Враг коленопреклоненный-2

Башня включала в себя не менее шести измерений. В этой мысли убеждался Констант Вальдор, открывая очередную комнату, которая не должна была существовать. Планы, к которым он имел доступ (либо планы, которые он мог потребовать без опасения получить отказ; либо планы, доступ к которым он получал, потому что хотел этого) казались детальными и содержали информацию, которой достало бы полковнику Брангон. И при этом Констант был уверен, что они хорошо если наполовину точны; его ли желание, его ли благословение или некие странные силы, мощь которых он ощущал в своей жизни все сильнее, открывали ему помещение за помещением. Самым сложным было избавиться от дюжины гвардейцев, сопровождавших его повсюду. Но и для этого находилось решение – достаточно было скрыться в спальне. Когда Констант впервые увидел на главном экране спальни схему этажа, на котором находился, у него ушло немало времени, чтобы избавиться от оторопи. Комнаты – знакомо. Тайные ходы – условно знакомо, Констант мало внимания обращал на них, когда дядя или гвардейцы использовали их, чтобы доставить Константа из точки «а» в точку «б» незаметно для слишком любопытных глаз. Он знал, что в любой момент может потребовать их схему и получит ее незамедлительно и даже дядя не осмелится сильно противиться. Были ходы, не менее тайные, но используемые прислугой, чтобы доставлять еду или что-то подобное, по которым перемещались автоматические уборщики или что угодно другое, по которым даже транспортировали мебель или технику подальше от глаз гостей, буде кому-то из постоянных обитателей взбредало в голову их поменять. До Константа даже долетали шепотки о некоей полутайной сети коридоров, по которым можно было оказаться у не менее тайных лифтов, а через них едва ли не втрое быстрее в желаемом месте, но они были настолько неразборчивы, что Констант задумывался, а правильно ли он вообще понимал их, не были ли они на каком-то загадочном диалекте, который только походил на центральный вальдорский. Но оказывалось, Башня включала в себя еще куда больше загадок, чем даже предполагала сеть. Удивительным было, что помещения, которые открывал для себя Констант, были пригодны для использования, словно их только что подготовили к его приходу. Разве что мебель была безобразно старомодной, пусть и оставалась удобной, а экраны громоздкими и малочувствительными к прикосновениям, более тусклыми. С другой стороны, они реагировали на приказы или пожелания, которые Констант отдавал про себя, с привычной ему скоростью, а она разительно противоречила ожиданиям. Иногда он даже додумать не успевал, а на экране уже появлялось желаемое изображение или устанавливалась связь с необходимым экраном где-нибудь в Башне. Или необходимая информация, если Констант пытался ознакомиться с чем-то. Подчас это даже бывали 4Д-модели, если он натыкался на что-то невероятное. Временами он до такой степени увлекался этим – «властью», как он стыдливо называл это, что и на часы мог забыть обо всем остальном. В таком случае оставалось только радоваться, что в некоторых областях его, Константа Вальдора, власть не оспаривалась: достаточно было сказать Оллерику, что он встанет позже, или Мире Хильденот, что будет занят в семейном архиве или будет работать в кабинете и не желает, чтобы его тревожили, и его не тревожили. А сам он исчезал в тайном коридоре, чтобы через удивительно короткое время оказаться в совершенно новом зале, которого не существовало ни на одной из схем. Эта странная комната, напоминавшая картографический зал в генеральном штабе, привлекала и одновременно страшила Константа. Материалы, когда-то (предположительно лет двести назад) использованные на ее отделку, стоили бы умопомрачительных денег сейчас – всё материалы естественного происхождения, которых мало оставалось на южных континентах, а если учесть объемы, ушедшие на комнату, Константу пришлось бы отдать не менее двух личных годовых бюджетов. Более того, помимо огромных экранов, занимавших три стены из четырех, в комнате можно было использовать атласы – и Констант провел немало времени, чтобы найти изданный последним, а найдя, долго перелистывал его в задумчивости. Значило ли, что около ста девяноста лет сюда никто не заглядывал? Ни в истории Вальдорана, ни в семейной он не мог найти рассказа о неких событиях, вынудивших бы предков отказаться от использования огромного количества помещений. Измены родственников либо то, что преподносилось как измены – сколько угодно, обвинения людей, до этого считавшихся самыми преданными союзниками – разумеется, но ничто не указывало на некие радикальные изменения, приведшие бы к тому, чтобы такое количество помещений перестало бы существовать для огромного числа людей. Более того, Констант не без удивления установил, что его многочасовое отсутствие оставалось малозаметным. Мира Хильденот могла сообщить, что личной аудиенции желал тот, тот и «его высочество» (последнее непременно после краткой, но очень заметной для Константа паузы и с удовлетворенной насмешкой в глазах), но с пониманием отнесся к желанию его величества более внимательно ознакомиться с отчетами. Она, правда, с подчеркнутой настойчивостью сообщала ему о каждой из попыток Теодоры связаться с ним; Констант кивал, молчал и злился на себя, чувствуя, как загораются уши и влажнеют ладони. Затем он снова увлеченно изучал сокровища, таившиеся в незаметных для остальных комнат, пытался найти в сети объяснения этому странному феномену и с глухим раздражением возвращался от этого увлекательного занятия к утомительной рутине. В дневниках Изиана Вальдора Констант обнаружил обстоятельное описание новой мебели, заказанной для картографической комнаты, полторы дюжины атласов, которые послы переслали ему из-за границы, хвастовство новым замком, который он лично «зачаровал», и негодование на центральную карту, которая работает совсем не так, как учил его отец. Констант хотел было потребовать от мэтра Рихха доступ к тетрадям предшественника, но спохватился, потому что время близилось к утру. Вместо этого он решил вернуться в картографическую комнату – заодно и чтобы попытаться определить, что именно Изиан Вальдор понимал под «зачаровал». Возможно, три века назад слово могло значить нечто иное – например, некий ловкий алгоритм. В конце концов, Изиан Вальдор даже запатентовал два алгоритма для сети, пусть даже они были признаны недействительными уже на второй месяц после его смерти. Что именно в работе центральной карты вызвало негодование, Изиан не писал. И никакого упоминания о том, что именно он скрывал под «работой». Как именно должна была действовать эта карта? Контуры Вальдорана, представленного в мельчайших деталях на этой карте – огромном трехмерном макете, размещенном на столе в центре комнаты, отличались от нынешних границ незначительно. Там недоставало одного района, там область была представлена в границах, действительных на определенный момент в прошлом и неактуальных уже более двухсот лет. Настенные экраны послушно высвечивали информацию о событиях, приводивших к изменениям, накладывали друг на друга современные и прежние карты, даже сообщали, кто из советников Вальдоров или их зарубежных противников неофициально стоял за ними. Когда же Констант пожелал узнать, что именно обозначало слово «зачаровал» три века назад, экраны тут же подобрали словарные статьи и даже тексты с этими словами, указали частотность и даже переводы на наиболее важные иностранные языки тогда и сейчас. Значение отличалось несущественно и так или иначе было связано с магией. Констант посмотрел на двери, и они послушно открылись. На экране рядом, к которому он по инструкции должен был приложить ладонь, мерцало подтверждение. «Это и есть ‘зачаровал’?» – подумал Констант. Экран рядом с дверью засветился чуть ярче, словно в подтверждение, а на главном экране выделился абзац текста, в котором описывались основные направления магической науки, существовавшей при Изиане Вальдоре. От мысли, которую было страшно додумать до конца, Констант задержал дыхание и отступил от стола. На главном экране напротив замелькали обложки книг, названия которых так или иначе были связаны с магией: «… колдовство…», «… магические…», «… магтехнических…» и многое другое. – Где я могу найти это? – беспомощно спросил Констант. Экраны предпочли показывать ему сведения о современных границах Вальдорана. Констант опустился в кресло и вытянул ноги. Он задумчиво смотрел то на дверь – скорее, на экран рядом, то на собственный на предплечье, то на главный напротив. Затем он подхватился, в напряжении уставился на Башню на столе – она ожидаемо возвышалась над горами что на западе, что на востоке и севере, таковой была идея, когда первый Вальдор закладывал камень в основание. Таковой идее следовали его наследники, воздвигая блок за блоком, поднимая Храм еще немного, чтобы разместить под ним еще несколько уровней. Что только не придумывали инженеры, чтобы исполнить требования Вальдоров – к счастью, их задумки, сколько бы они ни стоили, исправно оплачивались, а изобретения затем замечательно использовались в обычной жизни. Констант вынужденно знакомился с их желаниями, а попутно и со стоимостью, как и с тем, что вынужден был придумывать Совет, чтобы оплатить еще один уровень или еще одно нововведение, а иногда и с тем, на какие ухищрения должны были идти сами Вальдоры, чтобы добиться своего. «Магия» или «колдовство» упоминались лишь в дневниках очень давних предков, написанных таким почерком и с использованием такого алфавита, что иногда это напоминало Константу перевод с полузнакомого языка. Схемы – те присутствовали, или наброски, сделанные непрофессиональной рукой, привычной размашисто подписываться под непрочитанными законами, к примеру, или рисовать нечто определенное вроде дирижаблей и не очень способной воспроизводить не существовавшие объекты, а только представление о них, но при этом узнаваемые. При необходимости можно было с удовлетворительной точностью проследить, как именно менялась Башня. Существовали даже страницы, посвященные ее истории, а сувениры на сто-, двухсотлетие и более мелкие юбилеи продавались повсеместно. Некоторые представлялись августейшей семье, кое-какие несли на себе подпись Константа – дело нехитрое, для этого не всегда требовалось личного согласия Константа, иногда доставало решения Эмирана и Совета. Иными словами, Констант неплохо представлял себе, как выглядит макет Башни. То, что возвышалось на столе, с точностью до этажа, не то что уровня, соответствовало нынешнему облику Башни, и это противоречило остальной карте. Сердце Константа гулко стучало. Он поднялся, сжал кулаки, собрался с духом и подошел к столу. Он хотел единственного – чтобы макет на столе полностью соответствовал современному Вальдорану с его внешними и внутренними границами, и совершенно не знал, как именно добиться этого. Подумал было произнести вслух – но совершенно не желал выглядеть еще глупее, чем сейчас. Представить в уме – но не подойдут ли для этого карты из сети? Главный экран услужливо изобразил объемную карту Вальдорана – нечто среднее между геологической и административной, что заставило бы Константа закатить глаза, не будь он так поглощен собственным желанием. На негнущихся, каменных ногах он подошел к столу и ухватился за него руками. Сколько времени прошло, Констант сказать не мог. Его наручный экран был совершенно черным и непрозрачным. Главные экраны с ложной услужливостью транслировали новости, но стоило ли им верить, Констант не знал. Он и себе-то верил с трудом. Желание желанием, а способен ли он на самом деле творить те чудеса, которые напредставлял себе в порыве самоуверенности, Констант мог определить, только открыв глаза. А если бы открыл, то мог бы обнаружить, что всего лишь был обольщен собственным воображением. Он открыл глаза. Макет полностью соответствовал современной карте Вальдорана. Более того, трехмерные модели на настенных экранах тоже полностью соответствовали. Через полчаса Констант стоял за столом в своем кабинете; на лице Миры Хильденот не отображалось никаких эмоций, разве что слабая улыбка указывала, что своеволие Константа развлекало ее. Возможно, куда больше Миру Хильденот забавляло, что Эмиран, привыкший требовать напрямую, вынужден был обращаться к ней, чтобы передать отчаянную просьбу о встрече с Константом. Последний стоял с нахмуренным лицом, словно прикидывал, как лучше избежать удручающей необходимости, и Мира Хильденот предлагала ему многочисленные варианты отговорок, втайне наслаждаясь возможностью уязвить Эмирана побольнее. Ради этого она готова была выполнить любые поручения, сколь угодно непоследовательные и неожиданные. Как в этот раз – Констант потребовал последние отчеты в расследовании двух смертей на кольце. – Я запрошу их у полковника Брангон, ваше величество, – с легким поклоном ответила Хильденот. – Запросите их у следователей, – ответил на это Констант, отчего-то избегая смотреть на нее. Хильденот могла бы привести немало аргументов, чтобы убедить его в необходимости следовать привычным линиям подчинения, но по ее лицу скользнул взгляд Константа, и она поклонилась и произнесла механическим голосом: – Разумеется, ваше величество. Через два часа на наручном экране Константа засветилось сообщение от Хильденот: последние отчеты магистров Уно, Эль и Альде поступили, от магистра Уно дополнительно информация, что следующие едва ли следует ждать в течение ближайшей недели, а он чрезвычайно горд оказанной возможности служить императору лично, но едва ли может сообщить ему нечто, достойное внимания первого лица империи. «Предоставьте решать это мне, магистр», – буркнул Констант и подозрительно прищурил глаза, опасаясь, что Сеть расценит эту фразу как ответ и без раздумий преобразует в текст. Но нет, Сеть терпеливо ждала его решения. Словно прочитав истинные желания Константа, которые на пару мгновений были перекрыты детской обидой из-за уязвленной гордости, решила исполнить именно их. Констант удовлетворенно кивнул и надиктовал ответ, в котором сообщал, что уже ознакомился с отчетами, но желает, чтобы с ним поделились соображениями, которые не нашли места в официальных записях, но могут – возможно – иметь значение для принятия определенных решений. «Например, подписывать указ о присвоении звания героя или ограничиться повышенной пенсией детям», – пробормотал Констант, отослав сообщение непосредственно Уно. Так-то гвардейцы приносили присягу лично ему, и она, кажется, обладала силой куда большей, чем угроза застрять в звании лейтенанта на ближайшие двадцать лет. А кроме того, по поведению Хильденот, Оллерика и пары других людей выходило, что противиться воле императора едва ли было возможно. Констант же подозревал, что подчинение его воле и детальное исполнение распоряжений вовсе не препятствовало очень человеческой черте – желанию позлословить. Магистр Уно, прочитав ответ Константа, шумно выдохнул и растер лицо руками. «Только этого мне не хватало», – подумал он. Затем не без опасения он посмотрел на главный экран, словно опасаясь, что на него будет смотреть Констант. Со снисхождением ли, оценивающе – словно прикидывая, ограничиться ли запретом на службу или все же потребовать тюремного заключения, несущественно. Прокуратура, обреченно подумал Уно, только что заимела огромную проблему не просто в виде интереса слишком значительной личности, а и в виде его основательной осведомленности. Намерение удерживать некоторые нити расследования в тайне от человека, являвшегося ключом к каждому из преступлений, было похвальным и, к сожалению, невыполнимым. Намерение предельно ограничивать перечень документов, которые Констант мог бы получить в свое распоряжение, было не менее похвальным, но имело еще меньше шансов на успех – потому что именно он обладал такой полнотой доступа в Сети, что сама попытка исключить его из перечня лиц, которым документ открыт для пользования, могла привести к совершенно противоположным последствиям. Уно откинулся назад и протянул ноги. Можно было воспользоваться возможностью и задать Константу пару вопросов, способных если не помочь в расследовании, так немного прояснить ситуацию, вне зависимости от того, обладал ли он знаниями о неких событиях или причинах, их вызвавших, или даже не подозревал ни о чем. В любом допросе есть возможность встроить пару верификаторов, и Уно наверняка смог бы проделать несколько совершенно невинных фокусов, которые потом помогли бы ему. Условие для этого – отсутствие слишком проницательных юристов в свите, которые пресекут любые попытки подобного рода. Да и как потом вербализировать допрос? «Свидетель Н, дата рождения НН.НН.НННН, проживающий по адресу ХХХ, согласившийся дать показания по причине, которую в следственных интересах следует оставить неуказанной»? И это – при условии, что удастся продвинуть беседу до того поворота, после которого можно было бы хотя бы попытаться совершить это. Официальное прошение о беседе, прошедшее все этапы согласования и вошедшее в канцелярию прокуратуры, было бы приятнее бюрократу в Уно. Потом, в случае послеследственного изучения дела можно было бы рассчитывать на то, что лица, принимающие решение о следующем этапе – суд, архив, доследование – благоговейно перевернули бы страницу и, закрыв последний том, решили бы засунуть дело куда подальше от обывательских взглядов. С другой стороны, менее формальная беседа помогла бы, к примеру, задуматься о мерах, напрямую со следствием не связанных, но поспособствовавших бы изготовлению служебной записки, в которой указывалось бы на меры по укреплению безопасности в сети, каковая была бы направлена в несколько ведомств (и во многих из них благополучно проигнорирована, подозревал Уно). Любой из таких шагов предполагал одно – активные действия со стороны Уно, которые были бы юридически безупречно задокументированы или, напротив, с благоволения Мондалара заретушированы. Внезапное желание Константа узнать побольше о расследовании, которое уже значительное время не вызывало у Уно ничего, кроме головной боли, эту самую боль значительно усилило. Впрочем, если магистр Уно считал, что знал что-нибудь о головной (или поджелудочной, если на то пошло) боли, то его прежние размышления были ничто по сравнению с приступом, вызванным следующим сообщением: оно совершенно определенно было выслано с личного экрана Константа и при этом совершенно определенно не им. Это сообщение указывало, что Констант дарует час личного времени магистру Уно после полуночи, и магистру следует быть в таком-то здании, откуда его доставят в помещения, выбранные Константом для беседы; и если у магистра есть пищевые аллергии или иные психосоматические ограничения, то о них следует сообщить незамедлительно. Это напоминало дурную шутку. Это все больше походило на кошмарный сон. Уно активировал приватный режим на экране и проверил, на месте ли завещание и письмо, адресованное Нито. Он подозревал, что власть Константа в Сети столь велика, что найти ему или его «посланникам» не только открытые банковские счета и сетевые сейфы, а также осведомиться о их содержании, но и заграничные едва ли составит труда. И все же – а ну как милосердие Константа, которому Храм ежедневно возносит хвалу, на самом деле велико и он решит смилостивиться над стариком, если уж его отправят в тюремный лагерь в северных провинциях? – Могу ли я взять одного из моих помощников? – спросил он у потолка. – Я всего лишь руковожу расследованием, и ко мне применяется правило «минимум два», как и к любому из членов группы или криминалистов. Во избежание субъективных заключений, обладающих нежелательным потенциалом вести к неверным выводам. На главном экране появилось изображение Константа и после нескольких секунд (очевидно, проверял, таковы ли инструкции и соответствует ли им стандартное поведение Уно) кивнул: – Магистр Эль может сопровождать вас. Не следует мешать магистру Альде наслаждаться вечеринкой по случаю дня рождения дочери. – Благодарю вас, ваше величество, – пробормотал Уно и поклонился. – Оставьте, магистр, – с вежливой улыбкой ответило изображение. – Настолько хорошо вы все же осведомлены. В следующее мгновение главный экран снова показывал страницу департамента из локальной сети прокуратуры. Уно медленно выдохнул. Наверное, ему следовало порадоваться, что он остался в живых, что его не настигла участь тех пятнадцати известных следствию жертв – с другой стороны, он, кажется, ни словом, ни жестом не высказал недовольства причудами Константа. Вон, даже его «посланник» был согласен с этой робкой надеждой. Завершив приватный режим на личном экране, ограничившись сообщением Нито, что ночевать ему скорее всего придется вне дома, Уно отправился к Эль. Не в последнюю очередь по настоянию Уно несколько комнат были оборудованы таким образом, чтобы полностью исключить воздействие сети. Еще до его представлений о «полной изоляции» существовали помещения, считавшиеся защищенными от прослушивания. Разумеется, с помощью сетевых алгоритмов, защищающих от прослушивания. Новшество, на котором настоял Уно, сначала вызывало смешки и породило многое количество шуток, но спустя некоторое время стало любимым местом для совещаний определенного рода. Даже пришлось устанавливать нечто вроде расписания, чтобы на комнату не претендовало слишком много людей, вследствие чего неизбежно возникали конфликты, которые не способствовали установлению дружеских отношений между следственными группами, которые и без того не всегда находились в состоянии если не мира, то, по крайней мере, не-вражды. На счастье Уно, несколько помещений были доступны. Он выбрал одно, в котором, по его сведениям, физическая изоляция была самой слабой. Иными словами, если вооружиться личным экраном и запереться в этой комнате, то есть шанс установить прямой канал связи с конечным адресатом без необходимости пользоваться магистральными маршрутами и путешествовать от одного узла к другому. Для этого нужно было обладать некоторыми ноу-хау, чтобы исключить чрезмерный интерес к сообщениям со стороны кого или, но со значительными ограничениями, чего угодно, и Уно не без основания подозревал, что он ими обладал. Или, скорее, не он, а человек, находившийся по другую сторону экрана. – Дражайший магистр, крайне неожиданно видеть вас в такое странное время, – произнес голос Финниана Артрира. Губы его оставались при этом почти неподвижными, слегка шевелились – он все же пытался выговаривать слова, пусть его возможности были крайне ограниченными. Уно был признателен ему за такую малость, свидетельствовавшую о теплом к нему отношении со стороны известного человеконенавистника: много существовало свидетельств тому, что без сомнения гениальный ученый, к глубочайшему сожалению лишенный возможности наслаждаться полноценной жизнью, часто вынужденный пользоваться голосовым синтезатором, демонстрировал отношение к визави тем, что, например, мог обращаться к нему с помощью полностью искусственного, не имевшего отношения к нему голоса, а мог отдавать распоряжение о сохранении природных качеств. Тщеславие Уно тешило знание, что с ним Артрир почти всегда разговаривал своим естественным голосом. – У меня не очень много времени, к сожалению, архус. Иначе я бы с огромным удовольствием поделился с вами своим мнением о последних опусах некоего Лиадра Этельора. Крамольные опусы, между нами, архус. Человеческие жертвоприношения, чтобы продлить жизнь, перебравшись в иной мир? Насколько это реализуемо? – Желаете увидеть математические модели? – лукаво улыбнулся Артрир. – О нет! – воскликнул Уно. – Иначе мне придется арестовать вас за распространение крамолы. Фиксатор, поддерживавший голову Артрира, чуть отодвинулся, отчего создалось ощущение, что в знак согласия тот наклонил голову. – Право, после всех ограничений, наложенных на меня этим идиотским ученым советом, отличающееся наказание было бы скорее развлечением, нежели… наказанием. Прошу прощения за тавтологию. Но, впрочем, пожалею ваше эго. Оно, помноженное на уязвленное самолюбие, которое вы принимаете за угрызения совести, наверняка причинит вам немало неприятностей, а меня лишит приятного и требовательного собеседника. И все же. Чему обязан? – Я сейчас нахожусь в удивительной комнате, архус. Следует ли мне рассказывать, что прежде чем оборудовать любой кабинет в соответствии с требованиями вкуса и должности, стены подготавливают – прокладывают силовые, сетевые, и какие угодно еще кабели. Что-то около двадцати, если я не ошибаюсь. – Подумать только, оптимизировали, – пробормотал Артрир. Его губы едва заметно шевелились вслед за словами. – Во времена моей молодости их до восьмидесяти насчитывали. Прогресс… – Но все еще не оптимизировали до двух-трех. Было бы удивительно, наверное. Возможно, если наследник нынешнего императора, в величии которого уже не приходится сомневаться, да пребудет благословение Семи Небес с ним, – последние слова Уно произнес сквозь сцепленные зубы, но с широкой улыбкой. Артрир сначала насмешливо приподнял бровь, затем нахмурился, затем сдвинул брови к переносице. – Если наследник нынешнего императора продолжит начинания славного Константа, то в его время будут возможны и такие успехи. – Не допусти Небеса, – скороговоркой произнес Артрир. Уно уставился на него и в ответ получил неприязненный взгляд удивительно ярких голубых глаз. – Ни к чему этому растяпе успехи. Для них нужно обладать устойчивой психикой, а он в туалет боится один ходить. Уно неодобрительно хмыкнул. – Да-да, во время полного посвящения он был совсем плох, сейчас вроде набрался смелости, но… – фиксатор повел голову Артрира вправо-влево, и скептические слова получили подтверждение в осуждающем движении головы. – Неужели вы рассказываете эти удивительные истории о кабелях, в которых ничего не смыслите, только для того, чтобы я начал злословить о юном… о нем? – Я не сомневаюсь в вашей изобретательности, архус. Надеюсь, что канал нашей связи надежен настолько, что «посланники» не смогут присоединиться к нам. – Чьи «посланники», магистр? – посерьезнел Артрир. Уно не отвечал и улыбался. Артрир опустил глаза. Когда он поднял их, они полыхали темно-синим. – Имеет ли ваш страх основания? – Я совершенно не желаю настаивать на опытной проверке своих страхов, архус. – Понимаю. – Артрир задумался. Экран чуть потускнел на несколько секунд, изображение Артрира запикселилось, его ненадолго окутала зеленоватая аура, все это сопровождалось легким потрескиванием. – Так говорите, «посланники» могут присоединиться к нам, магистр? – Артрир не двигал губами, но голос его звучал удивительно бодро, живо и выразительно – словно в благодарность за искренность. – Они присоединялись ко мне, – поморщился Уно и виновато пожал плечами. – И как же выглядят эти «посланники»? – Примерно так же, как и оригинал. Очень точная копия, насколько я могу судить. Не уверен, правда, у меня не было никаких инструментов, кроме моих глаз, а попытка записать изображение привела бы к самым неожиданным последствиям. Кстати, я горд сообщить вам, что с оригиналом встречаюсь сегодня около полуночи. – Ах! – Артрир поднял брови. Уно склонил голову, всем видом выражая, сколь велика честь, оказываемая ему и сколь ничтожным он ощущает себя перед величием момента. – И что именно вызвало интерес к простому следователю? – Артрир криво усмехнулся. – Вы же простите меня за то, что я свел вас и ваши заслуги к такому незатейливому определению. – Нисколько, архус. Я никоим образом не связан ни с одним из старших родов, никакого отношения не имею к людям, входящим в Совет, или иным образом могу оказаться на высших ступенях общества, а посему не претендую на то, чтобы называться чем-то кроме «простого следователя». В непростом заведении, как вам известно. Уно решил побыть многословным там, где от него это не требовалось, и замолчать ту часть, которая, как они оба знали, объясняла интерес Константа. Артрир, улыбаясь, поддержал его тактику. – Но даже непростые расследования не всегда привлекают внимание августейших особ, не так ли? – самую малость помогая губами, произнес он. – Не всегда к счастью, мэтр Артрир. Следует ли рассказывать это вам, – согласно кивнул Уно. – Не следует, – охотно подтвердил Артрир. – Но. Следует ли мне понимать ваши настроения следующим образом: «посланник»… августейшей особы, – он опустил глаза, а когда поднял, они тускло поблескивали серо-голубым, – сообщил вам о желании источника пообщаться, и это привело вас не в восторг, а скорее в растерянность? – С моей точки зрения… не субъективной, подтверждаемой следствием, это свидетель, способный прояснить немалое в расследовании. Я даже предпринял некоторые усилия, чтобы хотя бы на полчаса получить возможность задавать ему вопросы в соответствии с моим представлением о деле. И я даже рассчитывал на успех, хотя если подумать, мэтр Артрир, ничего эти показания не принесут, кроме головной боли. На дело навешивается огромное количество секретных грифов, чего доброго и за мной следить начинают с удвоенным интересом. Не говоря о том, что решение о том, что делать с расследованием дальше, буду принимать далеко не я и не мое начальство. – А затем судебное разбирательство, в каковом случае едва ли будет действовать тезис о независимости суда и судей? Уно неопределенно хмыкнул. Он был категорически уверен, что судебного разбирательства не будет, а дело скорее всего будет размещено в особой комнате архива и доступ к нему ограничен. Но даже само знание о том, что такое дело существует, вызывало бы очень много неловких чувств у лиц посвященных. – Он не будет действовать, магистр. Если речь идет о крови Вальдоров, сколь угодно разбавленной, судьи будут следовать далеко не закону. – Артрир помолчал немного и уточнил: – Не кодифицированному закону. Поверьте мне, в моем случае спасти хваленую независимость суда мог бы, по крайней мере, председательствующий судья с той же каплей крови Вальдоров, что и я. – Или особым образом изданное распоряжение императора? – предположил Уно. – Или оно. Судья получил распоряжение действовать определенным образом и не мог ему противиться. Распоряжение издал Ариан лично, и я не знаю, насколько он сам верил в него, но оно действовало. – Вопреки клятве о верности закону? – Клятва приносится императору, стране и закону, магистр. Если я не ошибаюсь. – Не ошибаетесь. – И что же заставило вас искать контакта со мной в предвкушении такого великого события в вашей жизни? – Я хочу знать, чего мне ждать от встречи. Артрир громко воскликнул «ха!», засмеялся, а затем сморщился от боли. Отдышавшись, дождавшись, пока манипулятор промокнет пот, он наконец вернулся к собеседнику. – Право, магистр, а ведь я получал удовольствие от беседы с умным визави. Зачем вам нужно было все испортить? Уно поднял брови. – «Распоряжение издал Ариан лично, и я не знаю, насколько он сам верил в него, но оно действовало». А до этого мы говорили о «посланниках». А до этого о том, что Вальдоран благословен и проклят одновременно, потому что слишком многое зависит от того, на чьей голове лежит венец. – Венец лежит на голове только считанные минуты во время избранных обрядов, – механически поправил его Артрир. От его веселья не осталось следа. – Боитесь не остаться в живых? Уно пожал плечами. – Не особо. – Желаете избавиться от очень политического расследования таким образом, чтобы никому не пришло в голову возвращаться к нему и требовать дополнительных мер? Уно засмеялся. – Я уверен в расследовании, архус. В том, что все факторы учтены, улики правильно интерпретированы, моя субъективность не мешала мне слишком сильно. Едва ли «посылающему», если позволите мне так выразиться… – Он замолчал ненадолго, чтобы получить от Артрира подтверждение тому, что его поняли. Тот подмигнул. Удовлетворенный Уно продолжил: – Придет в голову требовать, чтобы я что-то изменил в расследовании. – В таком случае о чем мы говорим сейчас? – Артрир внимательно смотрел на него, словно прикидывал, отважится магистр Уно на полную откровенность или предпочтет завершить разговор. Свой ответ Уно решил начать с натянутой улыбки. – Предположим, мы находимся в одной комнате с ним, – начал он. – Предположим, он слышит ответы, которые не нравятся ему. Предположим даже, что он решил, что ему угрожают. Не мы, нет, а ситуация, в которой мы находимся. Чего ждать от него? Хм, даже, наверное, не так. Что ждет Вальдери? Артрир перестал улыбаться. – Пожалуй, я тоже начну кое с каких пояснений, магистр. – Он поджал губы и нахмурился. – Я связан с Вальдорами. То, что во всех этих светских колонках называют младшими родами. В свое время младшие Вальдоры пытались доказать, что даже они обладают куда более значительным влиянием, чем старшие роды вроде Ингосфов, Далейвов и прочей публики. Дело давнее, к счастью, все эти бодания более двух веков назад превратились в нечто незначительное, свелись к головоломкам для церемониймейстеров во время больших приемов. Например, кто входит в банкетный зал первым, кто сидит спиной к стене, а кто лицом. Вообще чем дальше от трона, тем слабее кровь. – Но случаются исключения. Артрир усмехнулся. – Иногда даже на троне сидят неплохие ма… – он перебил себя на полуслове. – В специальной литературе вы еще можете встретить иные обозначения – искусные мастера, персоны, обращающиеся с иными материями, или что-то иное. Встречалось давно. По слухам, если некто, сидевший на троне, был слишком хорош в этом своем увлечении, для Храма наступали дурные времена. Убрать его было невозможно, долголетие у таких искусных операторов тоже было завидное. Зато потом Храм отыгрывался в полной мере. Иногда случалось, что человека, сидевшего на троне, саботировало его ближайшее окружение. Как вы можете предположить, Храм оказывал полнейшую поддержку. – Если я попытаюсь найти подтверждение вашим словам? Архус, я ценю ваше мнение, но я е встречал ничего из описываемого вами, в источниках, с которыми работал до сих пор. – Удачи вам в попытках подступиться к личным архивам Вальдоров. Мои-то после проблем, которые мои венценосные родственники сочли необходимым обрушить на мою голову, вернули мне изрядно усохшими. – Академия? Артрир покачал головой. – Храм. Академия едва ли бы поняла половину из того, что я там пытался систематизировать. Но вернемся к «посылающему». Я, из далекой ветви, да еще с дурной репутацией, не имел удовольствия лично познакомиться с ним. Это не значит, что мы не сталкивались в сети. Удивительным образом нас интересуют схожие темы. И нет, он не произвел на меня впечатления человека, готового пожертвовать Вальдери. Или что-то такое. Не думаю, что вам следует бояться. Он желает держать это вдали от чужих глаз, если я правильно понимаю? Уно кивнул. – Я мог бы предложить вам… – Артрир опустил взгляд и задумался. – Защиту, если хотите. Но если он освоился в своем новом знании, то она едва ли составит для него сколь либо заметную проблему. А вам может дорогого стоить. Уно криво усмехнулся. – Боюсь, если я рассчитывал обрести некоторое успокоение, вы разрушили всякую надежду, – негромко произнес он. Артрир попытался изобразить подобную ему ухмылку: – Лучшее лекарство от ваших заблуждений – это честность. Нуждаетесь ли вы в самом деле в объяснении, что коль скоро вся сеть Вальдорана сначала изменилась, а потом начала утверждаться в совершенно новом виде, то ваша попытка удержать оборону собственных границ вообще останется незамеченной? Уно медленно покачал головой. – Мне крайне любопытно, кто именно кого будет допрашивать. Пусть даже сомнительное удовольствие быть рожденным в таких условиях имеет некоторые преимущества, но, между нами, магистр, ваш опыт имеет немалый вес. Вы преуспеваете, несмотря на низкое происхождение, да еще в такой конторе, в которой любое слово может оказаться смертным приговором. Ваши – сорок? пятьдесят? – лет против двадцати. – Двадцати двух, – механически поправил его Уно, рассеянно изучая кончик собственного носа. – Да-да, – легкомысленно отозвался Артрир. – Между прочим. О юном возрасте. Сведения пришли с западных границ. Некоторое время назад наблюдатели из пограничной службы столкнулись с поступлением объема данных, на несколько порядков превышающим привычный. Генштаб издал приказ о приведении войск в боевую готовность. Служба внешней разведки вызвала на место службы весь штат, потому что по ее сведениям никаких наступлений извне не готовилось. Теперь поток данных по-прежнему превышает привычный в четыре с небольшим раза, потому что информация собирается и по линиям сети, не использовавшимся в последние шестьдесят-восемьдесят лет. – Уно смотрел на Артрира, слушавшего его с огромным вниманием. – Некоторые, самые отчаянные эксперты предполагают, что наблюдение за границами можно сохранить до предельно минимального, потому что функцию наблюдателей начали исполнять очень странные посланники. Знакомо ли вам такое событие? – Возможно, магистр, если у вас вдруг найдется время, а также желание не пить беспробудно после не очень желанной встречи, а порыться в архивах, вы найдете легкомысленное описание путешествий между Вальдораном и, к примеру, Таниго. Необходимости в пограничном контроле не было никакой, сущая формальность. Все исполнялось без участия людей в особых станциях. И этот контроль был до удивления надежным. – То, что в старовальдийском называлось «колдовством»? – отрешенно бросил Уно. Он рассеянно гладил подушечки пальцев и не стремился смотреть на Артрира. Тот вздохнул. – Мы знаем современные иностранные языки подчас куда лучше древних диалектов собственного. Можем ли мы с абсолютной надежностью установить, что значили слова два, три, четыре века назад, а тем более ранее? Уверены ли мы, что используем древние слова в верном контексте? Удачи вам, магистр, во встрече, которой вы жаждали, а теперь не можете избежать. – Лучшего вам времени с самым беспокойным учеником из возможных. – Уно склонил голову и отключился. В ожидании следующих посланников Уно решил поправить настроение чашкой кофе. Он отправился в кухню, обменялся легкомысленными фразами с двумя инспекторами, налил кофе в небольшой кофейник, поставил его на поднос, долго выбирал чашку из нескольких рядов совершенно одинаковых, наконец поставил одну рядом с кофейником и положил в розетку несколько печений. Словно мироздание подслушало его тайное, скрываемое прежде всего от него самого желание: коллеги один за другим удивлялись, что Уно решил воспользоваться общей кухней («кофе закончился, и чужие печенья всегда вкуснее», – отшучивался он), жаждали поделиться соображениями, предполагая самые невероятные объяснения, словно в ожидании, что он полусерьезно предложит нечто куда более невероятное, или просто спрашивали о семье или рассказывали о своей. Иными словами, когда Уно добрался до своего кабинета, кофе безнадежно остыл. Проверив сообщения, посмотрев новости, поделав вид, что изучает документы, Уно растер лицо ладонями и выдохнул. Затем он обхватил кофейник обеими ладонями и представил, что кофе в нем становится теплее – горячее. Через пару минут он отвел ладони, несколько раз сжал и разжал кулаки и шумно выдохнул. Затем собрался с духом и налил напиток в чашку, потом – поднес чашку к губам и отпил. Почти сразу Уно выплюнул кофе, вскочил и прижал ладонь к губам – отпить почти кипевший кофе было так себе удовольствием. Через пару минут он, медленными глотками пивший прохладную воду, с подозрением косился на стол. Он не мог разглядеть на нем ничего подозрительного, разве что если расфокусировать взгляд, то кофейник окутывали странные петли. Образовывавшие же их нити угадывались в стенах, но тут Уно мог ошибаться, потому что очень сильно хотел увидеть их. При этом Уно не сомневался, что не они, так нечто подобное, что он сам себе представлял в наиболее объяснимой форме, соответствующей при этом словесным образам, используемым в старых документах, на которые он натыкался в архивах или которые ему своенравно подсовывала сеть. Уно на подкашивавшихся ногах добрался до стола и опустился на стул, долго глядел перед собой, время от времени дотрагиваясь до кофейника – не чтобы подогреть его снова, а чтобы убедиться, что он все еще горяч. Наконец он налил себе кофе и открыл верхний ящик стола, в котором держал запертыми бумагу и карандаши. Несколько вопросов он уже сформулировал, но этого было мало – Уно нуждался в стратегии. Ему казалось, что он почти нащупал возможные подходы, но затем случилась беседа с Артриром, и Уно снова оказался на начальной позиции. Самым большим заблуждением было предполагать, что бесконечные интервью или публичные обращения Константа, интервью якобы близких к нему людей, даже Теодоры имели на самом деле хоть что-то общее с ним. Его общественная личность представляла собой не самую приятную сущность; допросы людей, служивших в непосредственной близости, описывали человека, отличавшегося от общественной личности – скорее это был все тот же малоприятный, надменный, отстраненный, а вдобавок еще и слабохарактерный и боязливый человек. Артрир, очевидно, знал его с иной стороны и предупреждал, что Констант полон сюрпризов. А подумав – все же Констант не был чужд определенной смелости: окунуться в мир сверхъестественного, о котором, к тому же, не существует надежных, достоверных знаний, да еще оказаться в силах противостоять им и даже ограничивать их влияние многого стоило. Артрир отзывался о Константе со снисходительностью, которой и следовало ожидать от ученого его уровня, говорившего о студенте в первом семестре, но Уно не мог не слышать и иных интонаций: Артрир наверняка имел представление о силах, которыми учился управлять Констант, и о мощи противодействия, и сам факт того, что юнец до сих пол не был раздавлен, уничтожен, если не вызывал в нем уважение, то хотя бы подпитывал любопытство. После бесконечно долгих минут, в которые Уно рисовал и перечеркивал схемы, испещрял их непонятными знаками, которые сам не понял бы спустя два часа, он все же признал, что не в силах придумать ничего вразумительного. Пару приемлемых планов он подготовил, худо-бедно четко обозначил пункты, на которых желал бы задержаться и к которым намеревался подвести Константа, как бы тот ни пытался увильнуть; при этом Уно подозревал, что сама присяга, которую они повторяли, когда Констант был провозглашен императором, и в более кратком виде повторили, когда он вошел в полный возраст, не позволит ему действовать в полной мере свободно. Как именно обойти ее, чтобы получить ответы на свои вопросы, Уно не знал – и был уверен, что совета ему получить не от кого. В использовании старомодной натуральной бумаги был небольшой недостаток – ее можно было использовать только один раз. Еще один огромный – уничтожить ее можно было с огромным трудом. Съесть разве что, хмыкнул Уно. Или превратить в печенье. Но получится ли у него колдовство такого уровня сложности, он сомневаться. В его кабинете и, наверное, по всей прокуратуре едва ли найдется один объект, пригодный для уничтожения бумаги; даже если и имелся – попытка получить к нему доступ и использование по назначению вызовут очень большой интерес. Уно сложил исписанные листы в стопку и долго смотрел на них. Возникновение листов бумаги рядом с трупами в полностью изолированных комнатах было необъяснимо для них, привыкших пользоваться экранами – наручными, настенными, переносными. Некоторые модели мало отличались от листа плотной бумаги и использовались для чтения журналов или книг; человек, проведший всю свою жизнь в современном мире, мог бы взять их и для того, чтобы прочитать письмо или написать его – функционал предполагал и такие варианты применения. А если для кого-то, жившего в мире, не предполагавшем такого технологического развития, такие экраны казались именно что бумагой? А если этот некто обладал бы, к тому же, бесконечными возможностями, был способен преобразовать материю по своему усмотрению? Если бы этот кто-то был рожден и получил образование или подготовку в мире, где именно такие возможности были нечто совершенно нормальным? Если и бумага, лежавшая на столе перед ним, могла преобразоваться из такого вот однородного материала в иной посредством физико-химических процессов, напоминавших воздействие высоких температур? Уно положил руки на листы бумаги и представил, как они истончаются донельзя, темнеют, чернеют и рассыпаются в пыль. Главное, чтобы температура не повышалась: сеть безопасности могла бы отреагировать на это самым нежелательным для Уно образом. Он поднял руки, долго смотрел на стол перед собой, затем измельчил пепел еще сильнее и растер его в ладонях. Вымыть руки ничего не стоило, и даже ноги почти не подводили. Разве что спина была мокрой, а сердце билось так, что, казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. Когда Эль заглянула к нему в кабинет незадолго до договоренного времени, Уно внимательно изучал письма – те из них, которые следственным группам удалось сфотографировать. О составе исходного материала можно было судить только опосредованно, на основании аналогичных образцов, но Уно сомневался, что совпадения были стопроцентными. Все же, иронично напоминал он себе, общество, к которому он имел гордость причислять себя, развивалось в совершенно ином направлении. – Магистр, вы же не думаете, что ваш свидетель просветит вас насчет появления этой бумаги? – спросила она, некоторое время недоуменно глядя на главный экран. – Я думаю, он не имеет ни малейшего представления, – ответил Уно, вставая. Эль сунула руки в карман брюк и склонила голову к плечу. – Мне был бы крайне интересен ход ваших мыслей, шеф, – произнесла она после некоторого замешательства. – Я даже почти уверен, что наш свидетель пользуется, если пользуется, совершенно иной бумагой иного производителя. Выполняет же он какие-то церемониальные функции, подписывает что-то. И так далее. Иными словами, это не было бы нечто новое для него. Но он наверняка не писал бы эти пространные послания на бумаге. В смысле не чернилами на ней. Ни в коем случае. Он бы воспользовался экраном, как любой из нас. Эль засмеялась. – Объяснением был бы загадочный рукав времени, благодаря которому некто из прошлого попадает сюда, видит, как обращаются с Константом тут, негодует, уничтожает пару людей, до которых может дотянуться, и исчезает, – предложила она. – Отчего же из прошлого? – поднял брови Уно. – И отчего времени? Эль отступила на шаг назад. – Это невероятно, Северина, я знаю, – пожал плечами Уно и покачал головой. – Не лучше ли было расследовать обычный незамысловатый заговор против священников провинциального храма? Неортодоксальные религии, связи с этими неоураническими церквями откуда-нибудь с запада, сомнительные финансовые потоки из офшора, каналы с контрабандой и чем угодно подобным, двадцать восемь томов, сотни часов допросов и в конце концов вполне вменяемая схема преступления с потенциальной благодарностью от Храма. – Мечта просто, – пробормотала Эль. Уно пожал плечами, затем знаком указал ей закрыть дверь. Она выполнила распоряжение и подошла к столу. – Подозреваю, мои рисовальные таланты хороши только при поддержке Сети, – предупредил Уно, раскладывая на столе два огромных листа бумаги. – Ваши нежные отношения с такими старомодными средствами производства вызывают у меня серьезные подозрения, магистр, – подозрительно прищурилась Эль. – Что-то мне подсказывает, что так или иначе, но наши личные экраны будут изолированы, – легко откликнулся тот. Сама беспечность, которую Уно старательно изображал, обозначала куда больше, чем если бы он пытался облечь в слова мысли, бурлившие в его голове, и эмоции, переполнявшие его грудь. – Я попытался сформулировать пару гипотез, где именно будет проходить встреча, – он развел руками. – Предположительно уровни, информацию я взял из архивов. – Уно указал большим пальцем в сторону архивных бункеров прокуратуры. – Хорошо иметь ваши допуски, – подняла брови Эль. – Мне придется поломать голову над удовлетворительным объяснением результатов, к которым привело меня изучение этих исторических документов, – печально признался Уно. – И не очень завидно обладать вашим положением, – согласилась она. – Виртуальные схемы примерно соответствуют этим чертежам, изменения соответствуют сведениям о значительных конструктивных преобразованиях в Башне, бла-бла. И мне отчего-то кажется, что ничто не будет соответствовать действительности. – Он поднял голову. – Вы можете отказаться. Эль сначала недоуменно смотрела на него, затем выпрямилась и медленно подняла подбородок. – Магистр, я делала все возможное, чтобы заслужить ваше уважение. Я даже всерьез обсуждала самые сумасшедшие гипотезы, которыми вы развлекались, чтобы сохранить гибкость ума, придумывала самые сумасшедшие возражения, чтобы проверить действенные гипотезы на прочность. И это – ваша благодарность?! – Я должен был сказать это, – невозмутимо пояснил Уно. – Кофе? Эль отступила назад и сурово кивнула головой. Ее глаза все еще метали молнии, но она была более неспособна на гневные тирады. Уно запрограммировал две чашки кофе и пододвинул корзинку с печеньем на середину стола. Вслед за ней он достал три листа бумаги – бледно-голубой, многократно восстановленной, отвратительно гладкой на ощупь. На этих листах он написал вопросы, более-менее соответствовавшие стандартной процедуре. Даже если Эль удивилась таким мерам предосторожности, она не подала вида. – И насчет возможности блокировать… Уно тут же пододвинул к ней карандаш. Эль долго смотрела на него, затем покосилась через стену на главный экран – он показывал статистику преступлений по департаментам. Эль долго смотрела на левое предплечье Уно, на котором не было личного экрана, затем подняла взгляд. Он указал пальцем на ящик стола. Эль хмыкнула и добавила пару вопросов. Уно смотрел через плечо, согласно кивал, затем обошел стол и уселся в кресло. Эль подняла на него голову и пожала плечами – он слабо улыбнулся и указал глазами на розетку с печеньем. К ее удивлению, Уно не настаивал, чтобы она избавилась от личного экрана, более того – достал свой и прижал к предплечью, посидел немного, читая сообщения, хотя мог все их вызвать на главный экран, хмыкнул и спросил Эль о планах на выходные. Она с готовностью ответила, что собирается попытать свои силы в новом центре досуга с невероятными препятствиями для скалолазания, а затем хочет побывать в совершенно замечательном ресторанчике, который буквально позавчера открыла ее приятельница. Уно оживился и даже сохранил адрес, потребовал от нее отчета в понедельник. Он не скрывал, и Эль не комментировала, взгляда, регулярно обращаемого на главный экран. Наконец он встал. – Пойдем? – только и сказал он, складывая бумагу, и пряча ее во внутренний карман. Эль кашлянула, и Уно протянул пару листов и ей.