Контроль

Если бы главной ошибке жизни давали кодовое название, его бы носила имя Мидории Изуку. Ошибка номер два значилась бы как «мои наивные детские мечты о героике», и просто поразительно, как обе эти проблемы встретились в один момент и решили швырнуть его представление о порядочности на самое темное дно. Так глубоко, что Шинсо может позабыть об их существовании. — Черт, Мидория, прости, я не… я не хотел, — он извиняется почти в отчаянии, но в словах объективно ни грамма искренности, потому что причуду он не убирает и даже не ослабляет. И он хотел. Он, черт возьми, сам хотел взять его под контроль — только так работает его причуда. Живот скручивает спазмом. Первый день течки всегда самый неприятный по ощущениям, а если сидишь на подавителях, то еще и болезненный, но Изуку пахнет хвойным лесом и порошком от свежей футболки, и Хитоши от этого только хуже. Ноги совсем слабеют, и вся кровь приливает к паху, чтоб этот альфа с его запахом был неладен. Мидории стоило бы просто не попадаться на глаза. Просто. Не. Попадаться. Хитоши с ума бы сошел за эти дни, выбесил бы всех, кто решил с ним заобщаться, потому что сам необоснованно взбешен во время течки, но он никого бы не подавил своей причудой. Никого, кроме Мидории Изуку, но, надо же, ему попался именно он. Шинсо чувствует себя мерзким. Все, что он сейчас делает, это причина, по которой его ненавидят люди: он использует свою причуду далеко не в геройских целях и делает это насильно, и самое страшное, что ему… нравится. Боже, он просто ужасен. Его состояние не должно быть ему оправданием, нужно просто освободить человека от контроля и бежать в свою комнату так быстро, как он только умеет, но вместо этого он стоит, словно вросший в пол, и невероятными усилиями заставляет себя думать о математике. Он знает, что случится, если отпустит ход своих мыслей. В конце концов, альфа с самой сильной силовой причудой уже стоит перед ним на коленях. «Дерьмо, — думает Шинсо, когда разглядывает чужую шею и кадык, дергающийся под кожей, когда Мидория сглатывает слюну, — дерьмо, — когда понимает, что он одновременно обожает и ненавидит спортивные майки, открывающие накаченные руки и плечи. Ненавидит Изуку за то, что тот за пару лет вымахал из мелкого милого пацана в широкоплечего альфу, благо, все еще миловидный. С ума сходит от того, как послушно он держит руки ладонями вниз на своих крепких бедрах, словно ожидает выговор, — дерьмо». Мидория кладет широкие ладони на его бедра. — Думать о математике! — Шинсо даже не замечает, как рявкает это вслух. Глаза Мидории все такие же стеклянные, а значит все, что он делает, он делает по велению омеги. Хитоши упускает ход собственных мыслей, черт. Шинсо готов утопиться в собственном стыде. Он даже не в состоянии уследить, когда его разум отдает такие команды — это выходит так же естественно и легко, как дышать. Это, конечно, потрясающе, когда люди выполняют твои желания, стоит им только оформиться в твоей черепной коробке, но сейчас Хитоши предпочел бы заменить это умение на способность выражать приказы словами через рот. Так он хотя бы смог бы сдержаться. Мидория распутывает бантик из шнурков на его домашних штанах. Пытается это сделать целых три раза, пока до Хитоши не доходит, что при таком сильном контроле он не в состоянии вспомнить, как развязывать узлы, и причуду приходится ослабить. Шинсо гуляет по тонкому льду. С людьми характера Мидории Изуку такие причуды лучше использовать на полную или не использовать вовсе. У альфы грубые руки в шрамах и мозолях, но нежные касания. Шинсо настолько вставляет от этих контрастов, что он позорно для самого себя начинает обильно течь. Обычно при приеме подавителей смазка выделяется не сильно, и это можно пережить. Правда, обычно Шинсо не заставляет своей причудой горячих альф отсосать ему на общей кухне общежития в три часа ночи, куда изначально пришел за чаем. К слову о чае, он стынет. У Изуку сухие губы. Мокрый язык. Прекрасный мокрый язык, движения которого Шинсо имеет счастье чувствовать своей кожей. Когда пахнущий хвойным лесом альфа вылизывает дорожку волос внизу живота, Шинсо отстраненно думает, что ему стоило бы побриться. Спасибо, что мылся не так давно. Изуку издает что-то, похожее на низкое мурчание, и Шинсо так пугается, что невольно стискивает руками столешницу, в которую упирается поясницей, и едва не ослабляет причуду. Может, все же ослабляет, потому что его грубо вытряхивают из штанов и хватка на бедре слишком жесткая, и когда Хитоши все же удается взять себя в руки и усилить контроль до такой степени, что альфа безвольно замирает на месте, он лишь думает, как бы кто-нибудь не вздумал зайти сейчас, как он за чаем минут десять назад. Хотя должен думать о том, как оттолкнуть альфу, надеть штаны и вспомнить навыки завязывания бантиков. Шинсо позволяет продолжать. Возвращает альфе контроль настолько мелкими порциями, что даже выглядит трусом, — на самом деле, так оно и есть. Изуку прижимается тесно и кусает кожу чуть выше паха. Это больше больно и неприятно для чувствительного омежьего тела во время течки, но когда он это делает, невольно задевает щекой стоящий член, и Шинсо чувствует себя законченным извращенцем. Он не может закрыть глаза, — хотя хочет, иначе, чувствуется, сгорит — не может оторвать взгляд и даже не моргает. Никогда не думал, что ему может понравиться водить собственным членом по чужому лицу, но вот мы здесь. — Подожди, — он вцепляется в чужие волосы так сильно, что будь у Изуку возможность пожаловаться, он наверняка бы это сделал. Мидория послушно замирает и медленно возвращает свои руки на колени. Дышит глубоко и тяжко. Хороший, хороший мальчик. Блестящая от смазки головка упирается в усыпанную веснушками, как небо звездами, щеку, и Шинсо очень, очень осторожно движется бедрами вперед. Такая мягкая кожа. Хитоши невольно откидывает голову назад и прикрывает глаза, не прекращая движений. Жалко, он не может укутать себя запахом Изуку, потому что запах течной омеги перебивает запах альфы вне гона. Если потянуть альфу за волосы, он даже не возражает, такой большой и сильный — и такой послушный. Будь он в своем уме, тело Шинсо, наверное, пришлось бы собирать по кускам с ближайших твердых поверхностей. Омегу потряхивает, когда Изуку послушно приоткрывает губы, впуская его во влажную глубину рта. Изуку вскидывает остекленевший взгляд, стоило только Шинсо подумать, ласкает ладонями его бедра. Омега только сейчас замечает, что на кухне, вообще-то, немного прохладно. Минет — это не то, в чем герой Деку хорош, сразу же понимает Хитоши. У него уходит несколько однотипных команд, чтобы вдолбить ему «спрячь свои зубы», «открой ротик пошире», «сейчас втяни щеки», «да, да-а-а, вот так, умница», «медленней», «тц, черт, Мидория, зубы!», прежде чем выходит что-то более-менее сносное, но все равно очень приятное. Все же такие действия слишком сложные, чтобы выполнять их самостоятельно даже с ослабленной причудой, а у Шинсо мозги коротит время от времени, и он сам не то чтобы в состоянии контролировать процесс. Мидория выпускает его полностью, дышит часто и неглубоко, стараясь отдышаться. Мурашки пробегают по спине Шинсо, когда он замечает тонкую ниточку из слюны и смазки, тянущуюся к чужим губам. Изуку облизывает губы. Целует покрасневшую головку снова. Заглатывает до середины — глубже у него и не получается. Шинсо примерно представляет, что людям понадобится даже шпатель, чтобы собрать его куски, если бы Мидория что-либо соображал сейчас. Но он все равно крепко удерживает альфу за волосы, — и они мягче, чем кажутся, — и грубо толкается сам. Изуку давится, смазка и слюна хлюпают, как в каком-то порно, и этот пошлый звук — все, что сейчас может различать Шинсо, неритмично вскидывая бедра. Вот так, так хорошо, влажно, жарко, потерпи совсем немного, Изуку, он так близко... Его ноги царапают, когда дышать становится совсем невозможно, и он едва успевает вытащить, когда проваливается в приятный до дрожи по всему телу оргазм. Изуку рефлекторно прикрывает глаза, когда Шинсо кончает ему на лицо. Сперма стекает по курносому носу, — черт, — милым щекам в веснушках, — черт, — и приоткрытым губам, которые судорожно хватают прохладный воздух. Черт. Почему Хитоши раньше не замечал, что задыхающийся Изуку звучит так горячо? Омега виновато стирает белесые капли с левого глаза большим пальцем, и только потом думает, рассматривая собственные пальцы, что ему не обо что вытереть. Между ног так влажно, что все бедра мокры от естественной смазки, и это даже забавно, что Шинсо так сильно тек ради этого альфы и даже не позволил ему там коснуться. Сердце бешено колотится в грудине, и ему самому не мешало бы восстановить сбитое дыхание. Хитоши опирается дрожащей рукой о крепкое плечо и устало роняет голову. Снова прохладно. Нужно вытереть с бедер смазку, нужно натянуть штаны, помыть руки, отмыть лицо Изуку, даже заставить его самостоятельно почистить зубы и отправить спать. Шинсо, не сдерживаясь, издает жалобный и усталый звук, когда понимает, как много ему еще предстоит работы. — Шинсо, — голос хриплый, низкий и... разозленный, словно только-только ото сна, и у Хитоши от этих звуков холодеют все внутренности. — Руку с волос убери, больно. Омега несмело бросает взгляд вниз. Стоящий перед ним на коленях альфа с самой сильной силовой причудой смотрит на него зеленью своих глаз совершенно осознанно и ясно. Шинсо сглатывает. Попал.