Враг коленопреклоненный-2

Констант неплохо помнил, как шумны могли быть стойла, в которых обитали ящеры. Он помнил, и как пусты они бывали, когда большинство из ящеров отправлялось на полеты, и эту тишину и пустоту предпочел бы. Но чего он никак не ожидал, так это такого оглушительного треска и гвалта и того, как тесны они могли казаться. – Они огромны, не правда ли, ваше величество?! – радостно воскликнул Эмиран и подошел к ближайшему стойлу. В нем едва помещался огромный ящер – он лежал на спине, положив голову на стену, и шея его была выгнута под невероятным углом, крылья были хитро сложены, но все же им было слишком мало места, и при этом ящер радостно скалился. Констант собрался с духом и сделал несколько шагов в направлении к стойлу. Ему совершенно не хотелось показывать гвардейцам и конюшим, что им овладел страх; и все же это чувство одолевало им тем сильнее, чем ближе Констант заставлял себя приближаться к ящерам. Эмиран довольно засмеялся и похлопал ящера по голове, затем ухватил за зубы и потягал за челюсть. Констант решился было опуститься в обмороке – Эмиран убрал руку, и почти сразу же ящер клацнул челюстями, – но выдохнул и покачал головой. – Они безобидны, ваше величество, – хитро прищурился Эмиран. По левую сторону от Константа кто-то из гвардейцев предупреждающе откашлялся. – В любом случае, для нас, – широко улыбаясь и глядя в ту сторону, уточнил Эмиран. Констант косо посмотрел на него и кисло улыбнулся. – Пойдемте дальше, ваше величество! – Сияющий от восторга Эмиран тащил Константа дальше по стойлам и рассказывал: у этого-де вторая линька за два года, у этого крылья укрепились до такой степени, что он способен взлетать с горизонта – с нулевого уровня, то есть, да еще и проделал это со всадником и пассажиром, когда была такая необходимость. Этот же, даром что такой огромный, на следующий год после коронации вылупился, а уже сравнялся с Альбором в размерах, пусть крылья еще и подводят. «Но хорош же!» – восклицал Эмиран, гладя довольно щурившегося ящера по шее. Констант вымученно улыбался и смотрел на ящера – а тот недобро щурился в ответ. Гвардейцы, что звено, сопровождавшее Константа, что Эмирана, только обреченно вздыхали, а после первых пятнадцати минут общения даже не хватались за пояса или карманы, в которых хранили амулеты. Да и что бы они успели сделать, реши ящеры напасть на Константа или Эмирана? Разве что предотвратить худшее. К счастью, ящеры вели себя, как и подобает существам, значительную часть своего естества обязанным магии: со снисхождением принимали бесцеремонное обращение Эмирана и почтительно склоняли головы перед Константом. Разве что Альбор, огромная, лоснившаяся в ярком свете стойл, самодовольно поигрывавшая мышцами тварь, снисходительно принимал грубые ласки Эмирана, при этом неодобрительно рыча, когда Констант решился приблизиться к нему. Конюшие охотно рассказывали Константу, что именно предпринимали, чтобы сохранять ящеров здоровыми и в бодром расположении духа, какие усилия вынуждены прилагать, чтобы обеспечивать им необходимый уровень тренировок, чтобы ящеры уставали. «Это непросто, ваше величество!» – повторял один за другим, а за ними и Эмиран. И все должно было звучать таким образом, чтобы уверить Константа, что именно он являлся причиной такого невероятного успеха. Он же слышал другое: не после его коронации ящеры обрели такие невероятные способности. Он помнил и другое, да и Эмиран жаловался в его присутствии как-то, что не рискует отправляться в полет на Альборе слишком часто. Полное посвящение изменило многое, но и оно никак не объясняло кое-чего, определяемого Константом даже в подавленном настроении. Особенно в нем, наверное: так же, как и ему, ящеры радовались бы Теодоре. Она была нечастым гостем в этих стойлах, и при этом ее воздействие определялось без особых усилий. Наверное, только им, думал Констант, скрещивая взгляд с Альбором, а тот скалился, словно говорил: я подчиняюсь Эмирану без оговорок, тебе – потому что должен, а Теодоре – потому что мне это приятно. Возможно, страх, не отпускавший Константа, имел своим объяснением именно это: то, что после коронации открылось ему – эта безграничная власть, мощи которой он не представлял, равно и как справляться с нею, укрощать которую учился где сам благодаря крупицам свидетельств из старых записей, а где и под наставлениями архуса Артрира, это невероятное могущество было в такой же мере доступно и его супруге. Возможно, она была куда более расположена к ним, на что они откликались. Возможно также, что ее новообретенное могущество было таким же искусственным образованием, чуждым ее естеству, что и ящеры для обычной материи, так что они узнавали некое подобие друг в друге и поэтому были более приветливы. Где Констант знал только одно: ему должны подчиняться, – Теодора была любопытна и радовалась благосклонности. Где он требовал, потому что именно этому был обучен, она с благоговением принимала расположение. В любом случае, он ощущал ее воздействие на ящеров и даже что-то вроде недовольства, что вроде эти твари должны благодарить за его присутствие, но куда охотнее принимали бы ее. Альбор был крайне недоволен, что Эмиран не собирался отправляться в полет. Он так яростно хлопал крыльями, что потоки воздуха едва не сбили Константа и гвардейцев с ног, и даже яростное: «Прекрати, скотина!» – не особо укротило его. Констант, движимый отчаянным озорством, подумал: «Теодоре не понравилось бы». Он представил ее, стоявшую поодаль, прятавшую руки в карманах, с упреком смотревшую на него – и, о чудо, Альбор лег на пол и виновато закрыл глаза. Эмиран опустился на колено рядом с ним и обхватил шею. – Благодарю вас, ваше величество, – пробормотал он. Констант кивнул и сделал несколько шагов назад. – Погода установилась отличная, дядя, – заметил он. – Замечательно подходящая для полетов и для наблюдения за ними. Вы обещали мне хороший обед. Эмиран коротко кивнул ему, похлопал напоследок Альбора по шее и направился к выходу. По пути он развлекал Константа планами о расширению стойл, о новых подходах к дрессировке ящеров, о том, что наездники не только соревновались в скорости и мастерстве поодиночке, но и пытались летать тандемами. Констант рассеянно кивал, глядя куда угодно, но не на Эмирана, не в силах заставить себя вслушиваться в его слова. Да и не обязательно было: слишком очевидны были усилия Эмирана, которые тот прилагал, чтобы отвлечь Константа от мрачных мыслей, известных только Небесам. Солнце ослепительно светило снаружи и одновременно с ног сбивал обжигающе холодный ветер. Констант застыл, подставляя лицо солнечным лучам; ему подумалось было, что можно бы создать защитный кокон и избавиться от кушака и тяжелого плаща, даже несколько схем представились и в кончиках пальцев закололо желанием что-нибудь такое создать. И одновременно мысль: своя ли это идея или что-то, навеиваемое ему Теодорой? Она-то, рожденная в совершенно других условиях, иначе соотносилась с окружающей средой, для нее необходимость постоянно находиться во дворце была обузой, ей-то подобные решения были бы вполне кстати, чтобы обмануть себя и представить, что она почти дома, а вот способен ли на такие идеи сам Констант? Так что он поежился под плащом и кивком указал Эмирану, что готов следовать за ним к тому самому замечательному ресторану с превосходной наблюдательной площадкой. К площадке можно было пройти по крытым переходам, но Эмиран выбрал прямой путь. – Отличная погода, ваше величество, вы только посмотрите, сколько людей пользуется возможностью насладиться ею на борту дирижаблей, – говорил он Константу, которому только оставалось угрюм смотреть туда, куда ему указывали. Эмиран показывал: там-де, в родовых цветах и с очень заметным гербом на боку – Ингосфы, новый дирижабль, о котором кто только не писал, но самое интересное даже не магтехнические достижения, которые якобы применили инженеры, а обстановка внутри. Если верить доносимым до Эмирана с подозрительным постоянством шепоткам, как бы не два годовых дохода рудников пошли на нее. «Новые семейные связи, не иначе», – ухмыльнувшись, откомментировал Эмиран, голосом, прищуром глаз, наклоном головы давая понять, что не рудники Ингосфов (или не только они) пошли на такое вызывающе роскошное нечто. – Готов ли он с такой же щедростью делиться своим временем с Советом? – в сторону бросил Констант. – Я охотно дал бы ответ вашему величеству, но совершенно не желаю утруждать себя и вас банальностями, – тут же отозвался Эмиран, словно ждал чего-то в этом духе. Но чтобы не казаться чрезмерно мстительным, он без промедления обратил внимание Константа еще на один дирижабль: – Очень элегантная форма, при этом дражайшая Фрея Дездар уверяла меня, что дирижабль без особых расходов способен достичь Ормо и вернуться обратно. Даже кладовые достаточно вместительны, и все это – с ничтожными ресурсами. Удивительно эффективный проект. Или вон тот, в родовых цветах Адельхардов. Лионель не имеет к нему никакого отношения, но… Констант слушал и кивал. Затем Эмиран с таким же увлечением обращал его внимание на ящеров, которых немало летало между дирижаблями. «Обычно за такие проделки можно получить по шее, – говорил Эмиран, – но до чего эти твари проворны и легки на подъем и хороши в маневрах!» Слова, подобные этим, оставляли во рту Константа ощутимый привкус горечи. Они словно смеялись ему в лицо, говорили: это не ты. Раньше этим всем был ты, раньше ты мог подойти к зеркалу, посмотреть на себя и сказать: Вальдоран обязан тебе. А теперь Констант мог только рассмеяться своему отражению и признать в очередной раз: я не имею к этому никакого отношения. К сожалению, к какому-то злорадному удовлетворению погодой невозможно было не наслаждаться. В ресторане, который немного ранее безостановочно хвалил Эмиран, для них освободили столик у окна. Далеко на горизонте Констант мог различить облака над горами; он даже попросил бинокль, чтобы рассмотреть их получше. Круг лениво двигался влево, как уверял владелец ресторана, что должно было открыть еще более великолепный вид на портовый город. – Я счастлив управлять одним из лучших мест для созерцания величия Вальдорана, ваше величество! – восклицал владелец. Констант улыбался и кивал. Теодоре нравилось здесь, думал он – был уверен – знал наверняка, потому что ее переживания отличались от его собственных. Теодора наслаждалась возможностью любоваться безграничными просторами, простиравшимися перед ней, но с особым, немного печальным настроением смотрела на север. Только сумасшедший мог предположить, что круг мог сам по себе сдвинуться таким образом, чтобы Теодора получила такую возможность; с другой стороны, это случалось слишком часто, чтобы списать это на случайность. И уж кому, как не Константу, знать, на что способна магия Вальдоров, которой Теодора обладала в той же полноте, что и сам он. – … представить … проявившего удивительные способности… – говорил Эмиран. В его голосе начинали угадываться раздраженные ноты; Констант посмотрел на него, заметил фигуру рядом, поднял голову, заставил себя улыбнуться. – Магистр Тиами, – кивнул он. – Я встречал ваше имя в самых разных отчетах. Насколько я могу судить, ваша помощь гвардии, инженерным и магическим службам дворца признана существенной и даже выдающейся. – Для меня великая честь быть представленным вам, ваше величество, – ответил на это Тиами. Он заметно волновался, но при этом находил в себе силы говорить ровно, неторопливо, с требуемым почтением. – Прошу вас, составьте нам компанию, – кивком указав на стул, велел Констант и снова отвернулся к окну. Тиами обеспокоенно посмотрел на Эмирана. Тот хмуро сверлил взглядом ухо Константа, развлекая себя бесконечными карами, которым желал бы подвергнуть его. Выгнать на свежий воздух без плаща, капюшона и очков, например. Усадить на старый дирижабль Сиггердов с отвратительной теплоизоляцией и очень шумными винтами и отправить в Ревадию – теща как раз устраивала грандиозные празднества в честь новоизобретенного государственного праздника. Или просто подлить гадкого снадобья ему в кофе, чтобы Констант помучился животом. За последнюю мысль он, впрочем, тут же повинился: присяга дала о себе знать ощутимым покалыванием в животе. – Магистр Тиами смог заметно усовершенствовать безопасность дворца, ваше величество. За что он снискал уважение полковника Брангон. – Эмиран упрямо пытался расположить Константа к Вальтгису Тиами: приглашение на какое угодно незначительное мероприятие во дворце, исходящее от императора, обладает куда более существенным значением, чем оно же, полученное от Эмирана, да еще сопровождаемое скептическим «Надо же!» мэтрессы Балори. Констант повернулся к ним. Эмиран натянуто улыбался, но не скрывал, что очень недоволен безразличием Константа. Тиами сидел на крае стула, и представить, как напряжены ладони, которые он держал на коленях, можно было хотя бы по неестественно прямой спине и расправленным плечам. – Здесь варят чудесный кофе, магистр Тиами, – немного теплее сообщил Констант. – И вишневый пирог, который порекомендовал нам мэтр Риарг. Доставьте мне удовольствие, насладитесь этими чудесными творениями мастера. Тиами привычно начал рассыпаться в бесконечных благодарностях за возможность составить компанию Константу, но Эмиран тихо цыкнул, и он осекся на полуслове, беспомощно глядя на него. Молчание, и ничто иное, привлекло внимание Константа. – Удивительно, как вы преуспеваете в Вальдоране, будучи лишенным магии, – неожиданно заметил он. Тиами от волнения пошел пятнами. – Это является несомненным недостатком, ваше величество, но в некоторых случаях может оказаться преимуществом. Я не способен ни на какие магические предприятия, но могу хорошо анализировать магию. – Тиами шумно выдохнул и обратил на Эмирана молящий взгляд: что я должен говорить?! Констант посмотрел на него, на Эмирана и снова на Тиами. Он медленно задвигал пальцами, создавая заклинание, защищающее их от подслушивания. – Как оно действует на вас? – спросил он. Тиами сначала внимательно следил за пальцами Константа, а затем оглядывался, изучал стол, хмурил брови и сжимал-разжимал кулаки. – Я не совсем уверен, что понял суть заклинания, ваше величество. Но магия не действует на меня, – наконец признался он. – И при этом вы видите магические нити? – Нет. Я точно также неспособен и на это. Но я могу различать изменения, которые они оставляют. Констант отвернулся от него и уставился на небо. – Я, пожалуй, позову Брангон и… – он взглядом указал на Тиами. – Многое можно изменить, если приняться за дело с умом. А что за заклинание я создал сейчас? Он задвигал пальцами. Тиами следил за ними, затаив дыхание. Констант повернул к нему голову. – Ваше величество бесконечно щедры со мной, – выдавил Тиами, заламывая руки. – Вы позволяете видеть мне величайшее могущество, которое творите, просто чтобы дать мне возможность любоваться им. Констант приоткрыл рот, перевел взгляд на Эмирана, не до конца понимая, издеваются ли над ним, и если да, то Тиами или Эмиран. В конце концов, он не сделал ничего – просто создал простенькое заклинание, чтобы подогреть кофе. – Вы не манипулируете магическими нитями, вы их создаете, – благоговейно прошептал Тиами. – Я все так же не способен различать их, но как прекрасны их отражения! Констант развернулся к нему. – Вы видите их отражения? Тиами замешкался с ответом. – Я так называю их. Не уверен, что существует правильное обозначение для этих вибраций, ваше величество. Как правило, отражения от магических линий слишком слабы… вибрации, которые они оставляют… я не уверен, что могу правильно объяснить, что именно позволяет мне все же добиваться достижений в этом сложном искусстве. Но ваша магия прекрасна! – Подумать только, – пробормотал Эмиран. – Ваше высочество, прошу вас, не принимайте слишком серьезно мои нелепые слова! – взмолился Тиами, круглыми глазами глядя на задетого не на шутку Эмирана. – Ваша магия столь же прекрасна и элегантна, но все же первый Вальдор иным образом преобразует ее. – Ваша магия прекрасна и элегантна, дядя, – смиренно подтвердил Констант, с трудом оставаясь серьезным. – Мэтр Тиами – единственный, кто так считает, но не будем чрезмерно скрупулезны. – Принц Эмиран – Вальдор и обладает всей полнотой особой магии Вальдоров, – совершенно смятенный, попытался пояснить Тиами. – Принц Эмиран – Вальдор, в этом нет никаких сомнений, – подтвердил Констант, прилагавший все более значительные усилия, чтобы не засмеяться. Эмиран закрыл глаза и помассировал висок. – А об этом что вы думаете? – Констант провел по ложке пальцем и пододвинул ее Вальгису Тиами. Тот долго смотрел на нее и наконец сказал: – А отчего вы не преобразуете металл до конца? Парой часов позже Эмиран, простившийся с Вальтгисом Тиами до вечера, стоял перед дверью в кабинет Константа. Мира Хильденот смотрела на него, ожидая краткого сигнала, подтверждавшего его готовность. Она совершенно не обязана была это делать, более того, обладай она хотя бы малой толикой злопамятности, именно так и поступила бы: Эмиран крайне редко бывал приятным посетителем. С другой стороны, она и к нему питала теплые чувства, а лизоблюд так и воспел материнское начало в них. Впрочем, Эмиран вскинул подбородок и бросил на нее свирепый взгляд. Мира Хильденот постучала и вошла, затем открыла дверь полностью, позволяя Эмирану войти. Закрыв за ним дверь, она хмыкнула и пошла к своему столу. «Кто бы это ни был, он хорошо сбил с него спесь», – не без торжества подумала она. Едва ли Констант оценивал поведение в таких же понятиях – он был задумчив, заинтересован новым знакомством, обезоружен удивительной бесхитростностью Вальтгиса Тиами, обращенной на Эмирана (и это невозможно было не заметить даже человеку слепому и невнимательному). Впрочем, и на него Тиами смотрел с подкупающим благоговением, осыпал восторгами и бесконечно благодарил за возможность находиться в компании столь великих людей. Одновременно – с такой же простотой он делал замечания о способностях Константа, невероятно точных для человека, впервые общавшегося с ним так близко. – Я все же недооценивал его, – немногим позже признавался Эмиран. – Он способен различать магию Вальдоров и даже наслаждаться ею, дядя. Это неудивительно для жрецов, но никак не для простолюдинов. – Он из Тиэмов. Ничего простолюдинского в нем нет, – возразил Эмиран. Впрочем, он сделал это без привычного апломба. – Для не-жрецов и не-Вальдоров, – согласно уточнил Констант. – Что еще он способен заметить? Они провели немного времени за обсуждением способностей Вальтгиса Тиами, которые проистекали из отсутствия некоторых способностей – от отсутствия самого «органа», отвечавшего за эти способности. И наконец Констант произнес фразу, которую Эмиран так ждал, но с условием, которого страшился: – Я хотел бы более близко познакомиться с ним. Если у него будет желание, он может посмотреть спектакль в театре Иды Элирис в нашей ложе. – Театр Иды – это отвратительная идея, Констант. Тот только пожал плечами, говоря всем видом: я не настаиваю. С другой стороны, на ее способность молчать можно было положиться. Если, разумеется, пообещать, что она первая узнает, у кого Эмиран закажет одежду для Тиами для его первого бала во дворце. Так что Эмиран склонил голову, всем видом говоря: из двух зол мы извлечем двойную выгоду назло нашим врагам. Магистр Уно с трудом подавил желание поежиться, когда кабина подъемника остановилась. Необходимость общаться со жрецами вообще воспринималась им как обременение, от которого он бы с легкостью отказался; увы, быть одним из следователей инквизиции и полностью оградить себя при этом от общения со жрецами не получалось в принципе. При Ариане, отце Константа, это выходило, пусть не полностью: Храм увлекся политикой, инквизиция аккуратно избавлялась от его власти и перенимала случаи, мало связанные с открытым или кажущимся противостоянием Храму; когда же венец оказался на голове его единственного сына, прокуратура вообще, а инквизиция в особенности была вынуждена сотрудничать очень тесно. Чего только не происходило в те благословенные времена, и даже на удивление лишенные обычного высокомерия жрецы оказывали полную поддержку, хотя высшие и демонстрировали привычную надменность; затем что прокуратура, что храм занимались своими делами и обменивались сведениями, только когда избежать общения полностью бывало невозможно. Кажется, следовало вновь готовиться к сотрудничеству. На площадке Уно поджидали Дедрик и еще трое жрецов с двумя рогами на воротнике. – Магистр Уно, – склонив голову, отстраненно произнес он. – Светлейший брат. – Уно растянул губы в улыбке, скользнул по нему взглядом и осмотрел младших жрецов. Двое из них встали по обе стороны от него, третий – за правым плечом Дедрика и изучал его, словно прикидывал, как хватать и нести в алтарный зал. Дедрик молча вел его по коридорам; Уно оставалось одно – изучать его спину. Смотреть по сторонам смысла не было, прикидывать пути побега ради развлечения ли, умственного упражнения смысла не было никакого: сбежать постороннему из Храма невозможно, еще и окажешься на плохом счету у начальства, которому враждовать с Храмом не желалось совсем. Пытаться затеять разговор с Дедриком на абстрактные темы едва ли вышло бы: наверняка бросил бы пару односложных ответов через плечо, так что самый нечувствительный человек понял бы, что следует придержать язык. И кроме того, как Уно ни прикидывал, как они с Мондаларом ни обсуждали – уже перед тем, как Уно следовало направляться к подъемникам, – им не удалось согласовать внятную стратегию. Семирогая сидела в кресле; на столике перед нею стоял чайник, две розетки с печеньем и две чашки – в стоявшей перед ней оставалось немного чая. Уно склонился в глубоком поклоне, поприветствовал ее и поблагодарил, когда она указала на кресло перед нею. Дедрик подлил ей чай, поставил чайник, поклонился Семирогой и ушел. – Хорош ли был путь наверх, магистр? – вежливо спросила Семирогая и указала ему на чайник. – Мягок, быстр, очень приятен, пресветлая. – Уно выдержал ее взгляд две секунды, затем с прежней мягкой улыбкой взялся за чайник. Взялся за чашку, поднес к губам, осторожно втянул аромат, прикрыл глаза. Первые пятнадцать минут они провели за необременительной беседой, словно были давними родственниками, хорошо относившимися друг к другу, не видевшимися много лет, знающими, что вскоре снова расстанутся на долгий срок, но совершенно не тяготившихся этим. Хорошие отношения не значили тесной связи, необходимость быть вежливым не исключала возможности получать удовольствие от общения; более того, Уно даже начинал подумывать, что Семирогая почти искренне получала удовольствие от разговора и совершенно не пыталась искать в словах Уно второго смысла, а также не вкладывала дополнительные значения в свои. – В Вальдоране установилась замечательная погода, магистр, – сказала она и медленно подняла на Уно взгляд. На губах Семирогой все так же мерцала вежливая улыбка, с которой только что она выслушивала анекдоты Уно и рассказывала собственные. Только взгляд стал не в пример тяжелее; Уно непроизвольно подумал, что живи они во времена первых Вальдоров, Семирогая с похожей улыбкой могла бы отдать распоряжение о казни Уно или об исключении нескольких провинций из упоминания в молитвенном цикле. Часто одной угрозы хватало, чтобы взбунтовавшаяся провинция на брюхе ползла под карающую длань Храма, а через него – Вальдора. Тогда, в далеком прошлом Храм, а с ним и Вальдор очень хорошо знал, что за могущество даруют Семь Небес живущим под Ними. – Не так давно о таких чудесных солнечных днях можно было только мечтать, – согласно склонил голову Уно и поставил на стол чашку. – Его величество был слишком погружен в собственные переживания? – Его величество? – уточнила Семирогая, не сводя с него немигающего взгляда. Уно почувствовал, что на его шее начинает выступать испарина. – Его величество, – подтвердил он. – На его голову был возложен венец, освященный Храмом по воле Семи Небес. Не об этом ли беспрерывно звучат молитвы в Храме? Он единственный может обращаться к благодати Небес напрямую, насколько я помню. – Его величество действительно был слишком поглощен собственными переживаниями. – Семирогая медленно опустила чашку на стол и откинулась назад. – И поэтому он упустил некоторые вещи из виду. – Могу ли я толковать ваши слова таким образом, благословенная, что род Вальдоров определенно продолжится? – поднял брови Уно. Она в ответ лишь пожала плечами. – Подобные знания никоим образом не относятся к кругу ваших профессиональных интересов, магистр. С другой стороны, круг ваших профессиональных интересов крайне широк. Много ли у вас работы сейчас? – К счастью или сожалению, пресветлая, много, но ничего выдающегося, что требовало бы тесного сотрудничества инквизиции и Храма. – У вас много работы, и при этом вас интересуют не очень опасные книги? – Семирогая усмехнулась. – Не очень опасные и не так чтобы очень интересные. – Уно покачал головой и поднял на нее взгляд. – Они не противоречат напрямую учению Храма и не оспаривают убеждения современной науки. Их можно принять за плод нездорового воображения, если желаете, или отнестись серьезно. Все так. – И при этом вы считаете их существование настолько опасным, что желаете узнать, кто автор? – Может ли мое желание быть удовлетворено вами, пресветлая? Семирогая пристально смотрела на него. По спине Уно потек холодный пот: она могла сделать с ним что угодно – в Храме, ее владениях, она, носящая тиару с семью рогами, прошедшая все ступени посвящения, наверняка имеющая доступ к тайным знаниям, сокрытым в библиотеке высших жрецов. Ей для этого даже не было необходимости щелкать пальцами – просто подумать, и Уно скрючится от боли. Или он придумывает себе это безграничное могущество, которым всего лишь несколько столетиями ранее гордился Храм к крайнему недовольству тогдашних Вальдоров? – Если только мои подозрения могут удовлетворить ваше желание, магистр Уно, – медленно ответила Семирогая, внимательно изучая его. – И, кажется, мои подозрения совпадают с вашими. Мы считали… мы убедились, что нет никакой возможности, что преступник может обращаться к своим колдовским способностям. Также и инквизиция, магистр? – Я могу говорить только о моей группе, пресветлая. Да, таково наше убеждение, и мы действительно проводили разнообразную диагностику, чтобы убедиться, что преступник полностью лишился магических способностей. Многократно, пресветлая. Его охрана пристально следит за любыми изменениями, и до сих пор их наблюдения совпадают с нашими убеждениями. – Уно мягко улыбнулся, глядя ей в глаза. – Но и это известно великой сестре. Он почтительно склонил голову. – Еще бы, – без обиняков ответила Семирогая. – Я знаю все, что знает инквизиция. Они долго смотрели друг на друга, и между ними мерцало невысказанное «и многое сверх того». – И тем не менее, вы считаете, что нечто может быть объяснено исключительно способностями, которыми обладает преступник? – продолжила Семирогая. – Я не могу полностью подтвердить мои подозрения, пресветлая. – Уно пожал плечами. – Мы обращались к признанным ученым, просили их подтвердить, соответствует ли язык в этих забавных творениях кое-каким текстам Артрира, которые все же сохранились в открытом доступе. Семирогая заметно содрогнулась, услышав имя Артрира. Уно про себя ухмыльнулся и продолжил с серьезной миной: – Для условно достоверного анализа этого достаточно, а на большее мы не отважились. Это требовало бы куда более объемных текстовых образцов, а для этого следовало бы обращаться в архивы, а для этого получать разрешение от многочисленных органов, и так далее. Иными словами, наше расследование потерпело бы крах еще на этапе досудебного рассмотрения, потому что у меня нет ничего надежного, даже косвенные доказательства оказываются слишком косвенными. – Отчего же вы так упрямо занимаетесь этим? Насколько я знаю, у вас есть очень много других дел, которые так же имеют высшую степень значимости. Уно закрыл глаза. – Я боюсь оказаться в схожих с Артриром условиях, пресветлая, – честно признался он. – С другой стороны, я робко надеюсь, что вы с благоволением отнесетесь к моей открытости. Он ждал. После долгого молчания Семирогая кивнула. – Именно потому, что я не могу объяснить появление книг, которые я не могу не приписывать Артриру… уж не знаю, согласны ли вы со мной или нет… Уно ждал реакции от нее. Считала ли и она, что эти книги мог написать только он? Семирогая усмехнулась и кивнула. – … не могу объяснить их появление привычным способом. То расследование, которое столь убедительно показало всем нам, каких высот мы можем достичь, сотрудничая, пресветлая – что за невероятное время было. Что за удивительные меры приходилось принимать. До сих пор Высокий город полон маяков, которые мы совершенствовали тогда. И многие наши разработки применяются до сих пор и работают. Но я категорически не желаю повторения того времени. – Никто не желает, магистр, – кивнула Семирогая. – И именно этого я боюсь. Либо я не слишком внимательно смотрю, либо я смотрю куда-то не туда. Семирогая подалась вперед. – Магистр, вашей самоуверенности можно только позавидовать. – Она криво усмехнулась и поджала губы, изучая его. – Вы – передо мной – говорите, что не способны подтвердить, что все – все – туннели, установленные между нашим миром и некими иными, перестали существовать. – Мы обнаружили только то, что мы обнаружили. И только потому, что мы получали помощь из самого невероятного источника, пресветлая. Без него мы слепы и беспомощны. Семирогая подняла брови: имел ли Уно в виду Артрира или Константа, не имело значения. Насколько он преуменьшал собственную беспомощность, тоже не слишком влияло на заявление Уно о том, что положение, которое они сейчас обсуждали, могло ухудшиться самым непредсказуемым образом. – Я не могу объяснить появление этих книг в издательстве иначе, чем сверхъестественным образом. И в этом не может не быть замешан Артрир. – И вы уверены, что он признается вам. – Нет, – Уно тихо засмеялся. – Он не признается. Или, если ему будет чрезвычайно скучно – отчего нет. Куда важнее другое, пресветлая. Он ли имеет отношение к этому или кто-то другой. «Кто-то другой» могло значить кого угодно. Еще одного колдуна, способного получить огромную силу, убивая людей, к примеру. Или еще одного Артрира, коль скоро архус Финниан Артрир, знакомый им и существовавший в этом мире в плоти, по утверждениям многочисленных свидетелей, был беспомощен и бессилен. – Семь Небес благословляют, научая радоваться малым вещам, – тихо произнесла Семирогая. – Семь Небес проклинают, открывая безграничность всего сущего. Уно подумал, что умение радоваться простым вещам может сойти и за проклятье: чего стоило Семи Небесам лишить несчастного этих самых простых вещей? И насколько несчастен Артрир, познавший безграничность всех просторов? Насколько несчастен сам Уно, видевший многие миры? Насколько несчастен Констант Вальдор? И они снова пили чай; Семирогая требовала, чтобы Уно попробовал то печенье или другое, делилась способами заваривать чай, жаловалась, что невозможно купить хорошее вино, потому что все виноделы как один сговорились ссылаться на прошлые месяцы с дрянной погодой. Уно вздыхал или кивал в подтверждение ее слов, но признавался себе: если они расстанутся на несколько лет, он нисколько не будет скучать по этой встрече. Он не понимал, сколько он рассказал ей, не желая, не замечая этого: Семирогая наверняка запоминала каждое его слово, жест, движение, чтобы потом решить, принять ли его мнение, что угроза по-прежнему – или вновь – велика, или просто воспользоваться возможностью, чтобы отомстить Артриру, когда-то давным-давно осмелившемуся выступить против Храма и до сих пор не изменившего своих взглядов. – Ваша преданность делу восхищает меня, магистр, – как бы между прочим, призналась Семирогая. – Вы готовы на далекий путь, чтобы задать пару вопросов, на которые можете не получить никаких ответов. – Следует ли считать путь в Храм далеким, пресветлая? – весело уточнил Уно. Она засмеялась, признавая, что поняла его намек: он и от нее не получил прямых ответов. – Мы сократим его, магистр. Мэтр Мондалар получит от меня письмо, в котором я сообщу о своем мнении. Уно поклонился ей. Семирогая помолчала немного, затем достала из внутреннего кармана робы небольшую шкатулку и поставила ее в центре стола. – Это не доставляет мне особого восторга. – Она помолчала немного, переплела пальцы, нахмурилась, словно разглядела нечто не очень обнадеживающее на костяшках. – Храм обладал всей полнотой магического могущества, открыто наслаждался ею, и Вальдоры один за другим находили поводы для открытой вражды. Они бывали успешны, они – Вальдоры. Но каждый раз они останавливались, не достигая этой цели – уничтожить Храм полностью, потому что не такова была воля Небес. Многократно нам даровались возможности уничтожить их, но и во главе Храма каждый раз стоял некто, не сошедший с ума до такой степени, чтобы решиться на это. Иначе Вальдоран перестал бы существовать, что бы мы ни думали о Вальдорах. Мы обращаемся к той же магии, но делаем это разными способами, и если такова воля старших, то Вальдоры и Храм отлично дополняют друг друга. Этот род насчитывает много столетий, а уж сколько у него ветвей, знает наверняка только его глава. Ни в ком из нас не течет кровь Вальдоров, но посвящение в жрецы дарует нам благодать понимать могущество и проклятье Вальдоров. Вы удивлены, что я говорю это вам, но вы и сами додумались до этого. Семирогая подалась вперед и чуть подвинула коробочку к Уно. – Мы можем определить магию Вальдоров. Вы, магистр, обладаете замечательным мастерством, но все же лишены некоторых возможностей. Хотите вы этого или нет, находите ли вы этот разговор обременительным или считаете его полезным, выйдете ли вы отсюда на дрожащих ногах или в сердцах обзовете меня старой дурой, но вы едва ли будете отрицать, что вашего ума, вашей прозорливости недостаточно, чтобы убедиться, что преступник лишен всей магии. В том числе и той, которая делает Константа Вальдора… – Она помолчала немного и добавила тише и очень выразительно: – И не только его… могущественнейшим колдуном современности. Которая делает даже посредственного Эмирана Вальдора выдающимся. Которая позволила Финниану Артриру стать архусом в считанные десятилетия. Это должно помочь вам. Уно медленно взял коробочку и посмотрел на нее. Семирогая взглядом указала ему: открой. Уно подчинился. Долго изучал амулет, затем медленно усмехнулся и покачал головой. – Невероятная работа, пресветлая. Исключительная, – благоговейно прошептал он и поднял на нее глаза. – Мастерство, создавшее этот амулет, превосходит все мои представления. Остается только дождаться возможности проверить его. В комнату вошел Дедрик, поклонился Семирогой и застыл в ожидании распоряжений. При этом Уно был уверен, что Семирогая не сделала ничего, чтобы позвать его. – Все ли происшествия случаются в Высоком городе, магистр? – спросила она. Уно покачал головой. – Мы получаем сведения о неких странных событиях в самых разных провинциях. Ничего чрезмерно необычного, но этот загадочный писатель не гнушается издательствами далеко за пределами Высокого города. Все еще в границах Вальдорана, осмелюсь уточнить. – Иными словами, в нем точно так же течет кровь Вальдоров? Уно пожал плечами. – Я поостерегусь делать скороспешные выводы, пресветлая. Она согласно кивнула. – Спокойной ночи, магистр. Да пребудет с вами благословение Небес. Он низко поклонился ей. Когда он выпрямился, Дедрик стоял у двери и глядел прямо перед собой. По его лицу можно было прочитать только одно: представитель прокуратуры, считающий, что способен постичь тайны мира, мог вызывать у него, жреца, только одно чувство – жалость. Путь к подъемнику оказался куда короче; Дедрик и три двурогих жреца молчали, Уно не пытался вызывать их на разговоры, потому что был погружен в мысли, которые вертелись вокруг одного – пытается ли Семирогая справиться с чем-то или предотвратить? Теодора, кажется, не была беременна, но не связано покровительственное отношение к ней Семирогой с некими измененными обстоятельствами, которые уравнивали ее в способностях с рожденным Вальдором? Кому Вальдоран может быть обязан хорошей погодой? Чье могущество охраняет границы Вальдорана, если Констант в очередной раз пребывает в угнетенном состоянии? Уно почти не удивился, увидев, что в окнах кухни горел свет. Он аккуратно закрыл за собой дверь и опустился на скамью. Нито появился почти сразу. – И надолго вы вернулись? Когда за вами приедут? – сурово спросил он. – Кто именно? – вяло полюбопытствовал Уно. Он сидел с закрытыми глазами, вытянув ноги и бессильно опустив руки. Следовало бы скинуть пальто и сапоги, собрать последние силы и отправиться в спальню. Да хотя бы до кухни добраться, чтобы под привычное брюзжание Нито порадоваться, что вернулся домой жив и здоров и даже без преследования и каких-либо иных приключений. И на все Уно отвечал себе: немного погодя, пожалуйста. – Да кто. Вот у кого были, те и отдадут распоряжение. Виданное ли дело, прикрываться работой, чтобы читать разные гадости! – Кто еще знает, что за гадости я читаю? – встрепенувшись, спросил Уно. – Откуда мне знать! – плаксиво ответил Нито. – Я вообще последний человек, чтобы хоть что-то узнать. Вот, приготовил суп по древним вальдерийским рецептам, почитал, что случилось и что случится, форму вам опять же погладил, и жду снова. Форма-то ваша не сама собой становится чистой и не колдовством остается пригодной, когда вы ее и туда, и сюда, и спать в ней, и по всяким подвалам лазить. Мне никто ничего не сообщает, никто не думает, что я тут один совсем. А ну как окажусь вообще и навсегда один? И куда мне? Кто меня, старика, возьмет, чтобы хотя бы на кухне хлопотал? – Ты был дома? – Не все ведь время! Или вы думаете, что вся еда сама зарождается? А если я, к примеру, попрошу мясника мясо прямиком сюда доставить, так кто же может быть уверен, что он мне хороший кусок отложит и вышлет? – Кто-то посторонний приходил? – Куда? Вместо ответа Уно уставился на него. – И когда уходил, улица была пустая, и когда приходил. Ничего не тронуто и не сдвинуто. А если вы думаете, что этот ваш… в новой куртке… приходил, так ему-то чего в такую рань? Нито ушел, вернулся со скамейкой и, покряхтывая уселся на нее. – Это же надо, опять в сапогах сутки за сутками таскаетесь, на что они похожи-то! Опять мне ночь не спать, чистить их, чтобы ранним утром вы могли в приличной обуви на свою службу отправляться… – нараспев брюзжал он, стягивая с Уно сапоги и обувая его в домашнюю обувь. – Скажи-ка, старый хрен, не ходит ли кто из… – Уно вздохнул и почтительно возвел глаза к потолку. Нито последовал его примеру, но если судить по тому, как блуждал его взгляд, он был скорее обеспокоен новыми трещинами на потолке, чем туманными намеками хозяина. – В театр, к примеру. Или на выставки. Или кому она из людей искусства покровительствует. – Да своей северянке больше всего. – Нито поднялся, старательно кряхтя, убрал скамейку и отнес сапоги Уно в комнату под лестницу. – Уж и такие выставки она открывает, и сякие. Альбомы издает. Хорошие альбомы, хозяин, не спорю. Интересные. Картины тоже очень хорошо продаются. И опять же не только ее величество на них смотрит на закат, а и его величество думает о западных границах. – Что, так прямо картина и подписана? «Император думает о западных границах»? – О чем-то же он думает на картине. И смотрит на запад, – огрызнулся Нито. – Иными словами не только в своих комнатах сидит? – Кто?! – Нито застыл посреди прихожей. – Ее величество?! Она столько времени проводит вне своих комнат, что ничего удивительного, что в наследниках до сих пор ходит этот… – Он осекся, благоговейно возвел глаза горе́ (причем если судить по напряженности позы, думал в это время совсем не о трещинах на потолке, а прикидывал, сколько лет проведет в застенках за государственную измену, если Уно разозлится и донесет на него) и продолжил: – Его высочество. Уно хмыкнул и покачал головой. Соблазн спросить старика о магических способностях Теодоры был слишком велик, причем если Нито чего-то не знал, то наверняка приложил бы все усилия, чтобы узнать. С учетом его упрямства – преуспел бы наверняка, но это привлекло бы слишком много внимания к его дому и к самому Нито. С другой стороны, какое-то объяснение у вопросов, интересовавших Уно немногим ранее, все же существовало, и в качестве рабочей гипотезы некий странный ритуал, открывавший Теодоре доступ к магии, равный возможностям Вальдоров, был не хуже и не лучше других. В спальне Уно поколебался между желанием закрыть глаза и проспать двадцать часов без пробуждения и зудом в пальцах, требовавшим записать все соображения. Любопытство победило, и он потянулся за блокнотом и начал набрасывать возможные схемы. Где-то на севере архус Финниан Артрир устало щурился восходящему солнцу. Его тело снова болело, словно в очередной раз его пропустили через мясорубку, глаза с трудом воспринимали доступные обычному человеку цвета рассветного неба, облаков и солнца на нем, а кожу обжигал мороз. Дом за его спиной спал, два охранника стояли по обе стороны от него, сидевшего обмякнув в инвалидном кресле, и пытались не дремать. В груди постепенно гасло блаженное упоение от путешествий в места, недоступные для восприятия простому человеку. Архус Артрир жаждал возможности наслаждаться магическим всевластием, которое было доступно ему несколько десятилетий назад – он тогда считался ученым, в этом качестве мог позволить себе разнообразные эксперименты, не всякий из которых был бы сочтен допустимым, соответствующим законодательству и устоявшимся нормам морали. С другой стороны, Артрир наслаждался сейчас возможностью сосуществовать в совершенно ином мире, открывавшем ему очень похожих, но отличных от окружающих его сейчас людей. Где-то совсем не там Финниан Артрир, не менее трех четвертей своей жизни проведший в инвалидном кресле и почти убедивший себя, что практически не испытывает никаких сожалений из-за этого и почти не встречает препятствий, устало закрыл глаза и отдал мысленный приказ домашнему компьютеру сохранить и закрыть файл с последними записями. И где-то в полусотне километров от него – скорее меньше, чем больше – император из рода Вальдоров, Констант, сын Ариана, стоял у панорамного окна и смотрел на погружающийся в ночь город. Сколько хватало взгляда – а комната находилась на высоте в четыре километра – город был полон огней и движения. Если поднять взгляд, то до горизонта и дальше Вальдоран покрывало толстое полотно облаков, лишавшее возможности любоваться бесконечностью неба, так что даже самым изощренным астрономам невозможно было следить за орбитальными станциями, телескопами и спутниками. «Когда-то даже с горизонта можно было следить за движением звезд, – думал Констант. – Когда-то не только из Храма можно было следить за восходом и закатом солнца». – Готовы ли вы, ваше величество? – пропела, не проговорила Теодора. Констант обернулся к ней и улыбнулся. Она, привычно одетая в плотный шелк, в платье с огромным, восхитительным, привлекательным декольте, томно улыбнулась к нему и протянула руку. Констант взял ее и улыбнулся в ответ. Он ощущал присутствие дюжины гвардейцев рядом – каждого из них по отдельности, и Теодору, ее мысли и настроение. Кажется, она искренне радовалась возможности провести вечер с ним. Кажется, рядом с ними не было места никому третьему. Констант поднес ее руку к губам и легко коснулся ее. – Я рад, что вы щедро делитесь со мной вашим настроением, ваше величество, – произнес он, отпуская ее руку. – Я рада, что вы щедро делитесь со мной вашим временем, ваше величество, – тут же откликнулась она. На левом предплечье Теодоры отсутствовал экран – его заменил браслет из белого золота с изумрудами. Теодора поправила шаль, повела плечами, удовлетворенно улыбнулась, потому что Констант затаил дыхание, следя за ее движениями, и положила руку ему на предплечье. – Пойдемте, ваше величество, – прошептала она. Констант послушно кивнул и скользнул взглядом по гвардейцам. Капитан Бруно, возглавлявший дюжину его охранников, без усилий сохранял невозмутимое выражение лица, но его правая бровь чуть приподнялась, выражая то ли одобрение, то ли насмешку. Путь к лифту был знаком каждому из них. Огромные пространства – что переход к нему, что широчайшие коридоры, ведшие к площадке перед ним. Пропускные пункты – чтобы рассредоточивать толпы и препятствовать проникновению потенциальных преступников. Сами кабины, которые могли сойти за палубы дирижаблей, обладали всевозможным комфортом, что не было удивительно, если учитывать пожелания богатейших людей Вальдорана совершать любые, в том числе и кратчайшие путешествия с максимальными удобствами. Констант стоял в центре. Теодора льнула к нему. Отчего она молчала, могли ответить только Семь Небес: кажется, она переживала то же, что и Констант, – странное, необъяснимое беспокойство, для которого, казалось, не существовало причин. И оно же передалось капитану Бруно: он поправил наручный экран, огляделся, на взгляд определяя, насколько готовы остальные одиннадцать гвардейцев к любым приключениям, ввел код, вызывавший на экран видео с камер кабины и на площадках, мимо которых они сейчас опускались. Оснований для беспокойства не было, и все же Констант смаковал картины с авариями лифтов, террористическими актами и диверсиями. Из-за этого искажались и изображения на экране Бруно – и сам он отлично понимал, отчего это случалось. Он смотрел то на двери, то на Константа, а тот стоял с застывшим взглядом и казался то ли перепугавшимся до столбняка, то ли смакующим возможность пережить нечто неординарное. Теодора обеими руками ухватилась за его предплечье и молчала. Кабина лифта остановилась, двое гвардейцев тут же встали перед ней. – Ваше величество, мы прибыли, – ровно произнес Бруно. – Благодарю вас, – прошептал Констант глядя на него – сквозь него. Он положил руку на спину Теодоре и легко подтолкнул ее к двери. Тут же он обнял ее за плечо и прижал к себе. – Случались ли еще несчастные случаи в гвардии в последнее время, капитан? – негромко спросил он у Бруно, оказавшегося в полутора метрах от него. – Нет, ваше величество. Не в последние семь месяцев, – ответил Бруно, пытаясь распределить внимание равномерно между методичным изучением окружения и словами Константа. – Ни в казармах, ни вне? – продолжал Констант. – Нет, ваше величество. Констант замолчал. Они наконец добрались до служебного хода в театре. И только тогда Констант спросил: – Значит, гвардия наконец перестала считать меня ни на что не годным? Бруно застыл, затем огляделся, надеясь, что этого вопроса не слышал никто, кроме него. К счастью, остальные его сослуживцы были заняты тем, чтобы обеспечить Константу и Теодоре беспрепятственный вход. – Гвардия никогда не считала ваше величество ни на что не годным, – процедил он, оказавшись на несколько мгновений рядом с Константом. – Конечно, – миролюбиво ответил тот. Красноречивее выразить свое неверие словам Бруно не могла, наверное, даже его мать. Ему не оставалось ничего, кроме как хмыкнуть и переключить внимание на звено гвардейцев. И снова это ощущение: они – часть чего-то куда большего, значительного, управляемого чем-то – кем-то, обладающим невероятными способностями. Можно было сколько угодно раз закатывать глаза, наблюдая за тем, как Констант вежливо отклоняет заигрывания директора, главных режиссеров театра и ведущих артистов, но одно оставалось очевидным: Констант управлялся с людьми куда проворнее, чем можно было доверить ему. И Теодора льнула к нему куда плотнее, чем можно было ожидать, если опираться на слухи об их отношениях. Бруно стоял за спиной Константа, а тот сидел в кресле в глубине ложи и, кажется, не очень старательно делал вид, что наслаждался спектаклем. Бруно, неожиданно для себя, вынужден был раз за разом проигрывать в голове сценарии атак на лифт, захвата нескольких десятков этажей Башни, диверсии самого разного толка и что угодно еще. С трудом, но он достигал успеха, вот только не успевал вытирать усиленно потевшие ладони. Теодора на несколько минут оставила их. Констант развернулся к Бруно. – А если кто-то решит воспользоваться дирижаблем? – спросил он. – Стекла и стены Башни выдержат внутреннее воздействие взрывчатых веществ мощностью в два десятка килотонн. Ни один дирижабль не способен доставить к стенам высотного здания подобного груза. Охранные патрули вокруг нее не пропустят такого груза, ваше величество. Констант долго смотрел на него. – Могу ли я узнать, насколько серьезно следует отнестись к этим воображаемым опасностям, ваше величество? – спросил Бруно. – Это совершенно несерьезно, капитан, – смиренно ответил Констант. – Но это было бы по крайней мере нескучно. Вам нравится спектакль? – Я совершенно не слежу за ним, – честно ответил Бруно и виновато улыбнулся. – Вы счастливец, – после смешка откликнулся Констант. – А мне придется отвечать на расспросы моей драгоценной Теодоры. «За этой пьеской совершенно не стоит следить», – добавил он про себя. Его голос, раздавшийся в сознании Бруно, заставил чаще биться сердце, пытавшееся справиться с опасностью, которой Бруно ранее не представлял.