили, что никаких признаков подозрительного вмешательства не установлено, возможны небольшие технические сбои из-за несколько необычных, вроде безвредных ощущений в сети, так что лифт можно покинуть безбоязненно. Рейкир поклонился Константу и отступил от экрана. Констант стоял и смотрел перед собой. После пятисекундной паузы Рейкир решил было попросить полковника Брангон открыть лифт, но Констант сам направился к двери. Рейкир послушно отступил в сторону; Констант протянул руку к экрану, повернулся, чтобы посмотреть на него, приложил ладонь, и ему показалось, что она погружается в поверхность, ставшую внезапно и, кажется, незаметно для других совершенно черной, полностью лишенной блеска и поглощающей падавший на него свет. И тут же ощущение исчезло. Дверь открылась, по другую сторону стояли два звена, чтобы сопровождать Константа в занимаемые им помещения, и все казалось обычным. Констант повел плечами, чтобы поправить мантию, втянул руки в рукава и сжал их в кулаки в попытке унять дрожь. Он ничего не знал ни о дворце, ни о храме, и все же ему казалось, что он знает все. Хельма Брангон прибежала к лифту с четырьмя техниками. Рейкир отправил почти всех гвардейцев в казармы и распорядился, чтобы доставили тестирующую аппаратуру. На Брангон все еще был парадный мундир, и она начала расстегивать его на ходу. Бросив его на скамью, застегнув на предплечье экран, она вооружилась сканером. Рейкир стоял рядом со скамьей с опущенной головой. – Еще раз. Что случилось? – спросила Брангон, держа предплечье у экрана. Рейкир повторил: лифт остановился, двери дернулись, но остались закрытыми. Никаких других изменений не произошло, свет не мигал, изменений в ходе лифта тоже не было — возможно, немного медленнее, чем обычно, но он спускался, показаться может что угодно. Сканирование изнутри и снаружи ничего не показало. Вообще ничего. Осмотр — тоже. – Я начинаю думать, что мне вообще это показалось. Но у меня два звена свидетелей, – завершил Рейкир. Он снова опустил голову и покачал ею. Один за другим Брангон докладывали: никого постороннего поблизости с шахтой не было, техосмотр в начале недели проводился в соответствии с инструкцией и даже сверх нее, ничего странного не установлено. Быстрая проверка инспекционной группы подтвердила ее полную надежность, так что сомневаться в технической исправности нет оснований. Техники вскрыли люк в крыше кабины, и двое выбрались из нее наверх. Хельма вызвала на экран запись последних пятнадцати минут лифта. Рейкир встал рядом. – Верификация у храма прошла без сбоев, – говорил Рейкир. Хельма просмотрела протокол верификации еще раз и хмыкнула. – Временная задержка между регистрацией и верификацией необычная, – тихо отметила она. Рейкир смотрел еще раз: Констант подносит руку к экрану, и сразу же открывается дверь. Он нашел запись в протоколе и в задумчивости потянул за ворот. – Ноль запятая ноль и несколько тысячных секунды, – подтвердил он. Хельма промотала на другой отрезок записи, посмотрела еще раз: лифт остановился, система верифицировала команду Константа. Запись показывала, как Рейкир вскинул голову, а гвардейцы активировали сканеры. Пять с небольшим секунд спустя протоколы подтвердили регистрацию. Сеть не проводила повторную верификацию, считая предыдущую достаточной, и при этом в протоколе легко находились записи, соответствовавшие изображению на камере, когда Констант прикладывал ладонь к экрану. Сеть не признавала этот физический контакт актом верификации. Хельма в задумчивости пошевелила челюстью. – Надо прогнать через тестеры, – пробормотала она и прекратила сканирование. Рейкир и она вышли из кабины. Техники продолжали осмотр, но, если судить по их репликам, не находили ничего подозрительного. Разве только протоколы, но объяснение странным задержкам или необычному порядку операций давать отказывались. Хельма хмурилась, молча застегивала мундир и пристраивала на рукаве экран, затем изучала сводки. Рейкир молчал и глядел прямо перед собой. – В Храме не происходило ничего необычного? – спросила Хельма, проверяя пуговицы. Рейкир долго молчал. – Навскидку ничего, мастер, – наконец сказал он, но голос не звучал уверенно. Дело было не в сомнении: к этой ночи гвардейцы готовились несколько месяцев, прорабатывали много самых разных моделей, в том числе чрезвычайных и совершенно невероятных. Сами модели строились с учетом разнообразных хронологических рамок, потому что протокольная служба Вальдоров и Храм в один голос говорили, что ритуал может длиться от часа до шести, и никаких объяснений таким расхождениям не существует в принципе — они просто есть. Констант провел в алтарном зале около трех часов, выйдя оттуда, вел себя как обычно, разве что производил отрешенное впечатление — и это тоже ни в коей степени не могло считаться странным. Вообще скорее в самом вопросе Хельмы Брангон было нечто странное: он предполагал, что ритуал, немало времени используемый Вальдорами и Храмом в равной степени для решения текущих задач, заключал в себе нечто особенное. Сверхъестественное? Вот только необычного в нем было всего ничего: очень редко ему подвергались коронованные императоры, поэтому и повышенное внимание, а раньше — да тот же Эмиран входил в алтарный зал в свой двадцать первый день рождения. И в ту ночь лифты работали без сбоев. Хельма кивнула и велела ему отправляться в казармы. Техники доложили ей, что не смогли установить ничего необычного — все находится в превосходном состоянии и при самом тщательном осмотре не обнаруживало никаких дефектов. Первичный анализ перемещений людей рядом с лифтом тоже не выявил чего-то подозрительного, так что приходилось и далее смиряться с самым несуразным объяснением, которое только встречалось Хельме: сверхъестественное воздействие, возможно как-то связанное с ритуалом, которому только что подвергся Констант. Хельма чувствовала растерянность, просто думая об этом, и это злило ее. Вдобавок еще кое-что беспокоило ее: никак не получалось определиться, стоило ли докладывать об этом инциденте Эмирану. Вернувшись в свое крыло, Констант избавился от мантии и сменил мундир и тунику. На письменном столе его ждали многочисленные поздравления и небольшие подарки. Он подтянул к себе перочинный нож и снял самое верхнее письмо из стопки. Ожидаемо это был конверт с личным гербом Эмирана — наверняка его курьер отказывался уходить, пока не получил от секретаря Константа подтверждения, что именно это письмо попадет ему в руки первым. И наверняка оно не будет содержать ничего важного, а только обычные поздравления, после прочтения которых невозможно избавиться от впечатления, что секретарь Эмирана воспользовался каким-нибудь текстовым генератором. Подпись, впрочем, не походила на факсимильную. Констант любопытства ради поднес письмо ближе, чтобы убедиться в том, что Эмиран лично подписывал его, а не его секретарь воспользовался факсимиле, и медленно отложил лист. Он медленно перевел взгляд на экран на боковой стене, и на нем, за мгновение до того, как взгляд Константа коснулся его, ставшем бездонно-черным, неспешно проявилось то изображение, которое до этого он увидел в своем воображении. Сердце Константа гулко застучало, на лбу выступил пот, из-за него неприятно заныли свежие раны, и взмокли ладони. Он закрыл глаза и отодвинул письмо. Экран на стене послушно скрыл изображение Эмирана, с выразительно изогнутой бровью и раздраженно кривящимся ртом слушавшего секретаря, затем подтягивавшего к себе чернильницу и ручку и ставившего подпись на этом самом листе. Вместо него началась трансляция с площади перед Башней, и в этот же самый момент вошли Мира Хильденот, его главный секретарь, два ее помощника и за ними слуги с подносами. Мира поклонилась и поздравила его с пройденным ритуалом и положила рядом со стопкой еще два крохотных конверта. Ее помощники поставили на стол под настенным экраном два огромных букета — очевидно, конверты были доставлены вместе с ними. Перед Константом оказались кофейник, чашка и поднос с завтраком. По кивку Миры слуги и помощники ушли. Она замерла с почтительно склоненной головой. Констант поднял на нее вопросительный взгляд. – Ваше величество, я позволю себе напомнить о дальнейших событиях в вашем дне, – терпеливо, с назидательными нотками произнесла Мира. «Позвольте себе», – подумал Констант. И кивнул, изображая сосредоточенность. На настольном экране высветился план на день, и Мира напомнила ему: в полдень встреча с Эмираном и пятью советниками, далее несколько незначительных встреч, и в пять вечера Авеника ждет его, чтобы им вместе отправиться на прием. Она пояснила, что за письма ждут внимания Константа на столе, на что, возможно, следует обратить внимание и как предположительно лучше всего ответить. Констант кивал и не вслушивался. Его самым сильным желанием было провести несколько часов в полном одиночестве, понимая при этом с удручающей ясностью, что куда более выполнимо пожелать увидеть синее небо и солнце, а не проклятые свинцовые тучи: куда выше шанс, что исполнится именно оно. Взгляд Миры слишком часто поднимался ко лбу Константа, хотя она с огромным старанием помогала ему готовиться к к этому ритуалу и несколькими годами раньше к коронации, а когда-то много раньше была в штате личного секретаря Ариана Вальдора, отца Константа, поначалу кронпринца, затем коронованного императора, и каждый из этих случаев сопровождался подобными ранами. Едва ли они впечатлили ее таким образом, чтобы выдержанная, хладнокровная Мира таким непривычным, отчасти неприличным образом ошаривала взглядом его лицо. Констант поблагодарил ее. Дверь за Мирой закрылась, а на настольном экране появилось изображение: она медленно шла к своему столу и сильно хмурилась при этом, затем вызвала на экране несколько изображений — Константа и Ариана после коронации и их же немного позже — и долго изучала, сравнивала их. Констант понял, отчего она делала это: следы на лбу на всех эти изображениях оставались куда дольше нескольких часов, как сегодня. И снова Констант испугался и отодвинулся от стола. Экран на нем почернел, затем начал светлеть, и на нем проступили все те же картины с площадей в кварталах рядом с Башней. За завтраком он попытался поискать, так ли случалось несколькими поколениями раньше, чтобы неприятные ритуалы вроде только что пережитого оставляли незначительные следы, которые сходили бы за считанные часы. Поверхностный поиск не дал вразумительных ответов, а ковырять глубже Констант не решился, подозревая, что любые его запросы окажутся в руках Эмирана или Авеники. Возможно, Эмиран бы еще попытался понять его: тоже Вальдор, тоже прошел инициацию. Возможно, и Авеника попыталась бы: пусть не из Вальдорана, но видела очень хорошо, какое обилие традиций цвело и благоухало в нем и как важны они были не только и не столько для двора, но и для простых людей. И наверняка это не помешало бы им обоим посмеяться над Константом. Любопытно было бы обратиться за чем-то вроде исторической справки в Храм: в нем наверняка хранились свидетельства с незапамятных времен, касавшиеся не только самых видных случаев, но и куда менее значительных, вроде совершеннолетия младших Вальдоров. Если во время таких ритуалов случалось нечто необычное, Храм наверняка описывал это: в конце концов, это могло пригодиться в будущем — что угодно могло. При этом Констант понимал очень хорошо, что едва ли сможет обратиться в Храм за такими сведениями. Он покосился на настенный экран, вздрогнул и накрыл голову руками. Ощущение легкого сумасшествия не оставляло его: на экране он видел алтарный зал, в нем — алтарный камень, сохранивший насыщенную черноту, но казавшийся прозрачным, а за ним — призрачную фигуру, в которой узнавал себя. Или он, стоявший у алтарного камня, видел себя, сидевшего у огромного стола с обхваченной руками головой и трясущегося в ужасе? Констант огляделся, убеждаясь, что его никто не видит в зале. На самом деле: все занимались своими делами. Младшие священники из тех, на чьих робах были вышиты один-два рога, прибирались в зале, натирали светильники, протирали скамьи. Священники чином повыше меняли тетради с текстами служений. Второсвященные в зале дочитывали стихи до конца, пришедшие им на замену второстепенные обсуждали что-то рядом с залом. Констант — призрачный — закрыл глаза и оказался в зале несколькими уровнями ниже. В том самом, где стояли суперкомпьютеры. Он приблизился к одному из них, где у консоли столпились несколько людей в куртках служителей храма, возбужденно что-то обсуждая. Термины, которыми они обменивались, не говорили Константу ничего совершенно — что-то об узлах, потоках, векторах и недопустимых артефактах, насколько он понимал. Кажется, в сети что-то происходило. Только что? Констант очнулся в своем кабинете от настойчивого стука в дверь. Чашка на столе была пуста, хотя он не помнил, когда допил его. Завтрак он тоже съел, но воспоминаний об этом в его памяти просто не существовало. На настольном экране светился значок нового сообщения: Мира спрашивала, готов ли Констант принять парикмахера и камердинеров, принесших ему мундир. Он отмахнулся от экрана, и тут же открылась дверь. Мира, не на шутку обеспокоенная, быстрым шагом подошла к столу и остановилась перед ним. Она хотела спросить, все ли в порядке с ним — и Констант не знал, откуда в нем эта уверенность. Он достал платок, промокнул лоб, отстраненно отмечая, что волосы на голове тоже пропитались по́том. Сорочка неприятно липла к телу, отсырев от него же. Констант посмотрел на часы и закрыл глаза: прошло чуть больше часа, ничего удивительного, что Мира забеспокоилась. Собравшись с силами, Констант поднялся. Он едва ощущал ноги, его руки дрожали под уколами тысяч иголок. Перед глазами плыли круги. И не оставляло это странное чувство раздвоенности: он не сомневался, где находится его тело, но не понимал, что за реальность окружала его. Тот уровень, который Констант несколько раз видел в своих видениях, действительно существовал где-то под Храмом. Он занимал весь этаж, но к нему относились еще три служебных уровня, используемые для коммуникаций, накопителей и синхронизаторов разного рода. Это не значило совершенно, что одним только этим уровнем обеспечивалось функционирование всей сети Вальдорана — под Башней во все стороны и на несколько десятков метров вниз были обустроены похожие залы, но по ряду причин их безопасность и энергетическое обеспечение осуществлялись почти полностью в автоматическом режиме. Чем меньше людей туда заходило, тем надежнее функционировали подземные уровни, казалось порой. Наблюдать за подземными уровнями вполне можно было сверху, и Храм вполне устраивала такая возможность. В компьютерном зале под Храмом действительно воцарилось недоумение. Где-то с полуночи поведение сети странным образом изменилось. Стала отличаться скорость, с которой в ней распространялась информация — сама информация тоже. Быстродействие не снизилось, и при этом пути передачи трансформировались в нечто непривычное. Кто-то случайно выпалил: «Они какими-то фрагментарными стали!», – и почти сразу же это слово распространилось не только по всему залу, но и долетело до высших священников. Именно эта фрагментарность озадачивала и пугала служащих. Если представлять: чем проще путь, по которому проходит сообщение, тем меньше потери, тем выше быстродействие. Это не было ключевым принципом сети, никогда не рассматривалось в качестве краеугольного камня ее существования, но как-то само получилось, что самые простые пути выбирались алгоритмами. Это играло на руку Храму, потому что куда проще оказывалось наблюдать за информацией, корректировать ее распространение или даже препятствовать ему. Это играло на руку и прокуратуре с полицией, потому что значительно меньше усилий требовалось, чтобы расследовать самые разные преступления, совершаемые не в последнюю очередь в сети. Даже если речь шла о запутанных финансовых махинациях, проследить потоки все же было возможно, пусть приходилось нейтрализировать многочисленные зеркала и восстанавливать некоторые участки. Тут же — вполне четкая и понятная сеть превратилась в паутину. Векторы между узлами превращались в лохматые веревки, а те, в свою очередь, сами трансформировались в сети, и ничто не двигалось по одной траектории, а словно прыгало из одного узла в другой. Информация исчезала в одном месте и появлялась в другом; определить, как именно она туда попала, казалось невозможным. При этом нагрузка на сеть не выросла совершенно. Вообще ни по каким признакам не удавалось определить, из-за чего эти изменения. При этом внезапно изменившаяся структура сети не значила совершенно, что ее эффективность ухудшилась. Напротив, обмен сообщениями был по-прежнему возможен, разве что проведенные пару раз прямо на техническом этаже тесты показывали, что перехватывать их бесполезно — в руках перехватчика оказывается бессмысленный набор символов, хотя сообщения шифровались у отправителя и дешифровались у получателя вполне качественно. Одним из работников, пытавшихся найти хоть какое-нибудь объяснение этому феномену, был Дедрик Таринн и Нора, двурогий жрец, служивший в храме давно, но интересовавшийся техникой куда больше, чем религией. Одно время он мечтал о карьере в прокуратуре, в каком-нибудь отделе сетевых преступлений, затем желание служить справедливости помножилось на разочарование в мире, который Дедрик познал с худшей стороны, но Небеса поддержали его — даровали возможность поговорить о том о сем, о технике и религии, и в считанные месяцы Дедрик прошел все испытания и оказался учеником в Храме. Как-то сама по себе растаяла мечта о карьере, о том, чтобы дорасти до какого-нибудь очень высокого места, с которого можно вершить судьбы многих — наверное все же, точнее было бы сказать, что некое подобие этой карьеры Дедрик нашел, когда оказался на техническом этаже. После первого года ученичества один из наставников порекомендовал для него именно это направление. Дедрик подумал тогда: Храм — и техника? А затем он оказался на техническом этаже, его провели через два шлюза, заставили заполнить бесконечную анкету и взяли клятву о молчании, укрепленную колдовством, само ощущение которого привело Дедрика в экстаз, до такой степени тонким и сложным оно было, и подпустили к суперкомпьютеру. Три года спустя Дедрик понимал, что контроль за сетью осуществляется не только в Храме, но то, что они, священники вкладывали, как они развивали ее, укрепляли, приводило его в восторг, хотя он занимался этим почти десять лет. Он был успешен в ремесле, которое выбрал — или к которому отнесли его другие, высшие священники все чаще обращались к нему напрямую за пояснениями или даже советом. Он не сомневался в себе, был уверен, что понимает о сети если не все, то очень многое. К сожалению, этой ночью, когда чуть ли не половину работников вызвали на службу, Дедрик Таринн и Нора вынужден был признать: он совершенно не понимает, что происходит. Первый отчет, отправившийся лично Первосвященному, сводился именно к этому заявлению. Дедрик был одним из двух с небольшим дюжин техников, подписавших его, и категорически отказался принимать участие в том, чтобы придумать более-менее обтекаемую формулировку. Он настаивал на том, что чем проще заявление, тем быстрее они могут приняться за поиск причин. Правда, прежде чем отправить отчет, техники добрый час спорили, отправлять ли его по сети или древним способом, приберегаемым для особо торжественных случаев — на бумаге. Аргументов за и против нашлась вражья уйма. С одной стороны, проверяли: сообщения доходят до адресата и даже без задержки. Причем не без «значимой», а вообще. Даже несмотря на отсутствие прямых, четких, да вообще видимых путей передачи информации, сообщения доставлялись в том виде, в котором их отправили. С другой, это не значило, что вне этого зала, машины в котором связаны внутренней сетью, они доставляются точно так же. С третьей стороны, если даже принять, что пока не удалось подтвердить стопроцентную эффективность доставки и приходится принимать в расчет внутреннюю сеть, то и рабочие машины Первосвященного и Второсвященных входят в нее. С четвертой, а не существенна ли вдобавок и физическая близость? А если машины, даже относящиеся к Храму, но находящиеся вне этого уровня, уже не будут защищены от изменений? И так далее. Несмотря на странные изменения, сеть функционировала. При желании можно было вывести на экраны изображения камер, установленных рядом с алтарным залом, с комнатами Первосвященного или лифтом, проследить, как проходит ритуал. Увидеть, что он закончился, и как-то разом согласиться с прямолинейным признанием своей беспомощности. Не менее внезапно все пришли к выводу, что лучше всего продублировать доставку отчета еще и старомодным бумажным способом. Сомнительная честь нести его Первосвященному досталась Дедрику. Стража в Храме была оповещена о том, что Дедрик прибудет. Его пропускали везде без особых вопросов, достаточно было только показать жетон. Никто не пытался указать ему на неподобающий вид или на странность повода — просто расступались и открывали двери. Так что очень быстро он оказался на самом верху храма, на одном уровне с алтарным залом, совсем близко к небу, в огромном помещении со стеклянным куполом вместо потолка, в котором можно было разглядеть Хрустальную башню. К Дедрику вышла Третьесвященная, одетая в красную праздничную робу, поверх желтой рубахи с темно-красным рисунком. Ее волосы были коротко острижены, и на них хорошо заметен был след от тиары. – Что именно случилось? – спросила она. – Благословенны будут Небеса над тобой, великая, – поклонившись, ответил Дедрик. – Мы не уверены, что случилось что-то. Но происходят изменения, которые никто из нас не в силах объяснить. Третьесвященная долго смотрела на него. На ее лице не отражалось никаких эмоций, но без особых усилий можно было почувствовать, что она была крайне недовольна. При этом до технического этажа дошли многочисленные слухи, что Первосвященный остался очень доволен тем, как прошел ритуал. Иными словами, причиной такого настроения Третьесвященной служило нечто иное. Она протянула руку, и Дедрик сразу же протянул ей отчет. Третьесвященная развернула его и пробежала глазами. – То, что вы отправили нам. Слово в слово. – Она спрятала отчет в рукаве. – Зачем было нести его? – Мы не были уверены, что Первосвященный получит его, великая. Что получит его сразу же, полностью и в привычном месте. Что его получит только великий отец, и прочее. Третьесвященная помолчала еще немного, затем кивнула и бросила: – Следуй за мной. Кабинет первосвященного находился под тем же куполом, точно так же впечатлял размерами и был заполнен теплым, неярким и при этом очень эффективным светом. Дедрик сдержался — не посмотрел вверх: он увидел бы всё те же проклятые тучи, скрывавшие небо за плотным свинцовым одеялом, и все же сама эта возможность, скорее мечта наполняла сердце восторгом. Дедрик склонился в низком поклоне. Третьесвященная протянула отчет Первосвященному. – Техработники боятся, что отчет не был доставлен моему великому брату или доставлен ненадлежащим образом, – пояснила она, сопровождая слова кивком. Затем она опустилась в кресло и взяла бокал. – Насколько я могу судить, расхождений между полученным по сети отчетом и этим, принесенным братом Дедриком лично, нет. Но, может, мой великий брат сможет заметить нечто, недоступное мне? Первосвященный смотрел на нее все время, пока она говорила, затем изучил отчет. – Я не думаю, что самый придирчивый эксперт заметит какие-то отличия, – признал он наконец. – Разве что некие погрешности, которые можно списать на носитель. Но и на бумаге отчет выглядит совершенно так же, как доставленный мне. – Надо же, а я всегда считала бумагу ненадежным носителем, – пробормотала Третьесвященная. – Как мне не нравится ошибаться. – Едва ли моя великая сестра ошиблась, – возразил ей Второсвященный. – Бумага все так же горит, мокнет и теряет все, написанное на ней, может быть изорвана в мельчайшие клочья, сжевана и что угодно еще. За то время, которое под Небесами стоит Храм, это не изменилось. Она подняла бокал в знаке благодарности. Дедрик стоял со склоненной головой. – Смогли ли вы установить случаи, когда имело место искажение передаваемой информации? – обратился к нему Первосвященный. – Нет, великий, – без промедления ответил Дедрик и поклонился. – Тогда отчего же вы решили, что нас следует поставить в известность? Особенно в такой великий для империи и Храма день. Дедрик ответил, не поднимая головы: – Потому что эти изменения начали происходить перед таким великим днем, светлейший. – Хочешь ли ты сказать, что враги Вальдоров и Вальдорана выбрали этот день, чтобы наверняка привлечь к себе внимание, даже если не получится добиться своих целей? – Великий брат, я не уверен, что могу с самым слабым обоснованием сделать даже минимально достоверное заключение о том, кто или что стоит за этим. Возможно, враги Вальдоров. Возможно, враги Вальдорана. Возможно, наши враги. – Или враг? – вкрадчиво спросил Первосвященный. – Прошу вас, великий, не позволяйте мне идти на поводу у моего тщеславия! Я не смею говорить о враге, – Дедрик сложил руки на груди и посмотрел прямо на Первосвященного. – Я — ничтожный слуга Храма и счастлив, что пока еще мне не доводилось не только сталкиваться со врагом напрямую, но и вообще оказываться в таких условиях, чтобы противостоять ему. – Боишься проиграть? – понимающе усмехнулся Первосвященный. – Боюсь, что проиграю в любом случае, великий. Я слаб и полон самых презренных черт. – То есть ты из трусости предпочитаешь считать, что причиной для этого, – он взмахнул листами с отчетом, – стали некие неизвестные, но существующие по эту сторону реальности противники. – Я не могу предположить этого, потому что у нас нет ни малейшего доказательства, что такое может иметь место, великий. Точно так же у нас нет никаких причин считать, что имеет место нечто другое. Мы не знаем, с чем имеем дело. Мы также не знаем, насколько это опасно. К чему это приведет, мы совершенно не представляем, и наши аналитики пока не осмеливаются делать прогнозы. Мы даже не знаем, касается ли это только нашего представления о сети, или вне Храма и вне Башни происходит нечто подобное. – Ты боишься? – спросил Первосвященный. На его губах играла мягкая, одобряющая улыбка. – Если речь идет о мне одном, я полон страха. Но если мне предстоит стоять плечом к плечу с братьями и сестрами, я уверен: мы выстоим, – торжественно ответил Дедрик. Он звучал искренне, и это понравилось всем четырем священникам. Первосвященный начал допрашивать Дедрика: когда и кто заметил изменения, что именно привлекло внимание, как именно они установили необычности. Как работали машины, была ли нарушена связь с сетью вне Храма. Что говорили алгоритмы о функционировании машин в подземных этажах, менялись ли технические параметры. И точно ли уверены техники, что они измеряли те же параметры, которые пытались сравнивать с прежними. Что еще привлекало внимание все то время, которое они пытались установить, что именно происходит. Дедрик отвечал подробно и обстоятельно. Тем более скрыть что-то от Первосвященного, постоянно обращавшегося за пояснениями к другим (Третьесвященная, например — она начинала на техническом уровне, а третий чин получила после того, как возглавила обновление нескольких отсеков подземных этажей, от нее ничего не утаить), не получилось бы. Более того, рядом с алтарным залом казалось невозможным лгать или говорить полуправду — если бы, разумеется, Дедрик решился на такой отчаянный шаг. Напоследок Первосвященный спросил: – Давно ли ты занимаешься безопасностью сети? – Я прошу прощения, великий, что осмеливаюсь поправлять вас, но я не занимаюсь безопасностью сети. Скорее я слежу за тем, чтобы машины оставались неуязвимыми, – Дедрик поклонился, чтобы немного сгладить впечатление, которое могли произвести его слова. – Есть разница? – Как между словами, которые чернила выводят на бумаге, и пером и рукой, которые наносят их на нее. Дедрик бросил короткий взгляд на Третьесвященную — та давала ему уроки в начале ученичества; с высшими священниками Дедрик сталкивался, когда проходил посвящение в новый чин. Они знали его, и он их — и о них. Первосвященный любил иносказания, иногда забавлялся, делая их до такой степени туманными, что и после нескольких недель борьбы с ними не удавалось расшифровать их. Развлекло ли его сравнение, к которому прибегнул Дедрик? Он был уверен в машинах, на которых — с которыми они работали, но это не значило, что машины были совершенно надежны. Они эффективно работали с алгоритмами, которым их обучали Дедрик и другие, но могли работать с какими угодно другими, и почти сутки становилось все очевиднее, что именно алгоритмы менялись. – Изменились ли чернила, Дедрик? – спросил у него Первосвященный. – Я не могу сказать вам этого, великий, – выдохнул тот. – Я вижу нечто иное, но это может и казаться мне. Третьесвященная поставила бокал на стол и откинулась на спинку кресла. – Скажи-ка, брат, – неторопливо произнесла она, переплетая пальцы. – Два, три… четыре года назад. С тех пор все ли оставалось неизменным? Если, разумеется, не считать модернизации и подобного. Дедрик долго смотрел на нее, хмурясь. Затем отвел взгляд и снова перевел его на Третьесвященную. – Я не понимаю вашего вопроса, великая. Она подняла бровь. – Точно ли не понимаешь? – Я могу сказать, – осторожно начал Дедрик, опуская взгляд, – что мы провели несколько дней в интенсивном режиме, когда Небеса решили испытать Вальдоран болезнью и смертью императора Ариана. Это и понятно, она началась неожиданно, длилась не так, как предполагали эксперты, закончилась тоже внезапно. Нагрузка на сеть менялась просто волнами. Наверное, время коронации императора Константа было несколько… м-м… – Напряженным, – подсказала ему Третьесвященная. Дедрик покосился на нее. – Необычным, – решившись, продолжил он. Не согласился, не возразил — так, по крайней мере, он надеялся звучать. Он не был неправ: вспомнить только, как пропадали и внезапно восстанавливались допуски, или менялись их объемы, или приходилось переналаживать сеть, или даже спускаться в город, потому что некоторые узлы в нем работали совершенно непредсказуемо и городские техники не справлялись совершенно. – Великая сестра, я, разумеется, понимаю, что это великое событие, которое только что состоялось в нашем храме, и наши наблюдения находятся в непосредственной близости, но мне кажется неосмотрительным пока делать выводы в том направлении. – Несмотря на прошедшие совпадения? – полюбопытствовала Второсвященная, предпочитавшая молчать большую часть времени. Дедрик пожал плечами. – Я благодарю тебя за твою преданность делу, брат, – сказал Первосвященный, складывая листы с отчетом. – Небеса да благословят тебя на выбранном тобою пути. Решение доставить сюда отчет было верным, даже если это решение и совпало совершенно случайно с мнением моей сестры, – он посмотрел на Третьесвященную и многозначительно улыбнулся, – о том, что не мешало бы допросить кого-нибудь толкового из вашей братии. Совпадение, не иначе. – Небеса используют во свою славу самые легкомысленные наши решения, – согласилась с ним Второсвященная. – Именно, – усмехнулся он и махнул Дедрику рукой. Тот поклонился и вышел. Немного постояв у закрытых дверей, он пошел к лифту — мимо алтарного зала. В нем горели голубоватым светом многочисленные светильники, священники пели вечерний цикл, и их голоса звучали особенно проникновенно. Дедрик остановился, закрыл глаза, вслушиваясь, про себя подпевая им. Первосвященный и трое других следили за ним на экране. – Камеры транслируют одно и то же, – сказала Третьесвященная. – Разницы и правда никакой. – Если изменения в функционировании сети были им очевидны еще вчера, отчего они не поспешили? – спросила Второсвященная, глядя на другой экран — она отдала команду затемнить его за полминуты до того, как вошел Дедрик. Теперь она снова изучала изображения — с тех же камер, но сделанные двенадцатью часами раньше: гвардейцы на них угадывались очень хорошо. Только Константа не было. – Не очевидны, – отмахнулась Третьесвященная. – Они заметили нечто необычное, но и то скорее случайно. Удивительно, что вообще заметили. Насколько я понимаю, простыми алгоритмами наблюдения это не охватывается. Надо будет отправиться туда, посмотреть все своими глазами. – Разве такое возможно? – скептически спросила у нее Второсвященная. – Нет, – усмехнулась та и выразительно посмотрела на экран, на котором должен был находиться и Констант — тому были свидетели, как он в привычном сопровождении шел к лифту, но запись исключила его. Все записи, сделанные всеми камерами. – Или мы просто не знаем, что именно возможно и какое колдовство способствует этому. Второсвященная убрала с экрана изображения, сделанные у алтарного зала, и вызвала другие — из лифтовой площадки: толпы народа оживленно переговаривались, озирались по сторонам, глазея на храм, друг на друга и выглядывая Эмирана с Авеникой. Те вели себя совершенно невозмутимо, словно каждые пять лет участвовали в таких событиях. Прибытие Константа не было отмечено ничем необычным, разве что его изображение казалось тусклым в сравнении с другими гостями. – Я не знаю, какое колдовство может способствовать этому, – заметил Второсвященный. – Не упомню никакого учения, которое бы позволило менять записи подобным образом. – Либо позволяло бы совершать эти записи подобным образом, – подхватила Третьесвященная. – Чем больше думаю об этом, тем больше мне кажется, что именно этот вариант более вероятен. – В таком случае кто или что стало причиной для этого? – спросила Второсвященная. В помещении воцарилась тишина. Третьесвященная медленно пригубила вина. Второсвященный смотрел прямо перед собой. Первосвященный меланхолично переплетал пальцы. – Так или иначе это связано с Константом, – решилась наконец Третьесвященная. – Следует проверить, не случалось ли чего-то подобного много ранее. – Двадцать один год назад, к примеру? – предложил Второсвященный. Первосвященный негромко засмеялся. – Это самое безрассудочное предположение, которое я только слышал, – заметил он. – Самое глупое, опрометчивое, необдуманное предположение. Великий брат считает, что младенец может управлять записями камер наблюдения или устраивать переполох в сети? – Считает ли великий брат, что ими может управлять двадцатиоднолетний юнец? Да даже семидесятилетний священник из высших. Великий брат, я всегда считал, что любое воздействие на некие структуры должно быть осознанным и направленным. И чтобы добиться некоторого успеха, нужно иметь хотя бы приблизительное представление о структурах, на которые это воздействие осуществляется. Считаешь ли ты, что он обладает такими знаниями? Или осознает, чего хочет, и направляет движение воли на изменение этих структур? Второсвященный покачал головой. – У меня создалось впечатление, что он был слишком погружен в подготовку к ритуалу, чтобы думать о чем-то еще, – согласился он. – Считаешь, что кто-то пытается спрятаться за его личностью? – спросила Второсвященная. Первосвященный молчал. И она растолковала это как согласие. – С какой целью? – поморщившись, произнесла Третьесвященная. – Констант не слишком популярен, не стремится к любви подданных и вблизи не производит впечатления заинтересованного в сложных интригах человека. – Он вообще производит крайне неопределенное впечатление, – согласился Второсвященный. – И я все же считаю, что нам следует отдохнуть, – произнес Первосвященный. – Брат, сестры, немного ночного отдыха еще никому не помешало. Оставшись один, он допил вино и открыл письмо Высшего имперского прокурора, отправленное давним другом и человеком, получившим немало выгоды от отношений с высшим священником. Высший имперский прокурор писал, не скрывая тревоги, что в последнее время все чаще приходится сталкиваться со случаями вроде этих писем во славу Константа. Или даже с краткими видеообращениями к отдельным людям, которые якобы сделал Констант. При этом анализ таких улик заставляет думать о некоей их невероятности, сверхъестественности. Возможно ли это, почтеннейший? – спрашивал Первосвященного Мондалар.